Взрыв сверхновой

Listen to me, baby, I don't mind I wanna be with you and waste my time Give it to me, baby, I feel good I wanna feel whatever you think I should

(Mary — Alex G)

      Майк, сколько себя помнил, ненавидел мамин бежевый полароид. Такой аккуратный, почти блестящий и с бесконечными картриджами по десять карточек с реагентами в каждом. Во время праздников он будто прирастал к материнской руке и норовил напасть в самый неподходящий момент: мирное поедание угощений, искренняя радость от крутого костюма на Хэллоуин, распаковка подарков, приготовления перед школьным балом, первый день в старшей школе. Громкий треск щелчка сравним с выстрелом из револьвера, вспышка — ослепляющий взрыв сверхновой. Карточка выпадает из фотоаппарата с противным скрипом, ведьминским визгом.       Порой ужасный ритуал с полароидом мог задержать выход из дома минут на двадцать, которые, разумеется, казались часом уставшему от вспышки и неусидчивому Майку. Карен желала запечатлеть сына со всех ракурсов и разной игрой света, всеми правдами и неправдами заставляя его улыбнуться. Хотя бы натянуто. Ради хорошего кадра. «Пожалуйста, Майк». Майк упрямо кривил уголки губ в низ. Ни за что.       Слава богу зависимость Карен от мгновенных снимков перешла на младшую сестру. Бежевый полароид отправился в подвал на одну из низких полок, потому что вместе с новым альбомом также появился новенький Spectra, другая модель старого орудия пыток. Майк искренне не понимал, чем он отличался от бежевого фотоаппарата, но предпочитал отмалчиваться и не испытывать судьбу лишними вопросами.       Фотографии Майка внушительными стопками хранились на полках, в коробках, альбомах и рамках. Пугающее зрелище на грани с признаками маньячества, иначе именуемое вовлечённой матерью. Они же все одинаковые! Почему бы не выбросить хотя бы слишком похожие друг на друга?       Когда Уилл случайно нашёл одну такую карточку во время посиделок в подвале, Майк чуть не умер от перегрева внутренностей и чувства стыда.       Боже, этот идиотский костюм, будто снятый с уменьшенной версии его отца. Искривлённое в недовольстве лицо Майка младше на два года очевидно выражало всю нелюбовь к фотосессиям. К гребаным полароидам. Тринадцатилетний Майки правда не думал, что спустя почти три года ему придётся краснеть за это. Так ещё и перед Уиллом. Последний сидел на коленях рядом с полками и рассматривал фотографию с отдельным видом садистского удовольствия. Как минимум, так казалось.       — Это что, с того зимнего бала? — Уилл очевидно находился на грани хихиканья (конечно же беззлобного), однако держался как мог. То есть, плохо.       Майк не мог его винить. Даже притворно обидеться, как точно бы сделал в случае с Лукасом, Дастином, Оди и особенно Макс. В тринадцать лет он вправду выглядел смешно: пышная причёска и детские кривляния делали своё дело. Но главная причина нежелания лишних конфликтов для защиты собственной чести — Уилл здесь ненадолго. Не то что в подвале, а в целом в Хоукинсе. Тратить драгоценное время на пустые конфликты? Это было бы ультра тупо.        Уилл с семьёй переехали в Калифорнию, потому что так будет лучше. Как минимум Майк сам повторял себе это десятки раз каждый месяц. Хоукинс — проклятое место, которое доставило слишком много неприятностей для Байерсов. Тяжело жить там, где каждый куст кричит о том, через какие неизгладимые ужасы ты прошёл в рамках одной недели и не мог оправится ещё следующий год из-за общей атмосферы.       Майку тяжело жить в постоянной разлуке с лучшим другом. Звонки не могли компенсировать то, что происходило прямо сейчас в подвале. Пустые банки от газировки, пачки чипсов, приглушённая музыка на кассетах, стопки комиксов, записи для подготовки к ДнД партии (без участия Уилла в качестве игрока, поэтому тот с радостью залезал носом в чужие заметки). Живые слова, голос прямо у уха и палящее дыхание. Истинные эмоции, не скрываемые расстоянием и проводами от телефонов, яркие улыбки и добрые прищуры от звонкого смеха. Такого громкого смеха, что мама даже стучала по двери подвала с просьбой быть потише, потому что сестра пытается понять вместе с ней математику за кухонным столом.       Видеться вот так, в осязаемой действительности, было превосходно. Шикарно. Классно. Клёво. Да как угодно. Особенно если это происходило примерно пару-тройку раз за последний год.       Перелёты дорогие. Нужно учиться. И ведь это совершенно не повод сжимать телефонную трубку в руках сильнее обычного, правда, Майк?       Уилл держал в руках фотографию маленького друга и рассматривал, как завороженный. Словно пластиковый квадратик был самым настоящим сокровищем и дорогой к искреннему счастью. Хотя это уже влияние разыгравшегося воображения. Да, Уилл аккуратно проводил большим пальцем по белому краешку карточки, но он просто не мог так смотреть. Глупо. Чувствовать себя глупым — отстойно. Отстойно — это неправильные мысли посреди ночи.       Майк ещё ни разу хорошо не спал после очередного отъезда друга.       Он выхватил фото из рук под всё же вырвавшийся чужой смех и положил на место. На полку к бежевому полароиду.       — Смейся-смейся, пока я тоже случайно не найду твои провокационные фотки для шантажа.       — У меня нет таких фото, Джонатан всегда справляется с камерой как надо, — ни тени сомнения. Даже совсем чуть-чуть. Довольная ухмылка, искрящееся озорство. Только совсем чуть-чуть дрожащие плечи из-за остатков забавы.       Когда Уилл успел стать таким самодовольным?       Чему вообще учат в этих огромных калифорнийских школах? Сёрфингу и зазнайству?       Майк опять зацепился за полароид. Немного пыльный от времени, почему-то с открытой крышкой и новоявленной соринкой в объективе. Руки сами к нему потянулись, мимолётом сверившись с счётчиком кадров — ещё три снимка на, по идее, работающем картридже. Если в нём не села батарейка.       — Тогда сделаем.       Что ж, не сработает — просто напугает Уилла «взрывом сверхновой».       — Чего?       За дурачеством от Байерса стала ускользать суть происходящего. Вероятно последним, что он увидел до белого света, было слегка размытая от скорости движений фигура Майка. Он даже не посмотрел настройки камеры. Стоял слишком близко — чёткой картинки не получится. Безжалостно зажал красную кнопку и вспышка с треском прогремела, эхом отражаясь от стен подвала. Уилл даже рта закрыть не успел, только смешно прищурится.       Это точно самое идиотское фото из всех идиотских фото на свете.       — Ну ты и придурок, Майк!       Уилл в своей жёлтой клетчатой рубашке гремел и взрывался куда громче и ослепительней сверхновой. Уж тем более пресловутой вспышки. Особенно когда так смеялся. Предпочтительно из-за глупых (в хорошем смысле) выходок Майка.       Получилась шуточная драка, запрещённые приёмы в виде щекотки или обороны подушками с дивана, долгий заливистый хохот. Слишком ребяческие вещи для двух почти шестнадцатилетних лбов.       Про фото уже все забыли. Оно вылетело из рук, затерялось на полу. Покинуло мысли после первого же набега на кухню за дополнительными банками колы. Результат голубого квадратика, требующий получасового ожидания, был не так важен.       Важно то, что прямо перед Майком, под его пальцами, перед глазами, прямо сейчас. Тот, кто смотрит с ним кассету недавно вышедшего фильма, поправляет заметки для ДнД легким движением твёрдого карандаша, рисует несколько маленьких портретов Майка и его младшей сестры и подпевает прилипчивому саундтреку. От Уилла невозможно отлипнуть или отвлечься.       Майку просто мало. Часов в сутках, встреч, ночёвок, лица перед собой, чужого тепла рядом.       Черты Уилла хуже укладывались в голове, потому что они взрослели и менялись слишком быстро для памяти. Друг колебался в характере, пах по-другому (чем-то солёным и жарким), частично экспериментировал с одеждой. Майк не удивлялся, не терял интерес к их еженедельным созвонам; скорее злился, что все важные (по скромному мнению) события происходят без его непосредственного участия. Слушать отдельные рассказы, по кусочкам собирать как Уилл провёл первый год в старшей школе и что на него повлияло — не то же самое, что совместный тернистый путь через тяготы новой жизни.       И Майку не нравилось непонимание, чувствует ли Уилл то же самое.

