Статистика благородная наука

По статистике активная половая жизнь у среднего верлинца начинается после прохождения первой военно-врачебной комиссии в выпускном классе школы, когда становится понятно что вскоре ты окажешься в местах весьма далёких, но близких каждому кто носит Янешев крест и имеет в паспорте в графе национальность формулировку «Дитя Янеша». Вот только по мнению военкома дитя уже не дитя, а, зная о двадцати часах строевой и скоротечности мирного времени, из поколения в поколение почти ничего не менялось в обществе. И не помогали никакие взывания с кафедр храмов Янеша и происки департамента здоровья нации. Всё рождённое желает размножаться, это закон природы, а какими бы Верлинцы врагами грюнитов, обожествляющих оную, не были, но тут было сложно устоять. Хотя находились редкие бриллианты, благородные гении, ну или проще говоря — исключения из правил. Конченные неудачники или святые девственники? Вопрос вопросов… Именно таким вопросом задался простуженный, отлучённый от замка из книг студент статфака Адольф Фрайман. Хотя эта мысль пришла не сразу. Сперва он просто как обычно долго уговаривал фрау Зальгцейн пустить его на лекции и в таком сопливом плачевном состоянии, но бывшая сержант, а ныне уже которое десятилетие комендантша общежития не позволила. Примотала полотенцами к кровати, ошпарила в бане, опоила крутым кипятком, спалив студенту всю носоглотку с горлом; угрожала запихать во все отверстия чеснок и лук и по старинке вместо вызова врача сразу пригласила священника. Тот, уточнив что по адресу студенческая общага, испуганно отказался, сославшись на занятость. По древней благочестивой столичной традиции все архонты, заходившие в подобные заведения, потом очень долго каялись и проходили обряды очищения в семи водах. О студентах во все времена ходили дурные слухи, но мысли про половую жизнь появились у Фраймана не от многочасового смотрения в потолок и не от галлюцинаций с обнажёнными скульптурами аллегориями, олицетворявшими пропускаемые им лекции, а от диалога происходящего внизу, на первом ярусе двухъярусной кровати, которую он делил с юным Йормундом. Тот сегодня был в приподнятом настроении и делился впечатления от свидания с однокурсницей Фраймана — Натали Блорг. — А потом она сказала что у неё родители на симпозиум по физике уехали и надо лампочку поменять дома… — резво щебетал Йормунд, даже не понимая какие ассоциативные ряды встают в головах его слушателей. Его знали как невиннейшего из студентов, он даже пить нормально не умел, но всё ведь конечно? Первым это решил проверить Клим Андерсен: — А ещё у неё чай Дагенский редкий, поэтому позвала попробовать, да? — Да, а как ты узнал? Ты у неё тоже чай пил? — не понял намёка Йормунд и ревниво нахохлился. Даже глядя в потолок, Фрайман мог представить как его юношеский пушок над верхней губой принимает боевой вид, в глазах сияет подозрение и тонкие пальцы сами складываются в острые кулачки. Но Андерсен был опытным совопросников века сего, так что резво по-кабаньи дал заднюю: — Да просто спросил, нет конечно! — пытаясь не ржать максимально серьёзно и примирительно ответил он, изображая что готов слушать дальше. Просить прощения за то что перебил в общежитии было не принято, интеллигенция как-никак. — Так вот, да, позвала на чай! — с нажимом на последнее слово выдавил Йормунд и тут уж не выдержал слушавший его Цурнихт: — А ты в аптеку отпрашивался перед гостями? — Зачем? Я здоров! — не понял что его уже разводят как дурака, спросил Йормунд. — К чаю что-нибудь купить! — захохотал Офенбах и, обнявшись с ржущим Андерсеном, добавил: — А лампочку вы вдоём вкручивали? Кто держал стремянку, а кто внизу стоял-любовался? Йормунд издал возмущённый хрип и обиженно замолк. Слушатели бросились просить прощения, им же и вправду было интересно. Фрайману стало жалко младшего товарища. Да, по его словам, реакциям и энтузиазму было очевидно что он ничего не понял, ни одного намёка хищной Натали и сейчас будет хвастаться как просто вкрутил лампочку, выпил чаю, может радио ещё починил. И всё. «Грешно смеяться над юностью!» — попытался сказать Фрайман, но получился только сдавленный хрип, который