Расщепи мою суть

— Я убью тебя! Слышишь?! Убью!       Голос Ки Хуна сорвался на хрип, вырвался наружу, как последний выдох утопающего. Он кричал в спину ведущему, но слова его уже не имели веса – только бессильная ярость, только пустые угрозы, которые давно перестали пугать.   «Упрямый» — мелькнуло в голове у Ин Хо. Губы его дрогнули в усмешке, но маска, как всегда, скрывала всё.   — Не сможешь.       Один лишь слог, брошенный через плечо. Ведущий наклонился над содрогающимся телом, над этим жалким силуэтом на коленях.  «Ему идёт эта поза.» — подумал он, и снова тень улыбки скользнула по его лицу.       Будь здесь меньше зрителей, меньше стволов, нацеленных в спину мятежника, он бы, пожалуй, не удержался. Но правила царящей обстановки диктовали сдержанность.   — Вот увидишь, не сможешь. — Убью! — снова взревел Ки Хун, но его крик оборвался резким ударом приклада по голове. Тело рухнуло, и наступила тишина.   — Ко мне в кабинет его. Мы ещё побеседуем.       Голос его был спокоен, почти ленив. Но приказ прозвучал так, что солдаты зашевелились мгновенно.

***

      Сознание вернулось к Ки Хуну стремительно – будто его и не покидало. Полчаса? Меньше. Даже в беспамятстве его тело отказывалось подчиняться слабости, словно сама плоть бунтовала против небытия.   — До чего же вы упрямы, господин Сон.       Голос Фронтмена прозвучал ровно в тот миг, когда веки дрогнули, впуская тусклый свет. Мягкий, почти отеческий тон – и в то же время каждый слог отдавался в висках ледяной насмешкой.   — Сколько вы спали за эти шесть дней? От силы несколько часов. А ведь сейчас у вас была возможность – нормальная кровать, покой… Но даже это вы отвергли. Вы вообще, постоянно меня отвергаете, я начинаю расстраиваться.       Заботливая манера лишь подчеркивала жестокость. Он играл с ним, как сытый хищник с добычей – неторопливо, наслаждаясь каждой секундой мнимого сострадания. Размеренные шаги, спокойное дыхание, а в глазах – холодный блеск, наблюдающий, как жертва бьется в предсмертных судорогах.         Но Ки Хун не был жертвой. И смерть – особенно сейчас, особенно от этих рук – не значилась в его планах.       Резкий рывок вверх – и тут же тело грузно рухнуло назад, оглушенное звенящим лязгом стали. Поворот головы – и взгляд намертво впился в наручники, сковывающие запястья. Ну конечно, пристегнут. — Зачем я здесь? — Голос Ки Хуна был сжат, как кулак, готовый разжаться в ударе. В нем клокотала ярость, но звучала она глухо – будто крик из-под земли.   — Затем, что я так хочу.       Ин Хо ответил спокойно, почти лениво. Его пальцы медленно переплелись, пока он наблюдал, как его пленник рвёт кожу о стальные наручники в бесплодной попытке освободиться.   — Мне плевать, чего ты хочешь! — Ки Хун вскинул голову, и глаза его горели. — Клянусь, как только вырвусь – убью тебя. Как обещал.       Фронтмен наклонился чуть ближе.   — Что вы всё кричите, господин Сон? — прошептал он. — Спящим вы выглядели куда привлекательнее. — усмехнулся Фронтмен. — Хоть бы «спасибо» сказали — для приличия. Я ведь не бросил вас на полу. Моя кровать, мои простыни… испачканы вашей кровью. — Спасибо?! — Ки Хун дёрнулся так резко, что металл впился в запястья, оставляя новые кровавые полосы. — Ты убил их! Всех, кто мне дорог! Ён Иль, Чон Бэ, Бён Су…       Голос его дрогнул на первом же имени. Слёзы вскипели в глазах, но он яростно сглотнул их, заставив уйти обратно – в ту пустоту, где теперь жила только боль.   — Дэ Хо… Хён Чжу… Я даже не знаю, живы ли они!       Фронтмен медленно поднял бровь, но вся мимика оставалась в пределах черной маски. — Я убил? — переспросил он мягко. — Это вы подняли восстание. Ваши «близкие» погибли по вашей вине.       И Ки Хун замолчал.       Впервые за всё время слова Ведущего прозвучали неопровержимо. Да, это он повёл их за собой. Это он был тем факелом, в пламени которого они сгорели.         Они мертвы. Он жив.       Тело внезапно обмякло, будто все кости превратились в пепел. Сознание накрыло волной — не ярости, не ненависти, а немого, всепоглощающего понимания.       И в этой тишине не осталось даже места для слёз. — Ну вот, с виноватыми разобрались.       