Травма от лимонного сока

Всё началось, как и большинство событий со Стайлзом, на кухне. Точнее — в 2:47 утра, на кухне, под мерцающим светом флуоресцентной лампы. Я зашла и увидела Стайлза, стоящего перед холодильником, как человек, которого предали. Он не двигался. Просто… смотрел. Молча. Это был мой первый тревожный сигнал. Вторым — пустая банка из-под энергетика на стойке. Третьим — открытая вкладка Duolingo на его ноутбуке (опять шведский, прекрасно). А четвёртым — то, что он натянул рукава своей толстовки на кулаки, как маленькие лапки ярости, и что-то шептал холодильнику на польском. — Стайлз? — осторожно позвал я. Он резко обернулся в мою сторону с вялой, затравленной грацией человека, который не спал как минимум тридцать шесть часов. — Ktoś — сказал он резко, с диким взглядом. — zrobił krzywdę mojemu sokowi z cytryny. Я моргнул. — Кто-то повредил твой лимонный сок? — ТРАВМА, АЙЗЕК. Шутка про травму, но без шутки. — Он вытащил бутылку и поднял её так, словно держал череп давно умершего дяди Гамлета. — To było półpełne. Teraz… — он драматично фыркнул. — teraz to tylko… dusza cytryny. — …Теперь это просто душа лимона, — перевёл я, не особо обращаясь ни к кому. Именно в этот момент вошёл Дерек. Бедный, ничего не подозревающий, глубоко эмоционально закрытый Дерек. Он приподнял бровь, глядя на бутылку лимонного сока, которую держали как младенца. — Я уже пользовался этим, — небрежно сказал Дерек. Стайлз обернулся к нему, как демон, призванный древней яростью. — ТЫ?! Это был ТЫ, CYTRYNOWY BARBARZYŃCA?! — Это… это было по-польски? — спросил Дерек. — Он только что назвал тебя лимонным варваром, — услужливо пояснил я. Дерек моргнул. Стайлз шагнул к нему, размахивая бутылкой, как святыней, и на ходу начал менять языки — теперь быстро бормоча по-немецки, всё ещё обвинительно и с явным перебором кофеина: — Das war kein Saft für dich! Du hast das Gleichgewicht gestört! Затем, без перехода, на иврите: — מי עושה דבר כזה? מי שופך את הלימון בלי לשאול?! — Он говорит… погодите… он говорит, что это был не твой сок, ты нарушил баланс, и вообще — кто, чёрт возьми, выливает лимонный сок, не спросив? — Баланс? — переспросил Дерек, глядя на нас обоих, как будто это действительно его вина (и, надо признать, отчасти так и было). Потом Стайлз перешёл на идиш, и, кажется, я уловил слова «шанда» и «кулинарное военное преступление», прежде чем он закончил на стремительном, гневном финском: — Tämä oli sitruunan koti! Tämä oli PYHÄ! — …Это было по-фински, — пробормотал я, уже не в силах ничем помочь. Наконец он снова перешёл на английский — едва-едва — бурно жестикулируя: — Ты — ты эмоционально скомпрометировал пикантную сущность сока, Дерек! Ты психологически подколенил приправу! — Стайлз, — мягко сказал я, кладя руку ему на плечо, — я тебя люблю, но не думаю, что приправы могут страдать от ПТСР. — Скажи это бутылке! — рявкнул он. Я посмотрел на Дерека, предельно спокойно. — Он говорит, что лимонный сок нуждается в терапии. А ещё он, возможно, начнёт петицию. Стайлз всё ещё продолжал — бормотал что-то на вязкой смеси польского с норвежским, расхаживал туда-сюда, словно мысленно сочинял судебный иск о надругательстве над цитрусами. Иногда он шептал «barbarzyńca» с настоящей, концентрированной злобой. Я прикрыл рот, чтобы не рассмеяться, но фырканье всё же вырвалось. Стайлз повернулся и уставился на меня — с чёрными кругами под глазами и волосами, торчащими в хаотичных пучках. — Ты должен быть на моей стороне, — проворчал он по-польски. — Я на твоей стороне, — сказал я, с трудом сдерживая смех. — Но кроме того, это самая страстная защита цитрусового продукта, которую я когда-либо видел в своей жизни. Стайлз прищурился, посмотрел на меня секунду, а потом бросил мне бутылку. — Охраняй её. Ценой своей жизни. После чего рухнул лицом на диван и начал тихо ругаться в адрес Дерека по-шведски. Я держал бутылку с почтением. И клянусь Богом — больше никогда не буду недооценивать лимонный сок.