товарищи поняли как зов природы и было хотели распутывать и распелёнывать больного собрата студента и давать волшебное ведро, но тот лишь кашлял и возмущённо мычал. С детства Фрайман имел только такое свойство болеть, он либо вообще не болел, либо заболевал со всеми вытекающими от потери голоса, до помутнения сознания. И ни одна сволочь не догадывалась хоть раз учебник в кровать положить, чтобы не так скучно! Но сейчас его сознание было чистым и скучно не было! В памяти всплывала одна история, соотносившаяся с насмешливыми словами-извинениями Клима: — Ну ты чего, Йор, мы же знаем что ты к ней с самыми благородными намерениями, просто шутим, прости друг… Благородными… Да. Было время когда и сам Фрайман был как Йормунд, а вернее ещё хуже. Как бы выразилась фрау Зальгцейн, которая как известно обручилась со своим мужем в начале войны когда им было по тринадцать лет, а вышла замуж в шестнадцать уже на фронте: Адольф Фрайман был «позднего развития». А если знать весь фактаж, вообще позднейшего. По статистике таких один на миллион, но Фрайман имел на это полное моральное право. Восьмой сын Мировой судьи города Фрайбург и именитого адвоката того же города, он вообще, если бы не ряд событий рисковал бы не узнать как появился на свет до самой смертной тьмы. Эта история случилась как раз когда он собирался поступать на статистический факультет Янешбургского государственного университета. Мать была категорически против. Отец был категорически за. Он хотел чтобы хотя бы один его сын порвал с юриспруденцией и вышел из этого порочного круга — бесконечного семейного хоровода, где фрау Фрайман решала всё за всех и урядничала почище чем Райх Синий во время войны. Так что вопреки её протестам, Адольф подал документы, снял комнатку у дальней-дальней родственницы отца и приехал в столицу готовиться к вступительным экзаменам. Тут стоит отдельно заметить что в пору поступления, именно летом, в городе не продохнуть. Огромный Святой Град на Холмах Янешбург со сменой сезонов оказывался заполонённый приезжей молодёжью, которая спешила штурмовать университеты, академии, училища и прочие заведения, которые только по географической принадлежности делали своих выпускников особенно ценными дипломированными специалистами. А в эпоху мира, когда армия перестала быть единственным социальным лифтом, количество желающих учиться под сенью Янеша по статистике выросло в сто раз. Как и демографические показатели после войны, но это вторично… В первом Фрайман не был исключением. В этом он от сверстников не отставал — учиться он любил и хотел. Армия ему категорически не грозила, потому что мама-судья сказала однажды что скорее убьётся об кафедру чем позволит поселить своего любимого «младшенького» — так она его всегда называла, в казарму, а всех кто против она засудит и вышлет из страны. Да. Об этом знали все, от городского до областного военкома и все были согласны и солидарны, что Адольфу в Райхсвер не надо. Поэтому Фрайман с отличием окончил кадетский класс, выпустился из школы младшим лейтенантом артиллерии, сдал все военные экзамены и, получив свой заветный военник, отправился в вечный резерв. Война империи не грозила от слова совсем, а значит можно было учиться сколько влезет. Вот Фрайман и влез в скорлупку комнатки у своей шестидесятиюродной тётки и беспросыпно готовился к вступительным. Ему повезло. Пока его сверстники ютились по съёмным квартирам, пили, плясали и творили всякие безобразия, Фрайман оказался в историческом здании недалеко от центра, где было тихо. Тётка была обер-прокурором и председателем комиссии по правам адамитов в Рейхстаге, с двенадцатикомнатными апартаментами на шестом этаже и тихими соседями. Все её дети уже разлетелись из гнезда, муж был в бессрочной командировке в Пятиградии, да и сама фрау Гегель появлялась дома крайне редко — ночевала в прокуратуре, сторожила имперский покой. Условия жития и бытия были просты. Вручая ключ тётка снизу-вверх глянула на долговязого восемнадцатилетнего мальчика-одуванчика Фраймана и оставила только одну заповедь: «Не забывай выключать свет в ватерклозете, а то как Абель улетишь в Пятиградие!» Фрайман исполнял эту заповедь как