Осколки души прошлого

Лампа на тумбочке моргает, словно запаянная в янтарь бабочка — каждый всполох света — уда‌р сердца, каждое затухание — хриплый вздох комнаты. Чёрные стены общежитской клетушки оплывают тенями, будто пытаются сомкнуться, запереть его вместе с этим ужасно-тихим гулом в висках. Гул напоминает аварийную сирену: протяжную, липкую, созвучную страху, который уже неделю точит нервы.   Нил-то–Натаниэль, человек с двумя именами и ни одним домом, сидит на краю матраца, сжимая телефон, как ружьё без предохранителя. > «“Лисы” или “Вороны”. Семь месяцев назад это казалось выбором между разными оттенками надежды, а теперь — между дыханием и удушьем.» Он видел «Лис» изнутри: разукрашенный лисий логотип, кривые улыбки игроков, стремящихся отогреть друг друга шутками и кофе. Там люди держатся друг за друга, словно перепуганные морские птицы на обломке корабля. Они ненормальные, но светлые в своей безрассудной вере.  «Вороны» же — как старинный меч, выкованный, чтобы резать, а не щадить. Они сильнее, быстрее, выше. Они принадлежат клану Морияма, а значит — сомкнуты железным кольцом приказов и наказаний. Туда не попадают, туда отправляют свою волю на распятие. Нил втягивает воздух. В руке телефон становится влажным от пота. Он напоминает себе о потенциале, о том, как резко вырастут шансы, если он примкнёт к «Воронам». Он вспоминает глаза Рико: ровный янтарь с трещинкой ярости в самом центре. Примет ли? Может быть. Если увидит пользу. Если прочтёт в нём не жалкое существо, а оружие.  Но голос матери — мертвый, но живой в памяти — шепчет: «Не ходи к ним. Они разбивают души медленнее, чем кости». Только матери больше нет, и ни один шёпот не спрячет рану. На циферблате — 23:47. «Лисы» заканчивают вечернюю пробежку, «Вороны» — ночную силовую. В этот промежуток канат времени натянут особенно тонко: стоит дернуть — и он лопнет, обретая форму судьбы. Он вбивает номер.  Один длинный гудок — как отсчёт пульса.  Второй — затяжка сигареты, которую он не курит.  Третий… — Приёмный комитет «Воронов» слушает, — голос тренера Тецудзи звучит ровно, но внутри каждой буквы скрыт нажим, будто он и без акцента умеет подкашивать колени. Несколько ударов сердца тянут кожу на лице, словно маску. Нил заставляет себя говорить: — Я… Нил. То есть Натаниэль Веснински. Моё место в Эдгар-Аллане… ещё свободно? Слова выходят гладко, как будто произносит их кто-то другой в соседней комнате. Внутри же — острая паника: он только что сорвал своё лучшее прикрытие. И всё-таки именно поэтому его не смогут отвергнуть: имя «Веснински» — это грех и пропуск одновременно. На том конце — пауза. Небольшая, но достаточно длинная, чтобы Нил успел увидеть будущие недели: жёсткие тренировки до рвоты, камеры наблюдения за каждым шагом, сны, где он снова девятилетний мальчик, кричащий в запертой машине, пока мать бьётся в дверцу. — Ожидайте письма-подтверждения, — резко говорит Тецудзи. — И возьмите за правило: к следующему сезону вы будете «Вороном» целиком и полностью. Полумеры здесь не переживают. Короткие гудки режут тишину. Связь оборвана, но натянутый канат ещё вибрирует. Комната вдруг кажется больше, будто стены отступили, открыв пустоту, где и будет писать свою новую жизнь человек, выбравший смерть наполовину. Телефон валится на матрас. Нил обхватывает голову руками, чувствуя, как внутри одно имя толкается в грудную клетку, а другое давит в спину. Он сделал шаг в сторону пропасти, не зная, ступит ли мост из мрака в следующий миг — или тьма впустит его насовсем. Но там, внизу, таится шанс. Слишком тонкий, чтобы видеть, но достаточно острый, чтобы резать: шанс стать сильнее, чем его страх. А если шанс есть, значит нуж-но дышать. Пусть каждое дыхание пока отдаётся болью — дыха-ние всё-таки жизнь, и, чёрт возьми, это больше, чем он когда-либо имел. Лампа, которой прошлой ночью мерцала лихорадочно, теперь светила ровно — словно решила не вмешиваться. Натаниэль провёл