Часть 1
8 июля 2025 г., 20:09
Я понял, что что-то не так, когда Стайлз с грохотом захлопнул дверцу холодильника, пробормотал что-то агрессивное — и, да, это точно был финский — и прошёл мимо меня босиком, с ложкой арахисового масла в руке и взглядом, способным прожечь гипсокартон.
— Ты только что обругал холодильник? — осторожно поинтересовалсь я. В прошлый раз, когда я прервал языковую ярость Стайлза, он обозвал меня «особенно тупым ананасом» на немецком. (Что, вообще-то, было обидно.)
Ответа не последовало.
Вместо этого он обернулся, прищурился и заявил:
— Nie mogę z tym językiem!
Отлично. Польский. Значит, у нас сегодня польский.
— Стайлз…
— Шшш, — он взмахнул ложкой, будто это волшебная палочка. — Ingles es estupido.
Замечательно. Теперь ещё и испанский.
Я пошл за ним в гостиную, где он плюхнулся на диван: в одной руке — банка с арахисовым маслом, в другой — пульт, худи сползло с плеча, и он напоминал не то хаотичную супермодель, не то аспиранта, читающего лекции по лингвистике в четыре утра. Волосы у него торчали в разные стороны, а выражение лица было ещё хуже.
— Что на этот раз тебе сделал английский? — осторожно спросил я.
Он зарычал. Да-да, именно зарычал:
— Я забыл, как произносится «thu», Айзек. «Thu». То самое, которое больше ничего не значит. Просто... есть. Болтается, как призрак. Я произнёс его вслух — и получилось «thuff». — Он передёрнулся, будто лизнул батарейку. — THUFF.
Я моргнул:
— Ну... не идеально.
— Я свободно говорю на девяти языках, Айзек. На девяти! На иврите! На русском! На норвежском! Я могу выговаривать эти убийственные согласные, как будто колыбельные пою. Но я отказываюсь мириться с бредом, который называется семейством -ough. Тьфу. Просто тьфу.
Он откинулся на спинку дивана и переключил телевизор на какой-то норвежский документальный фильм без субтитров.
— Стайлз, родной, мы вообще-то живём в Калифорнии. Тебе всё равно придётся говорить по-английски.
— Нет, — ответил он по-шведски. — Aldrig igen.
— Стайлз.
— Lo jévinoti ma ha'inyan shel though! — рявкнул он на иврите. — Даже библейский иврит логичнее, а там вообще гласных нет!
Я сел рядом и положил голову ему на плечо, просто позволяя ему закипать. Он рассеянно сунул мне в рот ложку с арахисовым маслом, глядя на экран так, будто лично оскорблён Дэвидом Аттенборо.
— Ты же знаешь, что я не понимаю и половины этих языков, да?
Он покосился на меня:
— Lär kopat их.
— …Это снова шведский?
— Ага. Значит «выучи их».
— Ясно.
Мы немного помолчали. Он вздохнул, переключил на русскую мыльную оперу и что-то пробормотал себе под нос. Это могла быть молитва. А может — угроза. А может, и то, и другое.
— Ты смешной, — сказал я ему.
Он наконец-то улыбнулся и чмокнул меня в щёку:
— Rak ktsat. Совсем чуть-чуть.
Я не знал, что это за язык. (Позже выяснилось — иврит.)
Это не имело значения.
Я всё равно поцеловал его в ответ.