и все остальные — без рвения с чётким формализмом. Мир это цифра, вера — статистика, так он думал, а значит надо аккуратно складывать и вычитать, умножать и делить, короче — брать знания из щедро протянутой государством руки. А уж в таких тихих райских угодьях… А угодья и вправду были райскими. Выросший в провинции в строгом аскетизме законопослушных имперских чиновников Фрайман чувствовал себя как в музее среди картин, лепнин и дорогой мебели, так что не мудрствуя лукаво избрал как свою обитель маленькую комнату, где судя по инструментам раньше располагалась прислуга, и принялся учить. Но доучить не дали. Ведь как известно в раю нет место одному одинокому волку, там каждой твари по паре и свет в ватерклозете сам выключается. Фрайману легко было бы решить что всё что произошло тогда было сном, но сном это не было, потому что он отлично помнил как… Дело было рано утром, часов в десять вечера. Фрайман как раз закончил штрудировать последний билет и доел стратегический запас сухарей, как вдруг услышал стук в дверь. Не в дверь квартиры конечно. Комнатушка была далеко от прихожей. Стук в его дверь. — Фрау Гегель? — не думая, спросил Фрайман, который с роду не был суеверным и не верил в призраков, домовых и грюнитов. В последних особенно истово, потому что по статистике уж больно их часто поминали родичи — бесконечные врали-юристы! — Нет, водопроводчики! — было ему ответом. И, либо Фрайман от учёбы сошёл с ума, потеряв не только ориентацию во времени, но и в звуках, либо фрау Гегель помолодела лет на сорок. Как вежливый воспитанный молодой человек Фрайман, конечно тут же открыл и приготовился отчитываться водопроводчикам о том что он не трогал счётчики и вообще не знает где они. Вот только не получилось. Потому что в коридоре не было никого и близко похожего на водопроводчиков. — Йо, утюг починить не поможешь? Он у меня кстати дагенский! — хитро сощурив карии глазки, поинтересовалась Особа ярко выраженного женского пола, чем-то похожая на фрау Гегель. В одной рубахе и кальсонах закатанных до колена, она смотрелась крайне колоритно и загадочно. Фрайман не был детективом, но короткая стрижка и отпечатанный двуглав на верхней части одеяния незнакомки как бы намекал. Имперский орёл из-за габаритов груди выглядел плохо. Явственно пучил глаза и разевал клювы. Фрайман без всякой задней мысли вспомнил рунитские нагие скульптуры и оценил эстетическую красоту выпуклостей. И как было не помочь? — Помогу, Дагения часть империи… — честно согласился Фрайман и, ничего больше не спрашивая, последовал за фигуристой девой. Нет, он не был доверчивым бараном. Просто после двадцати четырёх часов чистых цифр ему было не до расспросов и смущения. У него была цель — экзамен, надо было попасть. Как артиллерист он знал как. Да и ешё — он запирал не только дверь в ватерклозет. А ключи были не только у фрау Гегель. Могла у неё быть младшая дочь? Да. Мама же учила помогать людям, которые все братья, но не все знакомы. Ну вот и весь сказ… — Я уже как месяц из армии вернулась, вот решила погладить парадку, а тут такой залёт! — сыпала непонятными выражениями девушка с явным акцентом столичной жительницы, тоже не торопясь что-то вызнавать. Тоже похоже было некогда. Торопилась на парад, наверное… Она не врала — в большой гостевой комнате с кроватью, шкафом и всем потребным и правду была разложенная гладильная доска, на ней военная форма и электрический утюг последней модели, который уже порядком кто-то оплевал и обстучал. «Женщины…» — даже без нотки сексизма, с неким первобытным восхищением, вспомнив маму и бытовую технику, подумал Фрайман и принялся изучать прибор, не замечая что в это время его внимательно изучает плохо одетая красавица с выправкой минимум майора, хотя галуны на кители свидетельствовали о капитанском достоинстве, но Фрайман не обратил внимания. Он, не обнаружив в утюге неисправности, встав на четвереньки с интересом последовал за проводом под стол и обнаружил что прибор банально не включён в сеть… — Теперь должен работать, — улыбнулся он, оборачиваясь и выбираясь из-под стола, как вдруг, не успев выпрямиться, обнаружил что безымянная Особа нависает над ним всем своим