Живи за нас обоих

      Больничная палата пахла стерильной тоской и отчаянием. Хлорка, спирт, влажная пыль, будто застывшая в воздухе. Даже шторы, будто подчинённые этой атмосфере, висели тяжело, без движения. Свет дневной лампы бил по глазам — сухо, равнодушно. Он не грел. Он резал, как скальпель.       Даже ночью здесь не было темноты — только бесконечная серость. Звук капельницы, тонкие писки монитора, шаги медсестры в коридоре — всё это складывалось в медленную, болезненную симфонию конца.       Чхве Су Бон лежал на кровати, подсоединённый к капельнице. Его тело казалось чужим — слишком легким, слишком ломким. Как будто кожа стала прозрачной, а кости — стеклянными. Сердечный монитор тикал — ровно, механически, будто время медленно, с садистским спокойствием, отмеряло остатки его жизни.       Он давно перестал считать дни. Или просто не хотел.       Бессонница стала привычкой. Иногда он засыпал на пару часов, просыпаясь в поту, с бешено стучащим сердцем — иногда от боли, иногда от паники, иногда просто так.       Но чаще — не спал вовсе.       Его пальцы дрожали, когда он подносил их к лицу. Не от холода — от ломки. Вены уже давно не хотели прощать. Последний укол — как последний глоток воздуха перед утоплением. Но после — провал, пустота, и… рвота. Иногда с кровью. Иногда с криками.       Мама видела. Она всё видела. Но молчала. Только вытирала ему лоб мокрой тряпкой. Только сжимала его ладонь — ту самую, что тянулась когда-то к шприцу, к порошку, к дну.       Сейчас её пальцы были теплее, чем его собственное тело. — Ты должен жить, — шептала она, сжимая его ладонь, тонкую, холодную, будто не его. Словно чужая рука. Словно он уже наполовину ушёл. Су Бон не отвечал. Он смотрел в окно, где за запотевшим стеклом медленно падал дождь. Хотелось закурить. Просто затянуться — сильно, жадно. Или вмазаться снова. Всё равно же. Всё равно. — Донор найдётся, — повторила она, чуть громче, чуть отчаяннее. — Я верю. — Не стоит, — хрипло ответил он, наконец, почти шепотом. — Может, так даже лучше. Мама замерла. Её рука дрогнула. — Не смей. Не смей так говорить. Он усмехнулся. Губы треснули, и по подбородку скатилась капля крови. — А что? Я... всё просрал. Жизнь, здоровье.. — он выдохнул. Глубоко. Прерывисто. — Убил всё. Даже себя. Мама хотела сказать что-то — что-то простое, материнское, — но слова застряли у неё в горле. Она только наклонилась, прижала его ладонь к щеке. — Ты у меня остался один. Ты всё, что у меня есть. Су Бон сжал зубы. Он не мог смотреть на неё. Не мог видеть эти круги под глазами, седину, которая появилась за последний год. Всё из-за него. — Прости, мам. Я… не хотел так. — Тогда живи, — прошептала она. — Пожалуйста. Ради меня. Ради себя. Ради друзей.       Он вздрогнул. «Ради друзей» — эти два слова кольнули как игла.       Он не ответил. Лишь снова отвернулся к окну. Смотрел, как дождь стекает по стеклу, как пульсирует линия на мониторе. Сердце било. Пока ещё било. Но он чувствовал: внутри него всё уже мёртвое. Пустое. Он выдохнул. Глубоко. Где-то там, среди капель, ему померещился силуэт — такой знакомый, такой чужой теперь. Нам Гю. И в горле застрял ком, от которого не избавлялись ни шприцы, ни таблетки. Живи. Да как?