***

      Майк нашёл снимок на ковре спустя два дня, уже проявившимся. Уилл успел доехать до аэропорта и, вероятно, сесть на рейс до Калифорнии, так что это фото он не увидит долгое время.       Плёнка оказалась просроченной. Кадр в левом углу смазался, цвет ушёл в синеву, появились странные светлые полосы. На лице Уилла застыло выражение: ещё не угасшее веселье, открытый в улыбке рот, прищуренные от непонимания глаза. Его радужки не иначе чем искрились чёртовой радостью и теплом сквозь кадр. Веяло светом, словно лучи Калифорнийского солнца можно получить по специальной доставке от лучшего друга. Идеальный в своей неидеальности снимок; казалось, что если правильно коснуться, то можно упасть в тот самый день в конкретное время.       Нечто в грудной клетке стало больно скрестись и Майк спрятал карточку в прикроватной тумбочке. Считая себя глупым и чувствуя себя отстойно. Фото получилось совершенно не идиотским, как хотелось, — оно вышло красивым. Таким, какое стоило бы поставить в рамку, но это чувствовалось слишком странно ещё на уровне простых мыслей и предположений в перспективе.       В одном из писем Уилл вспомнил про снимок и спросил, что там получилось. «Потерял», — написал в ответ Майк. Глупо и отстойно. Было бы неплохо иметь стопки фотографий не со своим лицом, а с Уиллом. Чтобы было проще чувствовать себя частью его лучшей калифорнийской жизни.