Документ (1)(2)

Стоя на похоронах он не ощущал себя. Не мог осознать нахождения собственного тела тут, в душной толпе. Не понимал, слышит он прямо сейчас душераздирающие прощальные речи или просто непрекращающийся гул сотен прешёптывающихся голосов, потому что все слова сливались в одну комковатую вязкую кашу. Как бубнящее на фоне радио на минимальной громкости. Вроде ты слышишь, что кто-то что-то говорит, но не слушаешь, потому что слов толком не разобрать. Из чувств остался только вселенский ахуй. Такое состояние больше, чем шок, ослепляющее наповал, как вспышка световой гранаты. Не было ни этих банальных вопросов по типу «За что?» и «Почему?», не было ощущения несправедливость, не было ни тоски, ни боли, ни досады, ни отчаяния, да ни хуя не было из того, что так рьяно продвигает кино. Врут эти все режиссёры и сценаристы. И драматичного дождя тоже не было, погода была слишком ясной для этой части Нидерландов. Но, казалось бы, издевательское «ни облачка» не мозолило глаза. Потому что на пике тупого ахуя ты не отвлекаешь себя разглядыванием неба. Ещё чего придумали? Может, блять, ещё пересчитать количество завитушек на оградке участка? Поглазеть на соседние могилы? Нет, взгляд припечатан к только одному, совсем недавно установленному могильному камню. К фотографии, где он не улыбается. Смешно же быть должно, как они вообще нашли такую фотографию? Нашли. К цифрам готическим шрифтом «1997-2027». К самой очевидной фразе, которую только можно было тут оставить: «'t komt goed»… какая, сука, ирония. Но другого и быть не могло. Именно эту фразу он не уставал повторять в последние дни, часы и даже минуты. Сначала на английском, а потом, когда мозг отключался, уже на родном голандском. Как заевший магнитофон, старый такой, и только одну фразу. – Всё будет хорошо. Одноместные палаты в онкоцентре были похожи все до одной, но эта всё-таки отличалась. На стыке корпусов, на самом последнем седьмом этаже, так что вид из больших двустворчатых окон захватывал особенно красивую часть набережной. Часть широкой реки, белокаменные оградки, высокие чугунные фонари, кусочек колеса обозрения и крошечные люди внизу. Красиво. Наверное. Йост не знает, потому что с его койки видно только небо, а целенаправленно он к окнам не подходит – они слишком далеко. Его положили с витаминными капельницами дважды в день, потому что организм до того ослаб, что не мог долго передвигаться и находиться в стоячем положении. Это было трудно. Во-первых, убедить Йоста в том, что ему это нужно. Во-вторых, дождаться его очереди. В-третьих, приготовиться к тому, что тот теперь не будет ночевать дома какое-то время. Ну и цены, конечно, кусались. Лечение и так требовало достаточно денег, но ещё больше стоило оплатить палату в онкоцентре. Она была обязана быть платной, одиночной и комфортной. Потому что Том, наслышанный о том, какое иногда бывает отношение к больным в бесплатных палатах, и какие там бывают условия, настоял на том, что оплатит нормальную, где всё будет, включая лояльных и осведомлённых личных санитаров и врачей. – Твой лечащий врач активно настаивал на том, чтобы положить тебя на сохранение. Ты уверен, что всё хорошо? Сегодня понедельник, Йост уже провёл тут одну ночь. Сейчас он сидит в постели, ноги накрыты мягким белым одеялом, а по исхудавшему лицу видно, как он уже успел соскучиться по Томасу. Стоило медсестре выйти, как он заулыбался широко-широко, и выглядел невероятно трагично. Том в белом халате поверх своей обычной одежды до этого стоял в дверях, пускай ему и хотелось броситься обнимать и расцеловывать Йоста. Он тоже соскучился, даже больше. Но всё, что он позволил себе сделать, так это аккуратно сесть на край койки и тоже слабо улыбнуться. В глазах стояла тоска, но улыбался он точно искренне. – Да, не парься. Просто они что-то там себе надумали. – Они? – Ну, врачи. Йост за