***

— У тебя столько друзей, — шепнула медсестра, снимая показания с прибора. Голос её был мягким, почти извиняющимся, как будто она понимала, что слова — это последнее, что может хоть как-то согреть. — Столько людей приходит. Это… трогательно, правда. Су Бон медленно повернул голову к ней. Глаза — полуприкрытые, усталые, будто в них разом вливали бессонные ночи, горсть таблеток и слишком много мыслей, от которых не было спасения. Он хмыкнул. Не радостно. Не иронично. Просто… как мог. — Ага, — сказал он, губы почти не шевелились. — Только не тот, кого я когда-то считал своим лучшим другом.       Медсестра застыла на секунду, вопрос повис в воздухе. Она хотела спросить, кто это — но передумала. Взгляд Су Бона стал стеклянным, почти враждебным. Он не хотел, чтобы она знала. Никто не должен был знать.       Нам Гю.       Имя всплыло в сознании, как осколок льда в кипятке. Обожгло, а потом растворилось — быстро, но с болью. Гю был с ним всюду. Во всём. На каждой старой фотке в телефоне. В каждом сне, где они просто сидели рядом, как раньше, на крыше, болтая ни о чём, делясь наушниками, выкуривая по пол сигареты, чтобы потом спорить, кому доставшаяся половина вкуснее. Гю был тем, кого Су Бон защищал в школьных драках — с кулаками, со злостью, потому что "не трожь моего". Тем, с кем ржал до слёз, кто первым подсовывал ему воду, когда тот напивался до беспамятства. Тем, кто, не говоря ни слова, знал — всё плохо, и просто был рядом.       И тем, кто однажды — предательски, мерзко, непоправимо — влюбился в него.       Квартира Су Бона была такой же, как и всегда — немного хаотичной, с запахом старых сигарет и дешёвого кофе. Балконная дверь открыта настежь, тёплый воздух колышет шторы. С улицы доносится далёкий лай собаки и чьи-то голоса, будто из другого мира. Они сидели на полу. Спина к спине. Бросали чипсы в потолок и спорили, чья очередь будет вытирать крошки. Пепельница между ними — переполненная. Плэйлист играет вполголоса, какая-то старая R\&B композиция, на которой Су Бон настаивал, потому что «ностальгия же, блин». — Ты дебил, — усмехнулся Су Бон, кидая подушку в Нам Гю. — Это ты проиграл спор, я буду лежать как король. Нам Гю не отвечал. Просто сидел, смотрел в одну точку. Редко, но бывали такие моменты — когда он вдруг замолкал, будто боролся с чем-то внутри себя. — Эй, ты чё там, завис? — лениво повернул голову Су Бон, прищурился. — Снова в космос улетел? Пауза. Неловкая. Чуть затянутая. — Су Бон, — выдохнул Нам Гю. Голос дрожал еле заметно. — Я давно хотел сказать… Су Бон нахмурился. — Ты чего, серьёзный такой стал. Опять проблемы с родителями? Или тебе баба мозги парит? — Нет. Это не про них. Он медленно перевёл взгляд на Су Бона. Глаза были влажные, блестели. Но не от слёз. От страха. — Я, чёрт… — он сжал кулаки. — Я влюбился. — Ну наконец-то! — рассмеялся Су Бон, хлопнув его по плечу. — Так, давай выкладывай, кто она? Я её знаю? Это та, с книжного? — Су. — Нам Гю не улыбался. — А? — Это… ты. Всё вокруг будто замерло. Су Бон уставился на него. Моргнул. И в первый момент — просто не понял. Он даже хмыкнул. — Чё? — Я в тебя. Понимаешь? Уже давно. Теперь молчал он. Комната как будто сжалась, стала меньше, тише. Даже музыка в колонке, казалось, сбилась. — Это… блядь, ты прикалываешься? — Су Бон отшатнулся. Сердце застучало. Неровно. Странно. — Ты чё, гонишь? — Нет. — Не не не… стой, СТОЙ, — он вскочил на ноги. — Ты чё, гомик, что ли?! Нам