птичка

— Знаешь, — пробормотал Исаак, — я его встречал. Уже вечер, и воздух, нагретый солнцем и пахнущий пылью, теперь осел прохладой. Они сидели у одной из баз. Ноги у Тилла болели вместе с горлом — весь день они провели, болтаясь по местности и вынюхивая. Тилл прикрикнул пару раз, чего делать не стоило, и снова не мог говорить. Голос был до жути нежной штукой после того, как его прибили на сцене и зашивали в спешке с еще не осевшим запахом гари. Тилл пользовался им с осторожностью, ну, или пытался, потому что блять, какого хуя! на полной хрипкой громкости могло вылететь привычно-агрессивно, и весь прогресс шел насмарку. Петь Тилл даже не пытался. Да и не хотелось. Он прислонился головой к кирпичной стене и издал вопросительный «м?», выводя в блокноте что-то абстрактное. Было приятно снова иметь карандаш в руке и поверхность для рисования. После выпуска из Анакта рисовать не было ни сил, ни желания — Мизи, подготовка к раундам. Иван. — Этого. Ивана. Ах. Тилл приподнял бровь. Исаак чуть поерзал на месте, ткань грубых штанов зашуршала. — Да мы что-то… не помню уже, но забрели в район этот… а он там сидит. Я думаю, у нас вот вообще еще и на ребенка места нет, дела что-то туго шли. Но все равно подошел. Торговался еще со мной. Я хотел потом вернуться, а его уже не было. Схватили. Тилл тяжело сглотнул, горло задрало, и он как-то автоматически поднял руку, чтобы зло почесать шею. Блокнот устроился удобнее у него на коленях, Тилл прижал его рукой, продолжая двигать карандашом. Каракули — цветочки, трава, деревья — неосознанно для него становились четче. — Жалею, честно. Надо было сразу схватить гаденыша, — Исаак провел ладонью по лицу, глянул на Тилла и поморщился, — Ты, эт, извини. Что-то как-то… Тилл дернул плечом, отмахиваясь. Исаак замолчал, делая глоток пива. Линии накладывались друг на друга. Тилл не видел, что рисует. Перед глазами засияло звездное небо, ярко-оранжевое, почти красное. Тилл тогда тревожно и неровно спал, неплохо побитый за что-то, чего он уже не помнил. Зато он помнил яркие, мерцающие каким-то особым озорным безумством глаза Ивана и мягкость его руки. Тилл тогда опешил, ничего не понимая ото сна и неожиданности, попытался взбрыкнуться, но Иван сжал руку сильнее, провел большим пальцем по коже нежно-нежно и потянул. Тилл пошел. Какими-то закоулками, аккуратно, но быстро, мимо зубастой трехголовой твари, которая их с Мизи чуть не сожрала в один из дней. Тилл было уже дернулся снова, но Иван, все еще держа его за руку, погладил тварь по голове. Тварь заурчала, Тилл подумал, что он ёбнутый, но Иван уже вел его дальше, ускоряя шаг и переходя на бег. Искусственный воздух сада внезапно сменился настоящим, резким ветром. Заслезились глаза, заколотилось сердце, затрепетало в груди. Тилл смотрел, быстро моргая, на небо, живое и роняющее звезды, на невообразимую красоту, раскинувшуюся над ними, и не мог сдержать восторженного смеха. Дикая, свободная, пьянящая радость расцвела и разлилась по телу, пальцы задрожали в руке Ивана, сжимая в ответ. Тот обернулся, и Тилл подумал, что ни одна звезда на небе не сияла так же, как его глаза. Потом сомнение закралось, пробилось, и шаг запнулся, и рука выскользнула, и холод внезапно обдал кожу там, где только что находился жар чужого дрожащего прикосновения. Тилл остановился— Карандаш сломался. Исаак кинул на него удивленный взгляд, а Тилл поджал губы, сжимая две половинки в подрагивающей руке. Поверх каракуль и глупых цветочков на него смотрело лицо маленького Ивана, наполненное уверенной пьянящей надеждой. Подумать только, Тиллу хотелось засмеяться, этот придурок мог бы получить свободу дважды. Он жил на улицах, он встречался с сопротивлением, он понимал, куда нужно идти, где его примут те, кто хотел его забрать еще раньше. Иван всегда был умным и изворотливым, этот ублюдок, стелился и улыбался, и, оказывается, мог обходить систему, взламывал ошейники, знал, куда и как бежать, как успокоить тварь-охранника. Иван потащил его с собой, чтобы сбежать, а не глотнуть свободы лишь один раз. Иван протянул Тиллу то, о чем он мечтал, повел в настоящее мягкими руками, а Тилл— И Иван вернулся, тоже. И не пытался больше сбежать, и даже не говорил о той ночи больше. И не улыбался больше так. Тилл познал эту свободу сейчас, этот запах настоящей земли, бьющий в лицо ветер и палящее солнце. Но сейчас было слишком поздно — руку ему больше никто не протягивал. Никого Тилл не спас своей глупой преданностью этому месту, никому лучше не сделал, сидел теперь с перелопаченным горлом и глупым блокнотом и цеплялся за расплывающиеся воспоминания так, как должен был тогда вцепиться в руку того идиота и не отпускать, не убегать. Иван отдал ему свою свободу, жизнь, пихнул что-то мерзко липкое и горячее ему в грудь и остался только воспоминанием на языке у хмельного Исаака, грифелем в маленьком блокноте и экспонатами в ебаном музее, который Тилл чуть не взорвал, когда впервые увидел — всю их боль обработали, отполировали и выставили напоказ как что-то, чем можно восхищаться и любоваться. О, Тилл их всех ненавидел, а еще он ненавидел Ивана и то, что им двигало, когда тот присел рядом на следующий день и улыбнулся раздражающе обыкновенно, будто не променял свободу и лучшую жизнь на… на вот то, чем Тилл был. Образ Ивана, более взрослого и более растрепанного, избавленного, наконец, от выученного спокойствия и вежливости, склоняющегося над их планами, предлагающего пути и решения, что-то тихо обсуждающего с членами сопротивления, был таким четким, что Тилл поднял глаза от блокнота, уже ожидая, что наткнется на этот раздражающе глубокий взгляд темных глаз и какую-то глупую фразу. Но встретили его только дым от пыли и холодный вечерний воздух, чьи-то далекие голоса и безмолвный вопрос Исаака. Тилл дернул плечом и захлопнул блокнот, во рту горчило. Он уже не помнил, что им говорили в саду про мир, куда попадают после смерти, но, казалось, там было что-то хорошее — чтобы детки не пугались, не боялись умирать. Тилл думал, что там горит небо, падают звезды и не размыкаются руки.