это время похудел ровно на 27 с половиной килограмм и выглядел страшно. Нет, он всё ещё оставался для Тома самым красивым мужчиной в мире, но было правда страшно на него смотреть. Под больничным халатом скрывались кости – не осталось ни жира, ни мышц, опухоль сожрала всё подчистую. Скулами теперь можно было резать хлеб. Волосы сильно поредели под гнётом многочисленных химиотерапий и с них полностью вымылся синий. Но неизменно оставалось его лицо. Глаза, постоянно улыбающиеся от чего-то, прекрасные морщинки у них, родинки – одна на челюсти, другая наискосок точно под нижней губой. Всё это было точно Йоста, и всё это не могла забрать даже болезнь. На это сейчас Томас открыто залюбовался. – Мне кажется, что ты кое о чём забыл. – А, да, прости. При встрече они всегда целовались. Это уже вошло в привычку и происходило неосознанно, но сейчас Том правда забыл об этом. Он мыслями был точно не здесь. То пытался самого себя убеждать, что всё образуется – обязательно образуется, да, не может ведь быть по-другому. Йост ведь всегда выкарабкивался, и в этот раз определённо выкарабкается. Он ведь такой везучий. То вспоминал все те разы, когда Йост выручал его из самых, на первый взгляд, патовых ситуаций. И вообще, вспоминал. Как летом 2025 на той веранде Йост заставил его записаться к терапевту с подозрением на депрессию, и так и остался с ним, пока не начало становиться лучше. Как они съезжались уже в начале осени и боялись бытовухи. Как эта бытовуха всё-таки пришла и, вау, никак не пошатнула их отношения. Как гуляли ночью по пляжу. Как забирали Альбино из приюта. Как много целовались в гримёрках всех городов мира. И сейчас тоже Том целует его. Осторожно, коротко. И отшатывается, как пьяный. – Ты какой-то не такой.. что случилось? Переживаешь что-ли? Да, переживает. Ужасно переживает. Но так не хочется расстраивать Йоста. Именно поэтому Томас тут же смягчается в лице, улыбается ему, и метит поцелуем на этот раз в лоб. – Нет, что ты, что ты. Просто задумался. Не бери в голову, радость моя. Гладит по щеке, еле касаясь, и Йост обмякает головой на его ладони. Этот вид трогает, кажется, все чувства разом: от нежности до ужаса. Сквозь полупрозрачные шторы бьёт яркое карамельное солнце, на котором его белые волосы делаются пшеничными, а светлые радужки играют совершенно новыми морскими оттенками. Он мило морщится, когда неугомонный солнечный зайчик угождает ему в глаза. В голове кружится только одна проблема: время идёт так быстро и только в одну сторону. Хотелось бы отпечатать себе этот момент на самой сетчатке, а потом проигрывать его снова и снова. И никогда не забыть, как утром понедельника на разбесившемся ноябрьском солнце солнечные зайчики играли на лице Йоста. Во вторник Томас не думал приходить снова, но как только проснулся, то увидел сообщение, неповторимое в своей трогательности: «Привет, как спал? Медсёстры спрашивали о тебе. Я молчу, но кажется они начинают что-то понимать, потому что я не могу перестать улыбаться, когда они произносят твоё имя. Я уже так соскучился. Когда ты приедешь в следующий раз?» Наспех умылся, натянул первое, что попалось под руку, быстро выгулял Альбино и на всех парах помчал в больницу. Он не мог терпеть, когда знал, что Йост скучает. Потому что он тоже скучает. Всегда. Скучает даже в то время, когда уже говорит с Йостом. Том был каждый раз рад его видеть, и борол в себе желание побороть улыбку. Потому что не затыкалась мысль: «этот день может стать последним». Прогнозы были слишком расплывчаты, а состояние Йоста ухудшалось слишком быстро. Он слабел и слабел, что закономерно ни хуя не утешало. Утро среды не ставило ребром вопрос о том, послать нахер все дела и поехать к Йосту, или нет. Томас уже с ночи, перед тем, как лечь спать, знал, что поедет. Когда Альбино без спросу запрыгнул на кровать и устроился у его лица, свернувшись