Ин Хо откинулся в кресле, и кожаный подголовник мягко принял его вес. В его голосе звучала та усталая удовлетворённость, с какой судья объявляет приговор.   — А знаете, что меня ещё интересует, господин Сон?       Тишина. Ки Хун даже не повернул головы, будто в комнате не прозвучало ни слова. Его взгляд упёрся в стену, но видел он, должно быть, совсем другое – лица, имена, последние взгляды.   — Перечисляя погибших... вы первым назвали игрока 001. Даже лучшего друга отодвинули на второй план. Почему? — Что? — Голос Ки Хуна выдал искреннее недоумение. Он всё ещё не смотрел на собеседника, но его плечи слегка напряглись.   — Вы прекрасно расслышали вопрос. — Ин Хо провёл пальцем по ручке кресла, следя за реакцией. — О Ён Иль. Он стал вам настолько дорог, что его смерть трогает вас сильнее, чем гибель друга? — Что за чушь вы несете?       Ки Хун резко махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху. Его глаза по-прежнему избегали встречи с застывшим в маске лицом Фронтмена, но в этом жесте было что-то лишнее – слишком резкое, слишком поспешное отрицание.         Ин Хо усмехнулся про себя. Интересно, заметил ли сам Ки Хун, как дрогнул его голос на подставном имени Ведущего? — Чушь? — Ин Хо медленно поднялся с кресла, его тень легла на Ки Хуна, словно предвещая неминуемую бурю. — Тогда почему ваши пальцы сжались, когда я произнес его имя?       Он сделал шаг ближе, и теперь между ними оставалось лишь несколько сантиметров – достаточно, чтобы Ки Хун почувствовал запах дорогого одеколона, смешанный с едва уловимым металлическим духом крови.   — Вы ведь даже не заметили, как это произошло, правда? — Фронтмен наклонился, его голос стал тише, почти интимным. — Тело помнит то, что разум пытается забыть. Ваши руки... они дрожат.       Ки Хун резко отдернул ладони, но было уже поздно – предательская дрожь выдала его с головой.   — Он был для вас больше, чем просто союзник в игре. — Ин Хо выпрямился, наслаждаясь каждой секундой этого откровения. — О Ён Иль... он напоминал вам кого-то, что Вы так сильно к нему привязались? Или... — Заткнись.       Это слово прозвучали не как угроза, а как мольба. Голос Ки Хуна надломился, и впервые за весь этот разговор он поднял глаза на мучителя. В них горела не только ненависть – там была боль, голая и беззащитная.         Фронтмен замер.   — Ах... — прошептал он, будто наконец-то сложил последний кусочек пазла. — Вот оно что.       Тишина повисла между ними, тяжелая и липкая. Даже наручники перестали звенеть – Ки Хун больше не пытался вырваться. Он просто сидел, сжавшись, как раненый зверь, загнанный в угол.   — Интересно... — Ин Хо медленно отошел от кровати, его силуэт четко вырисовывался на фоне темных стен. — Сколько еще таких... интересных открытий вы приготовили для меня, господин Сон?       Он повернулся, и в его глазах вспыхнул холодный азарт охотника, напавшего на свежий след.   — Он вам нравился, да? — голос Фронтмена стал мягким, почти сочувственным, но в уголках его глаз играли холодные искры. — Такой вежливый и учтивый Ён Иль... Неужели так мало надо, чтоб покорить Ваше сердце? — Замолчи! — Вам действительно больно, я понимаю, — продолжал Ин Хо, делая шаг ближе. Его пальцы легли на спинку кровати, обхватывая ее с обеих сторон от Ки Хуна, будто заключая того в незримую клетку. — Вы ведь тоже ему нравились, Господин Сон.       Ки Хун резко дернулся, наручники впились в запястья, но боль была ничто по сравнению с тем, что творилось у него внутри.   — Вы потеряли не просто союзника. Вы потеряли единственного человека, который так слепо верил Вам и в Вас, не так ли?       Ки Хун слёз уже не сдерживался, не пытался выглядеть сильным, пока Фронтмен ковырялся в его ране.  — А что, если я скажу, — Ин Хо сделал паузу, наблюдая, как слезы медленно стекают по лицу Ки Хуна. Его голос стал тише, почти заговорщицким. — Что игрок номер 001 жив?       Ки Хун замер. Даже дыхание его на мгновение остановилось.   — Что?..       Ин Хо медленно прошелся по комнате, его пальцы скользнули по спинке кресла, оставляя едва заметные следы на полированной поверхности.   — Вы ведь не видели тела, не так ли? — он повернулся, и даже сквозь маску в его взгляде читалась странная смесь усмешки и... чего-то еще. — Никто не видел.       Сердце Ки Хуна бешено заколотилось.   — Ты... лжешь. — но в голосе уже не было прежней уверенности — только хрупкая надежда, которую он отчаянно пытался задавить.         Фронтмен рассмеялся – мягко, почти по-дружески.   — А если нет? — Ки Хун замер, похоже, Ведущий не врет.  — Он... жив? — Голос Ки Хуна дрогнул, в нем вспыхнула та искра, которую не могла погасить даже усталость. Он приподнялся, и стальные наручники звякнули в такт учащенному дыханию. — Где он? Отведите меня к нему!       Фронтмен наблюдал за этой метаморфозой с холодным любопытством. Его губы искривились в усмешке, когда он медленно, словно пробуя на вкус каждое слово, произнес:   — Удивительно. Как быстро отчаяние превращается в надежду... — он сделал театральную паузу, давая своим словам проникнуть глубже.  — Игрок 001 действительно занимает особое место в вашем сердце, не так ли? — Внезапно его голос стал жестче — Но скажите, господин Сон, достоин ли он этого сияния в ваших глазах?       Ки Хун нахмурился:   — К чему эти вопросы? — Представьте, — Ин Хо склонился вперед, словно собираясь поведать страшную тайну, — Я прикажу привести его сюда, прямо сейчас. Вы будете счастливы? Безоговорочно? Без единой тени сомнения? — О чем вы... — Даже если, — Фронтмен перебил его, резко подняв руку, — Узнаете о нем то, что разобьет ваше сердце вдребезги?       В комнате повисла гнетущая тишина.   — Что вы пытаетесь сказать? — Ки Хун почувствовал, как ледяная волна пробежала по спине.         Ин Хо выпрямился во весь рост. Его последние слова прозвучали с леденящей четкостью:   — Даже если ваш драгоценный Ён Иль – предатель?       Ки Хун побледнел, будто получил удар в солнечное сплетение:   — Что...       Его голос сорвался, не в силах выговорить продолжение. В глазах отразилось немое отчаяние человека, стоящего на краю пропасти.       Ин Хо медленно стянул капюшон.       Его пальцы, обтянутые плотными перчатками, замерли у застежки маски. Ки Хун не дышал – он впитывал каждый момент, каждое движение, словно мог остановить неизбежное одним лишь взглядом. Где-то в глубине сознания знал. Конечно, знал, кто сейчас окажется за маской. Но сердце – глупое, упрямое – отчаянно цеплялось за последние крохи иллюзий.         Маска соскользнула.       И мир рухнул.   — Ён Иль... — голос Ки Хуна разбился о тишину, как стекло. — Ты... Как...       Ин Хо – нет, Ён Иль, нет, чёрт возьми, кто он теперь? – горько усмехнулся.   — А говорил, что будешь счастлив.       Маска легла на стол с глухим стуком. Он провел рукой по лицу, будто стирая последние следы притворства, и вдруг стал чужим – не тем мягким и улыбчивым Ён Илем, не театральным Фронтменом, а кем-то третьим. Настоящим.   — Извини, что спутал тебе все карты. — голос его звучал плоско, безжизненно – будто все эмоции остались там, под черной маской. — Хотя... — губы дрогнули, — Ты мои спутал не меньше, мой вещий сон.       Ки Хун шептал его имя, как заклинание, как молитву утопающего:   — Ён Иль... — Ин Хо. — настоящее имя прозвучало резко, как пощечина. — Меня зовут Хван Ин Хо.       Сон закрыл глаза. Когда он заговорил снова, в его словах не было гнева – только бесконечная усталость:   — Даже тут ты солгал... — устало выдохнул Ки Хун — Что же тогда было настоящим?        Ин Хо слегка рассмеялся – коротко, беззвучно.   — Не поверишь. — он повернулся, и в профиль вдруг снова стал тем самым им – с морщинками у глаз, с теплотой в каждом слове. — Всё. Кроме имени и номера.       И в этом была особая жестокость. — Чего ты хотел добиться? — голос Ки Хуна звучал плоским, безжизненным, словно кто-то выскоблил из него всё – и ярость, и надежду, и даже боль. — Сломать меня?       Ин Хо скрестил руки на груди. Его пальцы слегка постукивали по рукаву, будто отбивая такт невидимой мелодии.   — Спортивный интерес, — ответил он коротко. Потом усмехнулся – не торжествующе, а скорее с какой-то странной, почти досадливой иронией. — Только вот, не заметил, как он перерос в нечто большее. — он посмотрел на Ки Хуна – на эти пустые, потухшие глаза, в которых больше не отражалось ни ненависти, ни огня. — Хотел разбить твою веру в людей. Но... — губы Ин Хо сжались. — Кажется, сломал что-то другое.       