бессонную тьму между кроватью и стеной, и каждая минута отзывалась в теле тугими жилами. К утру голова гудела так, будто внутри тронулся поезд. Трель телефона — тихая, но пронзительная — впилась в нервы. На экране — номер без подписи. Он знал, кто это. — О, кого несёт ветром… — голос Рико Мориямы струился мёдом и стеклом. — Наш золотой беглец объявился. Скажи-ка, Натаниэль, где же Мэри? Она ведь не позволила бы тебе возвращаться домой. На имени матери сердце ухнуло. Натаниэль заставил себя дышать ровно. — Мама мертва, — отчеканил он, глядя в слепой экран. — Я хочу играть за сильнейшую команду. Проблем не возникнет? Пауза растянулась, как капля крови на холодном металле. — Не возникнет, — сказал Рико и сбросил звонок. Через секунду пришла смс: Не опоздай на утреннюю пробежку. Шрамы на ногах нам ни к чему. Оставшийся час до прибытия в Эдгар-Аллан вяз-ся, будто растянутый резиной. Автобус трясся по просёлку; каждый стык в асфальте отдавался в позвоночник. Он ловил себя на мечущейся мысли: А вдруг это сон, и мама жива? Стоило моргнуть — видение рассыпалось, уступая место глухой пустоте. У ворот в "гнездо" его встретили двое ассистентов: чёрные куртки, эмблема ворона на груди, без слов. Натаниэль приготовился идти к тренеру Тецудзи — но его развернули к административному корпусу. — Молодой господин ждёт, — бросил один. Ичиро. Сердце толкнуло рёбра. Они знали друг друга с тех времён, когда ростом были с теннисную ракетку. Он боялся не ярости — ярость понятна. Он боялся пустоты в глазах, если Ичиро решит, что прошлое ничего не значит. Коридор тянулся гулким туннелем; каждый шаг отзывался хрустом в коленях. Дверь распахнули без стука. Ичиро стоял у окна спиной к залитому солнцем стеклу. От света волосы казались почти белыми. Он обернулся, и на миг в зрачках вспыхнуло что-то детское, тёплое. Сразу погасло — но Натаниэль успел увидеть. Он опустил чемодан, вытянулся в формальном поклоне, как учили когда-то. — Здравствуйте, молодой господин, — голос сорвался в шёпот. Ичиро сделал шаг. Пальцы Натаниэля дрогнули: вспыхнуло воспоминание, как эти же пальцы когда-то неуклюже стягивали галстук-ленточку, а Ичиро терпеливо помогал. — Ровно дыши, — тихо сказал Ичиро. Словно реплика из давнего сна. Пульс у обоих бился в висках. Натаниэль уловил это — не взглядом, а кожей. Столько лет, и всё же сердце узнало ритм. — Ты вернулся, — произнёс Ичиро чуть глуше. В слове слышалось и облегчение, и приказ. — Слышал ли ты наши правила? — «Забудь всё, что не ведёт к победе», — процитировал Натаниэль. — Помни второе: «Ворон, выбравший полумеры, падает первым». Ичиро протянул руку. Натаниэль колебался долю секунды, потом вложил ладонь в ладонь. Пожатие оказалось крепким, но не сокрушающим. — Я рассчитываю на тебя, — сказал Ичиро. И добавил тише, всего полслогом: — Нил. Имя ударило сильнее, чем окрик. Вокруг ожили детские обрывки смеха, запах мела на площадке, пальцы, стирающие кровь с колена. Он стиснул зубы и кивнул. — Не подведу. Ичиро отпустил руку, шагнул в сторону и стал опять безупречно собранным наследником клана. — Форма и расписание ждут в общежитии. Восемь ноль-ноль — диагностика. Приходи отдохнувшим. Натаниэль развернулся к двери. У порога задержался, оглянулся — и увидел: ресницы Ичиро дрогнули, будто тот боролся с лишним словом. Но дверь закрылась, не дав ему произнести его. Комната — чёрная, угловатая, слишком чистая. На столе лежал конверт с эмблемой ворона. Он вскрыл его аккуратно, будто боялся порезать будущее, и нашёл внутри план тренировок, ключ-карту, браслет с номером #4. Его сосед и напарник сам Жан Моро, который сейчас у тренера Тетзудзи. На запястье браслет сел холодным оковом. Натаниэль взглянул в зеркало: глаза покраснели от бессонницы; на щеке багровел след ремня сумки. Тихо выдохнул и коснулся стекла пальцами — проверил, настоящие ли руки. Ты здесь. Шанс режет, но он есть. Лампа над кроватью вспыхнула — и в этот раз не моргнула.