калачиком. Он своими огромными, щенячьими голубыми глазёнками так был похож на Йоста. А ещё своей этой дурацкой манерой приходить ровно тогда, когда это больше всего нужно. Том стоял, уставившись в окно, на то, как речные волны разбиваются о камни, а Йост стоял, опираясь поясницей и руками на подоконник. Он любил гулять, но ныне был заперт тут, и довольствовался только прогулками из угла в угол под гнётом голубых больничных стен в течение получаса, пока не устанет. – Через неделю у меня день рождения. Ты же помнишь? Вдруг спрашивает он с совсем не подходящим ему лукавством. Хотя, если задуматься, то его мордашке пошло бы скотство, он и был скотом тем ещё, когда хотел. Но такой оттенок эмоции в сочетании с хитрющей улыбкой, будто он пытался подловить, не часто его посещал, если вообще когда-то это делал. – Само собой помню. Где-то внутри копошилось тревожное чувство «не доживёт». Не смотря на все попытки сохранять оптимизм, проскакивали эти гнилые мыслишки. О том, что Йост может и не встретить свой тридцатый день рождения. Это по-настоящему убивало. Четверг. В руках пакеты с тем, что неизбежно поднимет Йосту настроение. Томас чувствовал себя стереотипным советским школьником, который пришёл навещать больного товарища с авоськой, полной апельсинов. И где они только находили тогда столько апельсинов, в советский-то дефицит? Том ставит один из пакетов на тумбу рядом с койкой Йоста, а второй, – тот, что побольше, – у кровати. Йост тут же лезет смотреть, что там такое. – О, M&S! – Тише ты, я еле договорился это пронести. – Чего? – смеясь – Мне не говорили, что мне нельзя сладкое. – Можно. Но политика больницы не хочет, чтобы онкобольным тащили всякую пургу извне. Вообще это распространяется не только на них, но… Он заметил взгляд Йоста, на секунду потухший при слове «онкобольным». Этого Томас боялся больше всего. Он угасал с каждым днём с начала болезни, слабел, в последнее время чаще терял сознание. Но взгляд. Глаза его не гасли ни на секунду. Он горел, он боролся. Он верил, что встанет на ноги и всё будет хорошо. Томас не видел ни одного человека с таким же рвением к жизни, как у Йоста. Но сейчас, при, казалось бы, простой констатации факта… нет, не так. Когда Том так невзначай упомянул о его болезни, как будто это что-то само собой разумеющееся. Голубой свет моргнул. Сердце Тома тяжело ухнуло вниз. Он испугался так, будто только что моргнуло солнце за окном. Бросился на колени перед кроватью, цапнул руки Йоста в свои. Их было почти больно держать из-за того, как явно оформились костяшки и фаланги пальцев, как выступили запястья. – Прости, извини.. я не хотел так тебя называть. Я больше никогда.. Рука легко вырвалась из хватки. Это не удивительно, если учесть, что Том, когда касался Йоста теперь, серьёзно опасался сломать ему что-нибудь или оставить синяк, а потому старался никак не сжимать и не давить. Йост так медлительно прощающе потрепал его за щеку, что хотелось разрыдаться. – Ты чего, крысён? Всё нормально. Всё будет хорошо. Томас забыл, что всё будет хорошо. Трудно оставаться оптимистом, когда твой любимый человек умирает на твоих глазах. Пятница была трудной во всех отношениях. Йост не отвечал на сообщения, и Томас, как только закончил с делами на студии, поспешил к нему. Едва успел до окончания часов посещения. – Как ты меня напугал. Ты понимаешь это? Том впился в него цепким объятием, как тарантул, намертво вцепившийся добычу. Прилип губами к его макушке и отстранился только тогда, когда Йост протестующе упёрся руками ему в грудь. Тогда Томас уселся на край кровати. Заметил откровенно уставшие глаза, в которых залегли глубокие тени. – Извини. Мне трудно печатать. Руки не слушаются. – Ладно. Не тебе извиняться. Это я, дурак, сорвался ни с того ни с сего, разбудил тебя. Рука Йоста осторожно коснулась руки Тома, самыми кончиками пальцев щекотно