Границы Генсокё: игра судьбы

Я вышел из её покоев поздно ночью. Её слова жали в груди гораздо сильнее любого приказа. — Если я попрошу тебя уйти… исчезнуть без следа… Ты согласишься? — Только если вы сожжёте всё, что оставите от меня. — Без тебя мне… будет проще. Спокойней. А с тобой… всё в хаосе. Где-то между властью и слабостью. Я ощущал себя частью этого хаоса — потерянным, но необходимым именно в беспорядке её эмоций. Ни приказа уйти, ни приказа остаться. Только зыбкая грань, опасная и полная страсти, где любое решение не даст покоя. Что мне оставалось? Я шёл, не разбирая дороги. Храм Рэйму манил спокойствием и предсказуемостью. Там всё проще: свет, спор, гулкий звон посоха и наглый голос Марисы. Это не дом. Но это — хотя бы видимость порядка. У ворот я увидел знакомую сцену: Рэйму и Мариса опять спорили, Мима — наблюдала молча, как всегда. Я дождался, пока спор не утих уже привычной усталостью, и подошёл ближе. — Можно я временно присоединюсь к вашему кругу? — спросил я. — Пока… не знаю, нужен ли ещё госпоже. Рэйму посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом: — Ты ищешь тишины вместо хаоса? — Я ищу смысл, пока мне не дадут приказ. Мариса усмехнулась — удивительно без яда: — Тут простые правила, парень. Пока с нами — с нами. Захочет вернуть — не тормози. Мима чуть заметно улыбнулась: — Иногда остаться в чьём-то хаосе — значит, не позволить себе исчезнуть совсем. Я кивнул. В этот раз — искренне. Я остаюсь с ними. Пока. Пока хаос Ремилии не станет либо моим одиночеством, либо смыслом навсегда. И если вдруг она позовёт меня исчезнуть — я исчезну. Но не раньше. — Итак, — голос Марисы пронзил вечернюю тишину почти с насмешкой, — верный пёсик Ремилии. Что ты такое сделал, что сбежал с поводка? Я не сразу ответил. Рэйму чуть прищурилась, Мима вновь — тишина и наблюдение. Я чувствовал, что смех Марисы был не только издёвкой. Это был щит. Она не верит мне. Пока. Я выдохнул и сказал честно: — Она… не может до конца определиться с тем, что чувствует. — О, — Мариса фыркнула. — Великая Ремилия в сомнениях? Что, сердце закололо? Я проигнорировал укол: — В последнее время между нами начался лёгкий... роман. Спокойный. Без названий. Я выполнял задания. А в редкие вечера она… награждала меня. Иногда — просто словами. Иногда — поцелуем. Рэйму не перебивала. На её лице была нейтральность, но глаза не отводили от моих. — Но вчера, — продолжил я, — она сказала, что больше не может притворяться. Не может быть прежней рядом со мной. Её тянет. Бесит. Смущает. Ей проще без меня… но и тяжелее. Молчание. Я посмотрел на них. На Рэйму. На Марису. На Миму. И — чуть тише, чем раньше: — Можно ли мне остаться здесь… хотя бы временно? — Я говорил без маски. Голос был ровен, но с оттенком настоящей усталости. И… надежды. — Пока она не разберётся в своих чувствах. Пока не позовёт меня. Мариса перестала усмехаться и отвернулась. Мима опустила глаза, будто услышала больше, чем было сказано. Рэйму вздохнула. И после долгой паузы кивнула: — Хорошо. До тех пор, пока ты с чистыми намерениями — можешь остаться. — Но, — добавила Мариса уже мягче, — если побежишь обратно, когда она щёлкнет пальцами — не жди, что мы тебе поверим снова. Я кивнул с благодарностью. Храма никогда не был домом. Но сейчас… он стал убежищем. Пока она молчит. Пока её чувства не выбрали сторону. Я остался. Но внутри всё равно ждал — что снова услышу её голос. Мариса: В её голове сначала всплывает подкол: "Вот уж не думала, что бывший любимчик Ремилии спустится с небес в наш скромный храм, да ещё и так честно сдаст карты..." Но за этим стоит и уважение — Мариса ценит прямолинейность и умение признать, что отношения с кем-то могущественным — это не гарантия счастья. Её втайне цепляет твоя честность, хотя вслух она этого, скорее всего, не признает. Рэйму: Рэйму сдержанна, но в глубине чувствует, что признавать слабость и зависимость от чьих-то чувств — смелый шаг. Она думает примерно так: "Он не сбежал, не прячется — просто не хочет больше жить в неопределённости. Это... правильно." Она отмечает для себя твою прямоту и разглядывает тебя на новом уровне: не как чужого, а как того, кто умеет быть честным даже там, где большинство соврёт или промолчит. Мима: Мима, всегда видящая больше, чем говорит, внутренне улыбается: "Вот и выходит, что даже у самых стойких есть предел — и даже хаос может утомить. Но признаваться в этом — значит быть живым..." Для неё твой поступок — знак зрелости и способности принимать свою чувствительность, пусть даже напоказ. Она вероятно удивлена, но принимает твоё появление как естественное развитие событий. Я сидел на веранде храма, один. Солнечный