Гю не ответил. Просто посмотрел на него. Без оправданий. Без жалости к себе. Только боль в глазах. Голая, тихая, честная. — СУКА, — рявкнул Су Бон, — ты… ты чё, ко мне… всё это время?! Фу, блядь. Ты ёбнутый? Нам Гю медленно поднялся. Не защищался. Не спорил. Только сказал: — Я не хотел. Просто… не смог это больше держать. Мне не нужно ничего. Ни взаимности, ни шанса. Я просто хотел, чтобы ты знал. — Иди нахуй, понял? — заорал Су Бон. — Педик чёртов! Сука! Он схватил первую попавшуюся вещь — пустую бутылку — и швырнул об стену. Та разлетелась. Нам Гю вздрогнул. Но не двинулся. — Ты мне братом был, а ты… ты всё это — по-другому видел?! — Я всё равно любил тебя как друга, — прошептал Гю. — Это не отменяется. — Заткнись! Просто… заткнись. Тишина. Долгая. Густая. Су Бон тяжело дышал, будто после драки. Лицо красное, глаза бешеные. Нам Гю молча кивнул. Поднял куртку с пола. И ушёл. Без дверного хлопка. Без "прости". Без "прощай". Су Бон стоял, как оглушённый. В голове — гул. А потом — пустота. Такая, которую ничем не залипишь. Ни сигаретой, ни шуткой, ни сексом. Он сполз на пол, сжал руками голову. — Ëбанный гомик, — прошептал. А потом — ещё тише: — Чëрт бы тебя побрал.. И всё.       Мир сломался в одну секунду. Всё, что казалось вечным, братским, крепким — рухнуло под этим признанием, как старое здание от подрыва фундамента. Он тогда не сдержался.       Он плевался ядом. Плевался, потому что не знал, как справиться. Потому что стало слишком близко. Слишком страшно. Он боялся — и потому бил. Словами, отталкиванием, презрением. Бил, пока тот не ушёл. Молча. Без истерик. Просто исчез.       Разрушил всё. Дружбу. Себя. После этого началась та самая чёрная трещина, откуда уже не было дороги обратно.       Сначала — просто выпить. Чтобы не думать. Потом — покурить. Чтобы забыть. Потом — вмазаться. Чтобы не чувствовать ничего вообще.       И каждый раз он обещал себе, что это последний раз. Что с завтрашнего дня — всё по-другому.       А на утро — ломка. Паника. Дрожь в пальцах. Отражение в зеркале, которого он не узнавал.       Когда сердце начало сдавать — он почти обрадовался. "Скоро всё", — думал он. — "Наконец".       Но не всё. Мама нашла деньги. Побежала по врачам. Взяла вторую, третью, пятую смену.       Ночами сидела у него в палате, держала за руку, гладила по волосам, как в детстве. А он — лежал, как жалкий обломок когда-то дерзкого, вечно шумного парня, у которого была куча баб и чувство юмора на грани фола. Теперь он не мог смеяться. Только хрипел. Только молчал.       Он снова повернулся к окну. Тишина в палате — та самая, что выжирает изнутри. Нам Гю не приходил. И правильно. Он не должен. После всего — как он мог бы? Су Бон сам выгнал его. Сам сжёг мосты. Он закрыл глаза.       А внутри — всё равно видел его лицо. Тихое. Сдержанное. С этим дурацким спокойствием, за которым скрывалось слишком много.       Сердце дёрнулось. Электрод запищал. Он медленно выдохнул. Жизнь — под капельницей. А он — под руинами себя самого.       Когда дверь палаты скрипнула, он не сразу повернулся. Даже не шевельнулся. Глаза были прикованы к окну, к безжизненному пейзажу, к уродливому зданию напротив, которое всегда раздражало своей унылой геометрией.       Он думал — опять кто-то из этих. Очередной знакомый. Очередной старый друг, который принесёт фрукты, поставит их на тумбочку, сделает вид, что не замечает, как он худой и бледный, и в тысячный раз скажет:

— Держись.

— Всё будет хорошо.

— Мы с тобой.

Блядь. Кто с кем?       Су Бон больше не верил ни одному слову. Он слишком хорошо знал, как легко люди врут, чтобы самим не было неловко.       Он приготовился к очередной фальшивой улыбке, к автоматическому кивку, к натянутому «спасибо». Но всё пошло не по плану.       В воздухе — что-то изменилось. Он почувствовал это ещё до того, как повернул голову. Будто палата сжалась. Стало прохладнее. Ровно на пару градусов. И потом он увидел: Нам Гю.       Стоял в дверях. Не заходил. Просто стоял.       Тихо. Слишком тихо. Руки в карманах. Плечи опущены. Как чужой. Как призрак. Су Бон сразу отвёл взгляд. Первый. Как трус. Как тот, кто не простил — и не был прощён. — Чего пришёл? — спросил хрипло. Без эмоций. Сухо. Как будто увидел соседа, а не человека, который знал его до костей. — Попрощаться, — ответил Нам Гю, так же спокойно. Никакой дрожи. Никакой драмы. Только в голосе — лёгкая усталость. Глухая, как будто он шёл к этой двери очень, очень долго. — Мог бы и не приходить, — буркнул Су Бон, уставившись в потолок. — Но пришёл, — мягко. Тишина. Та самая, которая не уютная. Не мирная. А ломкая, острая, как стекло между пальцами. Су Бон ненавидел её. Но не мог прервать. Он не смотрел на Гю. Просто слушал, как тот дышит. Слишком спокойно, слишком ровно. Су Бон вдруг осознал, что помнит его дыхание. Узнаёт. Даже спустя всё это время. — Что, — фыркнул он, — пришёл убедиться, что я действительно сдыхаю? Полюбоваться? Типа «справедливость восторжествовала»? — Нет, — тихо. — Тогда зачем? — Я же сказал. Попрощаться. Су Бон сжал зубы. Сердце кольнуло. Монитор пикнул чуть быстрее. — Сопливый момент, — буркнул он. — Ты бы ещё розы принёс. Или балладу какую включил. Только не вздумай проситься обнять меня, Гю. Не надо этого цирка. Нам Гю чуть приподнял бровь. Улыбки не было. Только взгляд — твёрдый, печальный. — Я и не прошусь. Су Бон хотел разозлиться. Но злость не поднималась. Только холод внутри. Как лёд по рёбрам. — Ты, блядь, опоздал. Мне уже похрен. Доноров нет. Ждать нечего. — Есть, — сказал Нам Гю, будто вскользь. Су Бон резко повернулся. — Что? — Твоя мама сказала. Я слышал, она говорила. Донор нашёлся. Что-то в груди будто дрогнуло. Су Бон не успел среагировать — лицо само выдало растерянность. На секунду. Он быстро отвёл глаза, прикрыл веко, чтобы спрятать облегчение. Он не хотел, чтобы Гю это видел. Не он. — Ну. Поздравь меня тогда, — буркнул он. — Я рад, — кивнул Нам Гю. И добавил, после короткой паузы: — Я правда рад, что ты будешь жить. Су Бон хмыкнул. Горло пересохло. Он хотел сказать: «Жаль, ты сам не подох» — но язык не повернулся. Всё звучало фальшиво внутри головы. Все обидные фразы, которые он привык метать в него, теперь казались... усталыми. — Я уезжаю, — тихо сказал Нам Гю. — Отлично. Подальше. — Навсегда. Су Бон замолчал. Долго. Не потому что не было слов. А потому что слишком много. И ни одно из них не подходило. — Не думаю, что ты захочешь меня видеть, — добавил Гю. — Но я… хотел увидеть тебя. Просто один раз. Перед тем, как исчезну. И снова — пауза. Тишина. Неприятная, неловкая, как между чужими людьми. Су Бон взглянул на него. Прямо. Первый раз за всё это время. И понял — он не знает, кто стоит перед ним. Это уже не тот Нам Гю. Не тот мальчишка с мягкими глазами, который всегда прикрывал его спину. Это человек, которого он однажды сломал. Который всё ещё стоял. Но по-другому. — Разрешишь один вопрос? — тихо. Су Бон пожал плечами. — Можно… прощальный поцелуй? Мир