провела по костяшкам. – Я рад, что ты меня разбудил. Я так хочу снова видеть тебя, когда просыпаюсь. А вместо этого только эти одинаковые лица и белые халаты. Я ненавижу белый цвет, знаешь… – Знаю. Йост неуверенно, на дрожащих от перенапряжения предплечьях, отталкивается от изголовья кровати и кидается к Томасу, в родное мягкое тепло его рук. Подбородок на плече, так правильно, как будто ему там всегда и было место. Только в этот момент Том разрешает себе спросить о том, что не даёт ему покоя непростительно давно. – Скажи честно, ты действительно считаешь, что всё будет хорошо, или придуриваешься, чтобы не расстраивать меня? Что говорили врачи? От этого вопроса как током насквозь пробивает, так, что Том тоже это чувствует. Но сказать правду будет себе дороже. – Врачи.. ничего они не говорят. Только кидаются своими умными словами, в которых я не шарю. Кое-как догнал, что такое мышечная дистрофия.. жопа короче. Но вроде всё ок. Только бы вес набрать обратно, или хотя бы перестать его терять. Не бери в голову короче. Ничего там не понятно, и не надо в этом разбираться. Ответ не утешал, но немного обнадёживал. Возможно и правда всё не так плохо. – Всё будет хорошо. Всё правда будет хорошо. Я не успокаиваю тебя, а пытаюсь до тебя достучаться, крысён. Чтобы ты понял. Понимаешь? – Понимаю. Суббота. Сегодня Томас пришёл поздно, позже времени посещения. Чудом договорился заплатить, чтобы его пропустили. Он нашёл Йоста бодрствующего, но безжизненно лежащего на боку с открытыми глазами, полными холода. Между коленей зажата подушка. – О, ты пришёл. Я так соскучился, крысён.. На его бледном без кровинки лице мелькает слабая-слабая улыбка, он находит силуэт Томаса одними глазами, не поворачивая головы. – Я тоже. Том на мгновение думает, что разучился дышать. Решается на вдох только тогда, когда Йост лениво переваливается на бок, наощупь поправляет подушку под головой и пытается сесть, но руки не слушаются, отчаянно дрожат и обессиливают. Он с глухим, почти неслышным мягким стуком шлёпается обратно на жёсткий больничный матрас, на спину. Том спешит к нему, усаживает и оторопело целует в лоб, и в нос, и не может удержаться расцеловывать его. Только чтобы ещё раз увидеть улыбку. На этот раз чуть шире. Большие, но теперь уже такие непривычно лёгкие руки Йоста, выработанным движением обвиваются у него вокруг шеи. – Пошли покурим? Спрашивает он вдруг виновато, так знакомо закусывая губу и строя щенячьи глазки в этом вымаливающем выражении лица. Он так делал не часто, но каждый раз, когда был устал и хотел попросить о чём-то, на что Томас точно ответит «нет». – Йост, тебе нельзя, ты же знаешь. Том бы обычно вспылил, но сейчас не как обычно. Он усаживается на край койки, которая отвечает возмущённым вскрипом. – Ну.. ну пожалуйста. Крысён, мне очень надо. Том уже готовится снова извёртываться в поисках самых ласковых и обходительных форм отказа, но приходит одно очень неприятное откровение. Оно не настигает перемученный и исполосованный переживаниями мозг постепенно, нет, оно бьёт резко, как финский нож для разделки рыбы, с характерным чавкающий хрустом резко врезающийся ему промеж глаз по самую рукоять. Откровение простое, но прямолинейное и явственное: если они сейчас не покурят, то могут уже никогда не покурить вместе. – Ладно. Вставай, покурим. – Я не могу. – Чего? От ужаса осознания к горлу подступила тошнота. Твою мать. Он действительно не может ходить. Больше не может. – Я не могу встать. Или сидеть долго. Томас только что ко своему стыду заметил, что Йост всё это время оказывается держался за него, чтобы не сползти обратно в лежачее положение и не стукнуться макушкой о деревянное изголовье кровати. И это тоже получается плохо, руки отчаянно соскальзывают с плеч Тома и не могут удержать больного тела в вертикальном положении. Ноги не находятся привычно согнутыми