Тишина.   — Я хочу вернуться к остальным, — выдавил из себя Ки Хун. Слова звучали механически, будто их произносил кто-то другой.         Ин Хо задержал дыхание.   — Не останешься? — спросил он, и в его голос, к собственному удивлению, прокралась какая-то непривычная мягкость. — До игр ещё есть время. Могли бы... поговорить.       Но Ки Хун молчал.         Десять минут назад Ин Хо мечтал об этой тишине. Теперь же она давила на виски, густая и невыносимая. Сон Ки Хун – вечный ураган, человек, который даже в отчаянии горел, как факел, теперь был тише могильной плиты. И это...         Это пугало.         Неужели он действительно зашёл так далеко?         Ин Хо не нарушал молчания. Он просто смотрел – на эти мёртвые глаза, на сжатые руки, на человека, который, казалось, умер, не переставая дышать. Он ждал взрыва. Ждал ненависти. Ждал, что Ки Хун вцепится ему в глотку или закричит так, что стены задрожат. Но получил это…       Пустоту.         И где-то глубоко внутри, в том самом месте, которое он давно считал мёртвым, что-то сжалось – болезненно и против воли. Потому что Ки Хун не просто проиграл. Он сдался.         А Ин Хо...         Ин Хо вдруг понял, что это – не та победа, которую он хотел. — Хорошо. — слово сорвалось с губ Ин Хо неожиданно мягко, и сам он уловил эту предательскую дрожь в голосе. — Вижу, на разговор ты сейчас не настроен...       Ки Хун продолжал молчать. Его взгляд, пустой и безжизненный, будто прирос к стене, словно там он искал ответы на вопросы, которые больше не решался задавать вслух.         Ин Хо вздохнул – глубже, чем намеревался, – и достал рацию.   — Проводите игрока 456 к остальным.       Черная материя вновь скользнула на лицо, возвращая привычную маску бесстрастия. Он вышел из спальни, не оглядываясь, но спиной ощущал, как Ки Хуна уводят.         Только когда дверь закрылась, Ин Хо позволил себе обернуться. Пустое кресло, немой экран, отражающий его собственное искажённое отражение в маске. Он уставился в чёрный монитор, но видел лишь глаза Ки Хуна – те самые, в которых больше не горело ничего.         Каждая мысль ворочалась в сознании, как нож в ране.  

***  

— Вы видели его? — Хён Чжу не унималась, осыпая вопросами Ки Хуна и докладывая о подавленном восстании все, что знала. — Вы что-то ему сделали?       Ки Хун молчал.         Он мог бы сделать. Даже сейчас, будучи снова прикованным уже к своей кровати, он представлял, как сжимает пальцы на горле Ин Хо. Как кричит ему в лицо. Как требует объяснений.         Но слова застревали где-то глубоко внутри, потому что...         ...потому что это был Ён Иль.         Нет. Чёрт.       Ин Хо.       Имя обжигало, как раскалённое железо.         Чёртов Ин Хо. Чёртов Ён Иль. Чёртов Ведущий – кто бы он ни был, он не просто предал. Он вырвал из груди Ки Хуна всё, что ещё могло чувствовать, и оставил после себя только пустоту.         Мир вокруг потерял чёткость. Звуки доносились, как сквозь толщу воды – глухие, бессмысленные.         В голове, упрямо, навязчиво, как заевшая пластинка, крутился только один образ.         Ин Хо.       И больше – ничего.

***

      Серые тени от тусклого света ползли по помещению, цепляясь за неподвижную фигуру Ки Хуна. Он пережил еще одну игру, которая несла многочисленные потери, надеялся, что она станет его последней, но снова выжил. Сон сидел, прикованный к кровати, словно изваяние, высеченное из отчаяния. Его плечи, некогда напряженные готовностью к борьбе, теперь безвольно опустились. Глаза – эти всегда такие живые, горящие глаза – смотрели в никуда, утративший блеск, словно потухшие звезды.       В кабинете Ин Хо стиснул руки на столе так, что побелели костяшки пальцев. На большом экране, в холодном свете которых отражалось его не скрытое теперь маской лицо, Ки Хун казался призраком самого себя. Три дня. Три дня без еды, без сна, без единого слова. Только это мертвенное молчание, которое жгло сильнее любых криков. Хван потянулся за рацией. — Приведите его ко мне, — голос Ин Хо прозвучал хрипло, словно трескающийся бокал.