снова застыл. Момент — как разрыв. Пауза между вдохом и выдохом. — Ты, блядь, ебанулся? — выдохнул Су Бон. — Возможно. — Это... — он зарычал почти. — Это всё такая хуйня, Гю. Драма, блядь. Ты думаешь, я… — он споткнулся на полуслове. Нам Гю не ответил. Только подошёл ближе. Медленно. Без угрозы. Без давления. — Серьёзно?.. — прошептал Су Бон, но уже тише. И, как-то бессильно, откинулся назад на подушку. — Да пошёл ты. Делай, что хочешь. Нам Гю шагнул ближе. Су Бон не шевелился. Только смотрел на него снизу вверх — с тем самым взглядом, который раньше значил «давай, только попробуй». Сейчас в нём было что-то другое. Защитная маска злости уже не сидела так плотно. Щека дрогнула. Гю сел на край кровати, будто боялся, что она сломается от его присутствия. Скользнул взглядом по его лицу — похудевшему, побледневшему, но всё так же наглому, упрямому, живому. — Я не буду торопиться, — тихо сказал он. — Но и не задержусь. Су Бон хмыкнул. — Ты ведёшь себя, как будто я не человек, а музейный экспонат. «Не трогать руками, но можно попрощаться». — Ты для меня больше, чем экспонат, — почти шепотом. — Ты был целым миром. Су Бон усмехнулся, но в этой усмешке не было яда. Только горечь. — Бред. — Возможно, — кивнул Нам Гю. — Но ты хотя бы раз дай мне побыть в нём... даже если на секунду. Он медленно потянулся вперёд, почти боясь. Ладони дрожали. В глазах — бесконечная тишина. Он не хотел слёз. Только прикосновения. Последнего. Су Бон не двинулся. Не сказал ни «да», ни «нет». Просто закрыл глаза. Как будто хотел притвориться, что всё это — не с ним. Не сейчас. Не здесь. И тогда их губы встретились.       Осторожно. Несмело. Не было страсти, не было настойчивости. Был только страх. Что всё закончится слишком быстро. И что уже не повторится никогда.       Поцелуй был нежным, будто Гю просил прощения каждым миллиметром касания. Как будто хотел влить в него всё, что не смог сказать за те годы — сдержанные взгляды, прикосновения, которые прятал за дружбой, ночи, когда не мог заснуть от тоски.       Су Бон не отвечал — сначала. Но потом чуть дрогнул. Не отдался, нет — скорее уступил.       Потому что больше не знал, за что бороться. Потому что сердце всё равно под капельницей.       И в этом молчаливом согласии было больше крика, чем в любой его ярости раньше. Нам Гю оторвался первым. Остался близко. Настолько, что чувствовалось дыхание. — Прости, — прошептал он. — Я должен был уйти раньше. Но не мог. Я так надеялся, что ты хоть немного… Он не договорил. Су Бон смотрел в одну точку, где шея переходила в плечо. Там, где билось сердце, чужое, но такое знакомое. — Я всё равно рад, что ты пришёл, — вырвалось у него, тихо. Почти нечаянно. Нам Гю дрогнул. Пальцы сжались на простыне.       Потом он осторожно обнял его. Крепко. Не как влюблённый. Как человек, который прощается с тем, кого больше никогда не обнимет.       Су Бон сначала хотел оттолкнуть — но тело не подчинилось. И тогда он просто сидел, затаив дыхание, слушая биение сердца Нам Гю в своей груди. В последний раз. Внутри — всё дрожало. Но снаружи — тишина. — Живи, — прошептал Нам Гю ему в висок. — Живи назло. За всех. Даже за меня. Он встал. Протянул конверт. — Только после операции. Обещай. Су Бон скривился. — Опять твои театральные выходки? — Просто обещай. По дружбе. Хоть той, старой. — он смотрел – прямо, честно, не умоляя, но с той болью в глазах, которую нельзя подделать. — Хорошо. По дружбе. — Су Бон кивнул. И в эту секунду — это значило больше, чем всё, что он мог бы сказать.