в коленях, а просто беспомощно валяются. Вот опять, его глаза потухли на долгие секунд пять, но этого хватило с головой. Том, сохраняя спокойствие настолько, насколько это было возможно, поправляет шаткую позу Йоста, кладёт его ноги на собственные колени, придерживает его за бок и спину чтобы не завалился – без подтекста, заботливо и стопроцентно платонически. Их лица близко-близко. Том отнимает охладевшую руку от острой лопатки Йоста и гладит его щёку, наблюдая, как из его глаз выкатываются крупные капли слёз, сначала по одной, скатываются по щекам к дрожащему подбородку. А потом ещё, и ещё. Он начинает беззвучно плакать, зажмуривается, печально хмурится. Тяжело роняет лоб на плечо Томаса. Тому тоже хочется заплакать, чувствуя это. Но ему сейчас нельзя. Как бы ему ни было плохо, Йосту хуже. Это не у Томаса умирает любимый, это Йост умирает. – Радость моя. Он скапливает всю нежность, какую только может выдоить из своего скрипучего голоса, в этой фразе. Говорит тихо, почти переходит на полушёпот. – Всё будет хорошо. Забыл? Нет. Он то как раз не забыл. В его венах с кровью громоздится ртуть жидкой стальной воли, и пыл, и нечеловеческая сила. Только она заставляет его, игнорируя боль во всём теле и то, как сильно жжёт истощённые мышцы с каждым движением, выпрямиться настолько, насколько это возможно, упираясь ладонями в напряжённые плечи Тома. – Действительно, чего это я. И вдруг у Томаса в голове не всплывает, а ярко вспыхивает воспоминание. Как когда они гуляли перед первой химиотерапией Йост говорил, что устал, и он ещё смел в шутку возразить: «Мне что, тебя понести?». Стало худо. Но сейчас, при катастрофически низком весе Йоста, его действительно можно было без труда поднять на руки. Хм.. – Знаешь.. даже если ты пока – он сделал ощутимый акцент на этом слове – не можешь ходить, то могу ходить я. И у меня есть руки, которые уж точно выдержать твою крохотную тушку. – Ну прямо уж крохотную.. Йост прибедняется ровно до того момента, как чувствует, что больше не касается кровати. Томас в самом деле встал с койки вместе с ним на руках. Вау. Впервые за минувшие два дня он видит эту палату с высоты человеческого роста, и это приятно: снова ощущать себя живым и подвижным. А ещё ощущать себя таким маленьким в сравнении с человеком, которого он ещё каких-то пару лет назад дразнил гномом. – Том, не надо, я же тяжёлый. Йост не может различить характера взгляда в подкравшихся сумерках, но чувствует напрягшуюся хватку на собственных коленях и спине. – Я вот сейчас не посмотрю, что ты болеешь, положу тебя обратно и втащу тебе. Какой нахуй тяжёлый, Кляйн? Ты буквально живой скелет. Он неприязненно съёживается и ведёт исхудавшими плечами. Том снова чувствует блядскую вину и с усилием кусает щёку изнутри. Дурак блядь, так и знал же, что не сдержится и выкинет что-то эдакое. Лучше бы вообще молчал. – Ладно, извини. Я идиот. Просто ты действительно так похудел.. Йост, я язвлю тебе только потому, что боюсь за тебя. Сильно. Я не могу по-другому. Прости меня пожалуйста. Я правда стараюсь изо всех сил, но это говно просто само. – Молчи. И поцелуй меня, я сам не могу. Томас слушается беспрекословно, наклоняет к нему голову и целует так, будто они под прицелом снайперской винтовки. Живо и тепло, не смотря на осторожность. А потом, отрываясь, идёт к окну. Сажает Йоста на широкий подоконник и открывает соседнюю форточку. Они, как никак, хотели хорошенько покурить. Когда Том утром воскресенья с душой хлопнул входной дверью онкоцентра, то не без радости заметил: «успел». Но он ещё даже не догадывался, к чему именно он успел. Если бы он только знал.. это не то, до чего хотелось бы догадаться заранее. Но ровно так же ужасно, когда это застаёт тебя врасплох. Палка о двух концах, как бы это выражение ни было лингвистически отвратительно. Весь персонал за неделю уже успел привыкнуть