свет пробивался сквозь листву, ветер шевелил бумажные талисманы над входом, а где-то вдали Мариса громко спорила с Рэйму — опять из‑за какой-то ерунды. А я… я молчал. Смотрел в небо. И ждал. Всё тело будто опустело. Ни прежнего напряжения, ни задачи, ни её приказов. Только в груди, глубоко, тлел недоговорённый вечер, когда она сказала то, что не хотела, а я — остался, чтобы не мешать. «Без тебя мне… проще… А с тобой — всё в хаосе.» Она не просила уйти. Не приказала исчезнуть. Но… и не позвала остаться. И вот теперь я здесь. Среди людей, которым я, возможно, сейчас нужен. Среди света. Но мысли — всё равно только о ней. Каждый вечер я всё ещё ждал. Ждал, что шаги раздадутся за спиной. Что она проявится — не как Госопожа Скарлет, а как та, чей лоб один раз дрогнул у моего плеча. Та, что сказала, что рядом со мной она теряет контроль. Та, что тянулась… но боялась. «Вот и жду. Как верный пёс. Послушный, упрямый... и потерянный. Пока не придёшь — и не скажешь что-то по‑доброму. Заботливо. Хоть на миг опять быть твоим.» Рэйму вышла на веранду, поставила передо мной чашку чая. — Она не стоит, чтобы ты гнил вот так, — сказала спокойно. Я не ответил. В чашке пар поднимался ровно. Ты бы оценила эту тишину, Ремилия. Если бы была здесь. А я всё жду. Молча. Вдруг решишься. Вдруг... придёшь. Вечер мягко стелился по храму, разгоняя дневной шум и оставляя за порогом только тени, чай и редкие шаги на досках. Я почти не слышал, как Мима подошла ко мне с другой стороны веранды. Она молчала, но её взгляд был слишком осознанным — та непрошеная внимательность, от которой не спрячешь ни тоску, ни упрямство внутри. — Ты ждал чего-то большего от неё? — прозвучал её голос спокойно, почти по-дружески. Я не стал юлить: — Я ждал, что она решится. Или отпустит — до конца. А она… оставила где-то посредине. Мима села рядом, привычно прямо, легко и в то же время с уверенностью, которая не требует объяснений. — Ты выглядишь, как тот, кто не просто тоскует, а словно живёт только этим ожиданием, — тихо заметила она. — Не боишься, что так и останешься в этом состоянии? — Не хозяин, не свой, не чужой — просто “ждущий”. Я сжал в пальцах чашку, не поднимая взгляда: — Я привык быть для кого-то нужным. Исполнять или нарушать желания. Теперь же… всё зависит не от меня. Мима смотрела прямо, но мягко, в отличие от Марисы или даже Рэйму — в её взгляде не было ни осуждения, ни иронии. — Ты можешь остаться с нами сколько хочешь, — сказала она. — Но настоящая свобода — это не когда тебя выгоняют и не когда тебя держат. Это когда ты не прячешься за чужим выбором, не цепляешься за чужое колебание. Её слова не резали — они будто “находили”. — Не превращай своё ожидание в смысл жизни, — тихо добавила она. — Даже если она позовёт тебя обратно, ты в этот раз вернёшься уже другим. Я впервые за это время улыбнулся — устало, но по-настоящему. — Спасибо, Мима. За честность. Она кивнула. — Мы все бываем в чьём-то хаосе, — ответила она. — Но не стоит в нём тонуть навсегда. Мима ушла так же тихо, как и появилась. Внутри немного отпустило. Может, пора начать жить не только ожиданием, но и собой — хотя бы на время. С тех пор как Мима поговорила со мной, я начал меняться. Не радикально. Не мгновенно. Но я стал двигаться. Утром носил воду по храму. Днём зашивал талисманы и убирал листья с дорожек, слушая, как Рэйму без устали ворчит на Марису. Порой я слышал её смех. И, как бы грустно ни звучало, именно он слегка гасил пепел внутри меня. Иногда Мима наблюдала за мной из беседки, будто уже знала, что я доживу до нового понимания своей роли. Я не искал себе места. Я просто был. Там, где никто не пытался отдать мне приказ… И никто не целовал мои губы «в награду». И вот однажды ночью, пока я выносил старые заготовки из склада в сад, в воздухе почувствовалось что-то… не так. Мир словно стал тише на секунду. Именно тогда я увидел это. На дальнем камне у ворот, под лунным светом, кто-то оставил алую розу. Живую. Идеально свежую. Рядом — ничего. Ни письма. Ни запаха магии. Но я знал. Это было от неё. Роза была символом Ремилии. Не её пафоса, а ей самой, когда она молчит, думает и не говорит то, что на самом деле мучает. Я подошёл. На лепестках — тонкий серебряный блеск росы или слёз. На секунду показалось, что даже ночь замерла рядом. «Она помнит. Следит. Не отпустила. Просто — даёт мне почувствовать, каково это: быть далеко. Но не чужим.» Я взял розу в руки. Не стал прятать. Пусть увидят. Пусть знают. Я не сбежал. Я всё ещё жду. Но теперь — я не пустой. ** Этой ночью мне снился голос. Тихий, как осколок лета в сквозняке: — Никуда не исчезай. Пока я ещё не готова сказать: "вернись".