***

Нам Гю вышел. Дверь за ним закрылась мягко. И с той тишиной, которая осталась после, было уже невыносимо. Мать Су Бона дрожала. Она не плакала — слёзы будто закончились. Только пальцы сжимали документы так, что костяшки побелели. — Это… — голос её сорвался. — Это не выход. Нет. Это безумие. Ты… ты такой молодой. Тебе жить. Ты ведь понимаешь, что это необратимо? Нам Гю стоял перед ней, прямой, как будто это был не он, а кто-то гораздо сильнее. Но в глазах — дрожали волны. — Я всё понимаю, — мягко сказал он. — Но я уже выбрал. Давным-давно. Она покачала головой. Шаг назад, будто от чужого человека. — Почему? Зачем? Есть другие люди, другие шансы… донор найдётся. Обязательно найдётся. — А если нет? — тихо. — Будет. Я верю. Я… я не могу потерять его. Но я не могу и тебя потерять. Ты ведь… он ведь… он не стоит твоей жизни, Нам Гю. Он сжал губы, опустил глаза. — Он стоит. Для меня – стоит. Я всё равно... я уже потерял его. Давно. Но если он выживет, если сможет дышать, смеяться… даже если не со мной – значит, было не зря. Она всхлипнула. — Он не поймёт. Он не простит. — Это не нужно. — он посмотрел ей в глаза. — Не говорите ему. До операции. Ни слова. Обещайте. Он не должен это знать. Пусть думает, что всё получилось само собой. Что донор – кто-то там, случайный. Это неважно. — А потом? — сдавленно. — А потом можно. — Он усмехнулся. Горько. — После… всё можно. После всё уже не важно. Она смотрела на него долго. Потом выдохнула. И, словно сдалась, кивнула. — Хорошо. Я обещаю. Но знай… я бы хотела, чтобы ты жил. Правда. Он не ответил. Только чуть кивнул — и вышел. Остановился в коридоре, прислонившись к стене. Зажмурился. Глубоко вдохнул. «Ты не простишь меня за это, Су Бон. Но ты хотя бы будешь жить. И я хотя бы один раз в жизни сделал что-то, что не просрал». Через несколько дней. Белая стерильная форма. Тонкий халат, бумажная шапочка. Руки сложены за спиной. Он стоит за стеклом и смотрит сквозь окно операционного блока. Внутри — суетятся врачи. Готовят всё. Проверяют мониторы, обрабатывают швы, подают инструменты. На каталке — Су Бон. Бледный. Хрупкий. Почти как чужой. Он не видит его лица полностью, только бок. Щеку, губы, кончик носа, ресницы. Су Бон поворачивает голову — неосознанно, как во сне. Его глаза встречаются с потолком, с лампами, с пустотой. Потом медленно закрываются. Нам Гю не может дышать. Что-то в груди стискивается, как от удара. Он сжимает пальцы до боли. Те самые глаза, в которых он утопал с детства. Которые смотрели с усмешкой, с раздражением, с вызовом. Которые никогда не смотрели на него с любовью — но всё равно были родными. Теперь он видел их в последний раз. Су Бон вздохнул — глубокий, уносящийся. А потом — тишина. Врачи начали считать. Аппараты засвистели. Ритм ускорился. Нам Гю не смотрел больше. Не мог. Он отвернулся. Он уже попрощался. В палате. А теперь — прощался сам с собой.

***

Прошёл месяц.       Чхве Су Бон снова стоял на ногах. Швы почти зажили. Вены перестали ныть от капельниц. Лицо снова стало узнаваемым — не таким бледным, не таким уставшим.       Су Бон был жив. Он ходил по палате, иногда выходил на крыльцо больницы, курил тайком за углом — врачи, конечно, ругались. Он только усмехался в ответ. Как будто всё ещё держал дистанцию со смертью, будто та могла обернуться и пнуть его за неподчинение. Жить стало легче. Но не стало светлее. Он не узнавал себя.       Тело стало послушным, дыхание — полным. Больше не болела грудная клетка, не кололо под рёбрами при каждом вдохе. Больше не было жуткого звука монитора, не было капельниц, не было ощущения, что с каждым днём он просто умирает. Врачи называли это «вторым шансом». А он знал: это — чужое сердце.       Он не знал, кому оно принадлежало. Мать говорила, что донор пожелал остаться анонимным. Су Бон не лез с расспросами. Он кивнул, но не поверил. У неё в глазах стояла тень. Страх. Или вина. Ему, честно говоря, было всё равно. Потому что это тело — не его. Эта жизнь — не его. Он выжил, да. Но потерял что-то. Или кого-то. Хотя — кого?       Он смотрел в потолок по ночам и ловил себя на мысли, что ждёт — сам не знал чего. Будто чего-то забывает. Будто кого-то. Иногда — чаще всего ночью — он прокручивал в голове тот последний разговор. Тот поцелуй. Тот взгляд, с которым Нам Гю уходил. И в груди — щемило. Будто сердце снова начинало ломаться. Хотя ведь только что собрали… А потом… вечером, уже дома, разбирая принесённые из больницы вещи, он наткнулся на конверт. Лежал на дне ящика стола. Почерк — до боли знакомый. Нам Гю. Су Бон застыл. Он помнил. Обещал открыть после операции. «К чёрту», — хотел сказать. Но руки сами распечатали. Внутри — один сложенный вдвое лист. Запах — чужой. Или, может, тот самый. Запах воспоминаний. Пальцы дрожали. Он читал медленно. Вслух. Будто иначе не осилит. Су Бон.