к Томасу, который бывал тут ежедневно. За это время он застал все смены и всех работников ресепшена, и спрашивали его только ради приличия. Все знали, к кому он, и весь центр стоял от этого на ушах. Том, до последнего не желавший позволять СМИ и массмедиа лезть в их с Йостом личную жизнь, сейчас плевать хотел на то, кто и как шептался у него за спиной, пока он минует лабиринты больничных коридоров выученным маршрутом. Пускай на языке и вертелся прогорклый вкус плетущихся тут сплетен и выдуманных интриг, ему было плевать, глубоко и прочно. На первом месте стояло шаткое благополучие Йоста, которое пока не страдало от заинтересованности медсестричек в его отношениях. – Радость моя, ты как? Том мягко впорхнул в палату, захлопывая дверь ногой. Йост лежал на спине, руки по швам, взгляд на вошедшего Томаса. – Крысёныш. Всё, что он смог сказать. Он почти не улыбнулся губами, только глаза мило сощурились. Это было уже совсем плохо. Томас подлетел к нему как обожжённый, тихонько так бухнулся на табурет рядом с кроватью и взялся трепетно за руку, совсем недавно отключённую от капельницы. Сгорбился, приложил костяшки белых пальцев губах, и так и остался сидеть. Вот теперь Йост выдавил из себя смешок, больше похожий правда на хриплый хмык, но он был. Уголки губ, мелко подрагивая, медленно поползли вверх, а потом он на мгновение так сожмурился, будто у него от этого уже заболели щёки, и перестал улыбаться. – Нормально. – Уверен? Он уже едва дышал, немного сопяще, иногда ртом. Том приложил волнующееся пальцы к запястью и не сразу нащупал пульс. – Не драматизируй так. Хотелось выть от того, как уверенно он держался, а у Томаса в течение минувшей недели пока не было ночи, в которую ему бы не хотелось напиться так, чтобы ползать. – Не драматизирую я, я просто… Я вот сейчас держу тебя за руку, и понимаю, что не смогу дальше, если у меня не будет твоей руки, понимаешь? – Понимаю. Она будет у тебя, обещаю, обязательно будет. Ты только.. ох, стой, подожди.. Ik voel me niet goed... – Чего? Йост, с тобой всё в порядке? – Ik hou van je, Thomas. Bel een dokter, ik smeek je. Bel een dokter. Het doet pijn. Ik hou van je. Он затараторил быстро-быстро, что было ему несвойственно в последние месяцы. При том заговорил на родном. Как будто его мозг отшвырнул английский язык за ненадобностью. Как будто его мозг отключался. – Твою мать. Дрожащие пальцы нашли на стене у изголовья кровати экстренную кнопку. Том не нажал её, а забарабанил по ней пальцем снова и снова, будто хотел вдавить её глубже в стену. А потом снова метнулся к Йосту. Он не хотел тратить время на поиск подходящей позы, прямо так упал на колени перед койкой. Схватил руку Йоста снова, не стесняясь сделать хватку весомее. – Йост.. Кляйн, ты меня слышишь? Пожалуйста, скажи, что да. – Ik ben bang. Ik hou van je. Да, он слышал, но как будто не понимал. Повторял одни и те же фразы на тарабарском, смысл которых Томас отчаянно пытался уловить так, будто от этого зависела его жизнь. Но нет, это хуйня, ведь сейчас от этого зависела жизнь Йоста.. так хотелось думать. И Том в это верил, не зная, что это уже конец. До последнего умолял мысленно «пожалуйста, пусть всё будет хорошо». Он же обещал Йосту, что всё будет хорошо. Получается, наврал? Нет, не наврал, всё же будет хорошо. Всё ДОЛЖНО быть хорошо. Так же не бывает… нет, это случается, но это не может случиться с ними. Смерть это же то, что бывает с другими, что остаётся в двух абзацах некролога, городских байках или сплетнях бабушки о почивших знакомых. Так свято думают всё, пока жизнь не даст просраться. Видимо, сейчас пришла очередь Томаса. В этот момент он уже не играл в благородство и не пытался размышлять по схеме «это не у меня умирает Йост, это Йост умирает». Его накрыло разом за все те разы, когда он делал так. Он натурально испугался теперь ещё и за себя, и за