***

      Дверь в помещение скрипнула. Охранник, мужчина в маске и красном костюме, решительно переступил порог. — Игрок 456, он хочет с вами поговорить, — пробормотал он, избегая встретиться взглядом с пленником.       Ки Хун даже не пошевелился. Только когда наручники щелкнули, освобождая его от привязи, он медленно поднял голову. Движения его были механическими, будто кто-то дергал за невидимые нити.       Длинный коридор, холодный свет ламп, шаги, эхом отражающиеся от стен – все это проходило сквозь него, как сквозь прозрачное стекло. Единственное, что он чувствовал – это странная, почти болезненная легкость в теле, будто он вот-вот растворится в воздухе.       Кабинет Ин Хо был погружен в полумрак. Только настольная лампа отбрасывала теплый свет на стол, где стояли тарелки с едой – еще теплой, явно только что принесенной. — Садись, — сказал Ин Хо. Он сидел, откинувшись в кресле, его лицо впервые было полностью открыто. Ни маски, ни капюшона – только усталые глаза и резкие тени, подчеркивающие черты.       Ки Хун опустился на стул, его движения были медленными, словно каждое давалось с трудом. Он не смотрел на Ин Хо – его взгляд скользил где-то за его плечом, в пустоту. — Ты должен поесть, — голос Ин Хо звучал неожиданно мягко, почти заботливо. Он пододвинул тарелку ближе. — Ты не ел три дня.       Тишина. Тяжелая, давящая. Даже дыхание Ки Хуна было едва слышно. — Зачем моришь себя голодом? — вопрос ведущего разбился об эту звенящую тишину. — Зачем пытался наложить на себя руки в предыдущей игре? Мне казалось, ты из тех, кто до последнего вздоха не сдается. — и снова тишина. Ин Хо сжал губы. — Что мне сделать, чтобы ты заговорил со мной? — спросил он, и в его голосе впервые зазвучало что-то похожее на беспомощность.       Минута. Две. Ки Хун медленно поднял глаза. Они встретились взглядом – пустым и живым, мертвым и горящим одновременно. — Останови игры, — прошептал он. Голос его был хриплым от долгого молчания, но в этих двух словах звучала вся боль мира.       Ин Хо замер. Его пальцы непроизвольно сжались вокруг ручки кресла.  — Я... не могу, — ответил он наконец. — VIP-гости уже прибыли. Все подготовлено.       Ки Хун снова отстранился. Его взгляд потух, словно кто-то выключил последний свет внутри. Он медленно поднялся, его движения были плавными, почти элегантными в своей обреченности. — Тогда нам не о чем говорить, — сказал он тихо и повернулся к двери, оставляя за собой нетронутую еду, невысказанные слова и Ин Хо, который впервые за долгие годы почувствовал, что значит – проиграть.

***

      Скоро должна начаться новая игра. Ки Хун сидел, прислонившись к холодным железным прутьям койки, и чувствовал, как тело предательски дрожит от истощения. Он не ел. Не спал. Каждая клетка кричала о помощи, но разум упрямо глушил эти сигналы – боль казалась заслуженной карой за его неспособность что-либо изменить.       Мысли путались, возвращаясь к Чжун Хи и ее новорожденному малышу. Как они выживут? Как можно заставить женщину с младенцем на руках проходить эти адские испытания? Гнев подкатывал к горлу, но даже он уже не горел прежней силой – только тлел где-то глубоко, как последний уголек в потухающем костре.       Внезапно яркий свет ударил по глазам, заставив вздрогнуть. Бодрая мелодия, столь неуместная в этом месте, оглушила своей фальшивой веселостью. — Уважаемые игроки, мы объявляем внеочередное голосование. — голос охранника резал слух. — На этот раз в порядке убывания номеров. Игрок 456.       Ки Хун даже не пошевелился. Его взгляд, мутный от усталости, скользил по полу без интереса. Что за новый спектакль затеял Ин Хо? Большинство «крестиков» погибли во время восстания – кто теперь сможет противостоять тем, кто жаждал продолжения этой бойни? — Игрок 456 воздержался, — констатировал охранник, переходя к следующему.       Голосование закончилось быстро – слишком мало осталось тех, кому было что сказать. — Все, проголосовавшие за прекращение игр – за мной. Остальные готовятся к испытанию, — объявил солдат, уводя группу в неизвестном направлении.       Ки Хун ощутил странное покалывание в пальцах. Что это было? Еще одна жестокая игра? Новый способ показать его бессилие? — Игрок 456, вас ждут, — другой охранник коснулся его плеча. Ки Хун встал автоматически, ноги подкашивались, но он двинулся вперед. Не из послушания, а из последнего любопытства.