Привет. Не знаю, каким ты будешь, когда это читаешь. Всё ещё упрямым ублюдком или вдруг станешь сентиментальной развалиной, кто знает. Если читаешь это — значит, операция прошла. Значит, ты жив.

И слава Богу.

Я не собираюсь просить прощения. За то, что не сказал раньше, за то, что решил всё сам. Я и так слишком много молчал, правда? Но я не хотел, чтобы ты отказался. А ты бы отказался. Ты бы скорее сдох, чем взял что-то у меня.

Так что теперь у тебя есть моя долбаная моторная коробка. Привыкай.

Мне жаль, что ты не мог полюбить меня. Правда. Я так долго надеялся… Но нет, ты не обязан. Это не так работает. Но я всегда тебя… ну, ты понял. До самого конца.

Живи. Смеяться можешь сколько влезет. Найди кого-нибудь нормального, кто не будет раздражать тебя каждую минуту.

Прости за те чувства, которые я тебе навязал. Прости за поцелуй, если он был мерзок. Прости за то, что оказался "таким".

Но я хотел, чтобы ты жил. Даже если без меня. Особенно — без меня.

Если ты когда-нибудь вспомнишь обо мне… пусть это будет не как о «гомике», не как о придурке, что в тебя втюрился.

Пусть это будет память о том, кто тебя любил больше жизни.

Ты не обязан прощать. Не обязан помнить. Просто — живи. Живи за нас обоих. И, пожалуйста, не забывай быть счастливым.

— Нам Гю.

Су Бон долго сидел. Руки — холодные. Лист дрожал. Губы дрожали. А потом…       Приступ начался не в сердце. Оно, иронично, было здоровым. Письмо дрожало в его пальцах, будто само понимало, что несёт в себе не просто слова — а приговор. Он читал строчку за строчкой, а где-то внутри что-то медленно оседало — как грязь на дне стакана, как туман, сползающий с гор после грозы.       Он не помнил, как выронил письмо. Оно упало на колени, потом на пол. Пальцы не слушались. Кожа — вся в мурашках. По позвоночнику ползло ледяное что-то, словно открытое окно посреди зимы. И тут оно ударило. Он резко схватился за грудь. Не от боли — нет. Просто... почувствовал. Су Бон зажмурился. — Нет… — выдохнул. — Нет, нет, нет… Губы задрожали. Он поднялся, но ноги были ватными. Ступни не чувствовали пола. Всё в теле холодело — и одновременно горело изнутри. — Зачем ты?.. — почти шёпотом. — Ты дурак… ты просто… ты... Он ударил по стене. Глухо. Снова. И снова. Треснули костяшки. Пошла кровь. А сердце билось. Спокойно. Молча. Его. Нам Гю. — Какого чёрта?! — крикнул он в потолок. — Что тебе от меня надо?! Ты... ты что, думал, я буду жить с этим?! Он сорвался. Задыхаясь, опрокинул стул, сбросил со стола вазу — та разбилась, как будто на куски пошло всё, что он когда-то в себе сдерживал. Дрожь перешла в тремор.Руки, губы, колени. Он опустился на пол, почти падая. Потерял опору. Внутри и снаружи. — Почему ты не сказал мне?! — хрипло. — Почему ты не дал мне хотя бы шанс… сказать, что я не такой уж и... не такой уж... тварь... Он выл. Захлёбываясь слезами. Не из-за того, что Нам Гю умер. А потому что теперь — жил в нём. Потому что теперь не было возможности сказать "прости". Не было момента, когда он мог бы посмотреть ему в глаза и сказать: "Мне было страшно. Я не знал, как иначе. Я просто не умел тебя любить. Но, может быть, если бы ты подождал…" Слишком поздно. Теперь он жил с этим сердцем. С этим теплом. С этой виной. И когда тишина наконец накрыла комнату, а истерика выгорела, он остался лежать — среди осколков, с письмом в руках, с разбитыми костяшками и дрожащей грудью. И с сердцем, которое продолжало биться. Он ушёл. Навсегда. И оставил его — жить. С этим сердцем. С этим письмом. С этой любовью. Сквозь слёзы, всхлипы, судороги и пустоту, пронеслась мысль:

«Теперь ты внутри меня. Чёртов… Гю. Как жить-то теперь без тебя?»