то, что с ним станется, когда Йоста не станет. Йоста не станет. Эта мысль приходится выстрелом ему прямо в затылок, заставляет обречённо упасть лицом в колени Йоста, накрытые больничным одеялом и заплакать, трясясь и чувствуя это живо, точно, чтобы нельзя было сказать, что это всё не с ним. Нет блядь, это с ним, и это уже происходит. Всё тело выворачивает наизнанку так, будто под кожей взрываются десятки осколочных гранат. Это больно, это действительно происходит. Это не тяжело, а невозможно осознать здесь и сейчас. – 't komt goed, 't komt goed… Речь на и без того на непонятном Томасу языке стала вдобавок ещё и не связной, но он не сомневался в значении того, что слышал. «Всё будет хорошо». Фраза, которая тянулась через все их отношения, сквозь всю медийную деятельность Йоста, на протяжении всей его болезни. Фраза, с которой начинался и которой оканчивался день Тома, без которой ему плохо спалось. Которая уже так заебала, но была так нужна. Йост в свои последние минуты не переставал гладить голову Тома. Том в свои последние минуты – так ему тогда казалось – не переставал зачем-то просить Йоста, чтобы тот остался. Глупый Томми опять за своё, видимо в его голове ещё не до конца рассыпалась эта сахарная утопия, в которой всё возможно, если только очень сильно захотеть. Йост хотел остаться, но бога нет, и никто не воспрепятствует суровости сварливой мачехи природы. Он уже проиграл, и знал это с самого начала своего ужасного мучительного конца. В его голове никогда и не было этой утопии, он не верил в своё «всё будет хорошо». Потому что рак, обнаруженный на почти терминальной стадии, не сулит ничего хорошего. Будь у него все деньги мира, он бы не смог ничего с этим сделать. А у него был только Том, который бы ради него заработал все деньги мира и даже на миллиард долларов больше, если бы это значило, что Йост останется с ним. И он был последним человеком, которого хотелось мучать своими правдивыми мыслями о сложившейся ситуации. Терзать его честными рассказами о том, как Йосту на самом деле безумно страшно, как он не хочет умирать, как он боится того, что после смерти ждёт темнота или просто бесконечное ничего. Было страшно думать, что он больше не сможет думать. Не будет ни его личности, ни его проблемного тела, ни его мыслей. Ничего. Будет только Том, который будет хранить бесконечную нежность воспоминаний о нём. – Перестань, сука, это говорить. Ты же понимаешь, что хорошо уже не будет… Йост, я же так тебя люблю. Пожалуйста, перестань убивать и меня тоже. Руки, скованные скорбью, почему-то пришедшей заранее, сжимали стремительно холодеющую ладонь Йоста до самой последней секунды. Томас нашёл совесть посмотреть Йосту в глаза, и не отрывать взгляда до тех пор, пока те не закроются. Пока обветренные губы не перестанут хрипеть о том, что всё будет хорошо. Пока свет не потухнет навсегда. Том плакал беззвучно за все их прошлые встречи, в которые он так старался не подавать виду, потому что не хотел расстраивать Йоста. А Йост тоже не подавал виду, чтобы не расстраивать Тома. Два блядских лицемера. Как это лирично. И вот, он уходит, за спиной тают кладбищенские оградки. Он не плакал, и не заплачет об этом больше. Потому что он заебался, он не может больше рыдать. Теперь его ждёт квартира, переставшая быть домом, и бедный Альбино, который не понимает, почему второго хозяина так долго нет. Он ещё щенок, но даже будь он взрослым, большим и ещё более красивым долговязым долматинцем, его маленького собачьего ума не хватило бы для того, чтобы осознать, что такое онкология, и всю жестокость этой болезни. Ему придётся просто перестать скулить и смириться со временем с тем, что добрый большерукий человек, так на него похожий, больше не придёт. Томасу придётся смириться с тем, что Альбино будет всякий раз неизбежно напоминать ему Йоста. Тогда скулить будет уже Томас.