***

      Кабинет. Все тот же полумрак. Все тот же силуэт в кресле. — Что ты снова задумал? — голос Ки Хуна звучал хрипло, как будто ржавый гвоздь царапал металл.       Ин Хо не поворачивался. Его пальцы медленно барабанили по подлокотнику. — Я не могу остановить игры совсем, — начал он, и в голосе впервые слышалась усталость. — Но я остановил их для тех, кто действительно этого хотел.       Тишина повисла между ними, плотная и тяжелая. — Что? — Ки Хун почувствовал, как земля уходит из-под ног – метафорически и почти буквально.  — Корабль скоро отплывает. С теми, кто проголосовал против. Включая Чжун Хи и её ребенка. — Ин Хо наконец повернулся. Его лицо было бледным, глаза красными от бессонницы. — Крестиков почти не осталось. VIP-гости вряд ли заметят изменение в составе.       Ки Хун стоял, ощущая странную пустоту. Как будто все эмоции, все мысли вдруг испарились, оставив после себя только тишину. — Я сделал все, что было в моих силах, — Ин Хо говорил тихо, почти смиренно. — Теперь ты поговоришь со мной? — Хван указал на стул, стоящий напротив.        В его голосе звучало что-то, чего Ки Хун никогда раньше не слышал – настоящая, не наигранная уязвимость. И в этот момент он понял страшную правду: перед ним больше не было Фронтмена. Перед ним стоял такой же сломленный человек, как и он сам.       Ки Хун медленно опустился на стул напротив, словно боялся, что резкое движение разрушит этот хрупкий момент. Его пальцы непроизвольно сжали подлокотники, ощущая холодную кожаную поверхность. Как мог человек, так яростно ломавший его волю, вдруг пойти на уступки? В голове звенела тревога – где подвох? Где новая ловушка? — Я должен просто... поверить тебе на слово? — голос его звучал хрипло, глаза сузились в подозрительном прищуре.       Ин Хо ответил горькой усмешкой, которая не добралась до его глаз: — После всего случившегося, ты прав – моим словам верить нельзя. — его рука потянулась к пульту на столе. — Но вот этому – можно.       Экран за его спиной вспыхнул голубым светом. Изображение было четким, безжалостно ясным. Люди с завязанными глазами, построенные в цепочку, медленно двигались по трапу на судно. Охранники вели их бережно, без привычной грубости. Ки Хун впился взглядом в экран, его сердце бешено колотилось – где она? Где Чжун Хи?       И вот – знакомый силуэт. Девушка шла осторожно, ее руки инстинктивно тянулись вперед, будто ища ребенка. А рядом – солдат, аккуратно державший сверток с новорожденным. Ки Хун не осознал, как задержал дыхание, пока в груди не заныло от нехватки воздуха. — Почему? — это единственное слово вырвалось у него, когда он наконец оторвал взгляд от экрана. — Зачем тебе идти мне на уступки?       Ин Хо откинулся в кресле, его пальцы сложились в замок перед лицом. — Чтобы ты знал – я не монстр. — начал он медленно, — Я также, как и ты когда-то был участником, меня также, как и тебя пережевали и выплюнули, я также, как и ты не знал, что делать и как дальше жить. — он поднял глаза, и в них не было привычной холодной расчетливости – только усталая откровенность. — Пока я притворялся Ён Илем, ты смотрел на меня, как на человека, стоило мне раскрыться и ты смотришь на меня, как на чудовище. — голос его дрогнул на этом имени. — После всех смертей ты говоришь, что ты не монстр? — Да! За всей этой бутафорией — Ин Хо резко схватил со стола маску. Черный пластик хлопнул по воздуху, когда он яростно махнул ею. — Обычный человек, который пережил утрату и разочарование. Все, что я тебе рассказывал будучи игроком 001 – правда. Моя жена умерла, пока я тут пытался выиграть деньги на её лечение. Вместе с ней умер и наш ребенок. — его дыхание стало прерывистым. — Где мне нужно было искать свой утраченный рассудок? Каким человеком я должен был выйти из той мясорубки? Добрым и отзывчивым Ён Илем? Нет. Закон прост – либо ты, либо тебя. Но ты…        Он замолчал, резко отвернувшись. Когда заговорил снова, его голос звучал тише:  — Тебя я терять не хочу, поэтому и иду у тебя на поводу, нарушаю правила. Потому что ты будешь самой горькой из моих потерь.        Тишина повисла между ними, густая и звонкая одновременно. — Ён Иль... мне нравился больше, — наконец проговорил Ки Хун, и в этих словах не было упрека – только печальное признание.       Ин Хо улыбнулся – по-настоящему, впервые.  — Знаю. Но я все равно не отпущу. Даже если ты сейчас ненавидишь меня. — Чего ты хочешь добиться удерживая меня около себя? — Ки Хун устало провел рукой по лицу. — Поменять меня также, как изменился сам? Только ты не изменился, ты сломался.  — Как и ты… — прошептал Ин Хо, наклоняясь вперед. Его глаза блестели в полумраке. — Я бы ни волосинки на тебе не поменял, ты все сделал сам. Сам прошел этот путь.  — И что ты предлагаешь сейчас сделать? Создать новый мир?  — Где будем людьми и будем любить. — поправляет Ин Хо.  — Слишком много крови между нами. —  Ки Хун покачал головой. — Как ты себе это представляешь?  — Я не знаю, Ки Хун. — Ин Хо откинулся на спинку кресла, его лицо внезапно стало усталым, почти беззащитным. — Я не всезнающий провидец, я точно также как и ты не знаю, что делать. — его рука непроизвольно потянулась через стол, но остановилась на полпути. — Но разве вместе мы не найдем решение?        Тишина повисла между ними, густая и зыбкая.  — Я не знаю... — признался Ки Хун, и слова его затерялись в пространстве, словно последние листья осенью.       Ин Хо ответил короткой усмешкой – той самой, что всегда предшествовала его победам.  — Ты уже всё решил, — произнёс он, и каждый слог падал, как камень в воду, создавая круги на поверхности. — Просто боишься признаться самому себе. С этим я могу помочь.       И прежде чем Ки Хун успел вдохнуть, пространство между ними исчезло. Губы Ин Хо нашли его с безошибочной точностью, будто это было предопределено самой судьбой.        Пальцы ведущего, всегда такие холодные в своих чёрных перчатках, теперь обжигали кожу сквозь ткань. Каждое прикосновение оставляло за собой след – то ли реальный, то ли воображаемый. Молния на кофте Ки Хуна расстегнулась с тихим шипением, а поцелуй между тем не ослабевал – жадный, властный, лишающий остатков рассудка.       Когда они наконец отстранились, в воздухе повисла тонкая нить – последняя физическая связь между ними. Руки Ин Хо, прежде такие холодные, теперь пылали. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым – будто он бежал долгую дистанцию и вот-вот достигнет финиша.        Ки Хун понял: он переступил черту. И по тому, как глаза Ин Хо сверкали в полумраке, тот уже праздновал победу.       Воздух в комнате сгущался, становился осязаемым. Запястья Ки Хуна оказались прижатыми к стулу – слабое сопротивление лишь раззадорило Ин Хо. Его губы скользили по шее, оставляя за собой след из обещаний и угроз.  «— Почему именно сейчас? — мелькнуло в голове у Ки Хуна. — Почему я позволяю этому случиться?»       Он задыхался, но не от недостатка воздуха – от новых, незнакомых ощущений.       Они оказались на диване – когда успели, он не помнил. Мысли путались, но одна пробилась сквозь туман:  « — Тот, кого я ненавидел всем существом, кого хотел убить собственными руками, теперь разбирает меня по частям. И я... позволяю.» — Стой... Стой! — его голос прозвучал хрипло, чужим.       Ин Хо отстранился, но недалеко – достаточно, чтобы их дыхание ещё смешивалось.  — Твой разум ещё сопротивляется, — прошептал он, и губы его растянулись в ухмылке. — Но твоё тело... уже сделало выбор.       Его взгляд скользнул вниз, где предательски натянутая ткань спортивных штанов выдавала Ки Хуна с головой.  — Я ведь знаю, что ты хотел этого, — Ин Хо наклонился, и его голос стал густым, как мёд. — Как ты смотрел на Ён Иля, только слепой бы не заметил. Только глупый бы не понял, чего ты хочешь. — его пальцы впились в бёдра Ки Хуна. — Расщепи мою суть и пойми, что я и есть твой обожаемый Ён Иль…        Слова Ин Хо словно сняли последнюю печать, которую поставил разум, чтоб сознание не смогло отдаться ощущениям.       И когда их губы снова встретились, что-то в Ки Хуне сдалось.        Не тело – оно уже давно капитулировало.        Не разум – он всё ещё кричал где-то в глубине.        Сдалась та последняя преграда, что отделяла его от пропасти. И падение оказалось... сладостным.       Будто душу вынули и зашили рот поцелуем.        Он оказался в плену. Не в цепях и не в наручниках – в куда более прочных оковах из умелых пальцев и жадных губ. Ки Хун не понимал, как после дней лишений себя сна и питания, когда тело превратилось в сплошную боль, а разум – в хаос, эти самые руки могли приносить такое невыносимое облегчение.       Ладонь Ин Хо скользнула по бедру, и Сон не сдержал вздоха – тихого, предательского. Когда пальцы добрались до ягодиц и сжали их с властной нежностью, его голова сама собой откинулась назад. Все будто застыло на этом моменте: на крепких руках, пахнущих кожей и дорогим табаком, на прерывистом дыхания на своей шее, на темных глазах, в которых плясали отблески света.       Ин Хо был возбужден – это читалось в каждом движении, в каждом взгляде. Резким движением Хван притянул его к себе, усадив на колени, и теперь Ки Хун чувствовал его твердый член через тонкую ткань штанов. Горячий. Настойчивый. Требующий. — Ты ведь даже не представляешь, — голос Ин Хо звучал хрипло, будто пропущенный через тернии, — Что со мной делаешь, мой вещий сон...       Слова обожгли, как хороший виски. Мужская рука скользнула под футболку, ладонь растеклась по животу, исследуя каждый мускул. Потом присоединилась вторая – они ползли вверх, как два паука, оставляя за собой след из мурашек. — Ты мой, Ки Хун, только мой, смирись... — шепот смешался с дыханием, когда пальцы впились в упругие ягодицы, прижимая его к такой же твердой плоти.       Ки Хун непроизвольно потерся о возбуждение Ин Хо, и тот застонал – низко, по-звериному. Рука скользнула по внутренней стороне бедра, подбираясь к самому чувствительному месту. Футболка медленно поползла вверх, обнажая тело, и вдруг – укус. Острый. Точно ниже соска. Стон вырвался сам собой, а спина выгнулась, предательски подставляясь.       Никогда. Никогда он не чувствовал ничего подобного. Может, это галлюцинация? Последствие голода и бессонницы? Но тогда почему так... хорошо?       Он пропустил момент, когда остался без штанов. Пропустил, как смазанные пальцы подобрались настолько близко, как один, потом два вошли внутрь, методично растягивая. Тело не сопротивлялось, разум уже сдался – полностью, безоговорочно.       Когда пальцы выскользнули с мокрым звуком, ноги Ки Хуна задрожали. Но передышки не было – Ин Хо посадил его сверху. Вдох. Выдох. И медленное, неумолимое движение вниз.       Боль. Неожиданная, резкая. Мышцы сжимались, пытаясь сопротивляться вторжению, но Ин Хо не торопился – одной рукой он держал Ки Хуна за бедро, другой – ласкал его член, помогая расслабиться. — Тише, — его дыхание обожгло ухо, — Скоро станет лучше.       И действительно – боль постепенно сменилась странным, почти невыносимым удовольствием. Когда Ин Хо шлепнул его по ягодице, по телу пробежали искры. Руки на бедрах задавали ритм – медленный, манящий. Ки Хун обвил шею Ин Хо руками, прижимаясь всем телом, теряя остатки стыда.       Темп ускорился. Дыхание спуталось. Мир расплылся перед глазами, оставив только это – жар, трение, невыносимое напряжение внизу живота.       Разрядка накрыла волной. Ки Хуна тряхнуло, он обмяк, безвольно упав на грудь Ин Хо. Тот сделал еще несколько толчков, прежде чем застыть, впившись пальцами в его спину.       Тишина. Только тяжелое дыхание и стук сердца в ушах. — Ин Хо... — имя сорвалось с губ само собой, усталое, почти беспомощное.       И в ответ – улыбка. Настоящая, без привычной язвительности. Рука легла на затылок, прижимая к себе. — Отдохни, — шепот, теплый, как одеяло в холодную ночь. — Столько дней ты себя мучал. Засыпай.       И на удивление самому же себе, Ки Хун уснул. Прямо здесь, в объятиях того, кого еще вчера готов был убить. Без кошмаров. Без тревоги.        Потом, конечно, придет раскаяние. Потом появится сожаление о собственной слабости. Потом будет стыд и гнев. Но это... будет потом. Всё потом.