не сильно великим (в сравнении с его то двумя метрами) ростом и довольно великими габаритами. Одна из орлиных голов явственно подмигнула, или показалась? — Вот я дура! А то я думаю, что я забыла? Ну что с меня взять — двадцать шесть дней как из армии вернулась! — расхохоталась девушка, закинув голову и, хлопая обалдевшего Фраймана по плечу своей ладошкой-кувалдой. Её фигура, верхняя часть вернее, стала похожа на картину «Девятый вал». Эти движения не прошли даром, явственный треск тканей рубахи кончился выстрелом всех пяти пуговиц и хлопком раскрывшегося ворота. На глазах у юного Фраймана, привыкшего к артиллерийским учениям, головы чёрного имперского орла склонились в стороны и утеряли свою глазастость, герб с Янешем попирающим Вальдину разошёлся словно занавес, дав волю выкатившимся белым округлостям с очень похожими на стволы мортир розовыми окончаниями. И вся эта батарея нависла над его головой под аккомпанемент смеха незнакомки, которая правда тут же перестала смеяться и застыла от изумления. Фрайман как опытный артиллерист открыл рот ещё до выстрела, а потом, заметив таки звёзды капитана на малиновых галунах парадной формы, свисавшей с гладильной доски, бросился стягивать с девушки рубашку. Мужчина он, или где? А она женщина! А значит… Девушка, раскрасневшись, глубоко дышала в предвкушении неясно чего, наверное боялась простудиться. Но Фрайман, лишив её верхней одежды, быстро по-армейски расстегнул свою рубашку и накинул девушке на плечи. Сам же, оставшись в одной майке, отправился прочь из комнаты напоследок, памятуя о субординации добавляя: — Я пришью пуговицы, фрей капитан! Можете гладить парадную форму пожалуйста! Рубашку потом вернёте… «Бедненькая, тяжело ей наверное было служить с таким весом на корпусе, хотя офицерская портупея и утяжка должны были смягчать неудобство…» — подумал тогда Фрайман и, пришив все пуговицы и оставив рубашку в коридоре, принялся учить дальше. Но дальше было больше… Дело было поздно вечером, часов в шесть утра, Фрайман собирался впервые за неделю подготовки освежиться контрастным душем, однако эта идея оказалась по душе и его соседке, потому что первое что он увидел когда зашёл в ванную комнату была фигура за занавесом, наслаждающаяся упругими струями холодной воды, напевавшая какой-то известный марш. Увы, но дверь в ванную слишком скрипела, так что скрыться незамеченным у Фраймана не получилось, за занавеску ухватилась рука, а в оборвавшемся пении прозвучал вопрос. — Простите, герр, — как учили, быстро отвернулся он, подгадывая через сколько лучше прийти в ванную без риска столкнуться. Ещё что-то зашивать, или чинить у него настроения не было, а то что офицеры навешивают на младших по званию кучу обязанностей он знал. В голове были одни цифры и желание разогнать их холодной водой. Препятствие в виде незнакомки было не существенно для его интеллекта… — А это ты! — высунулась из-за занавески аккуратная головка и, сощурившись, поманила белой рукой, — Не хочешь присоединится? А то я уже как три недели из армии вернулась, бывает одиноко в ванной! Не потрёшь спинку? — Я воздержусь. Субординация! — отчеканил Фрайман, взвешивая внутри что лучше — нарушить законы общих бань, или идти учить дальше без бодрящего омовения? «Так и знал! Хочешь меня эксплуатировать, вот вредина!» — решил Адольф. — А, так ты летёха! Я думала майор, раз такой большой! — прыснула Особа и, вдруг чихнув, заметила: — Слушай, а не наладишь лейку душа, а то только холодная вода хлещет — не остановить, я что-то не то сверху открутила! Лейка кстати халлийская! — Что же не помочь? Остхалия часть империи! — пожал плечами Фрайман и, расстегнув рубашку, быстро разделся по пояс, чтобы если уж мочить, то только кальсоны, а не всю форму одежды. Глаза девушки засверкали предвкушением. В банном зеркале у умывальника мелькнула его тощая фигура с лестницей выпуклых рёбер и тут же скрылась, потом что Фрайман решительно вступил за занавес, на этот раз правда не открывая рот. Чего ему удивляться было? Голые женщины были в анатомический атласах для выпускного класса, а во всяких альбомах про искусство и того больше во всех позах и проекциях, но вот Халлийская лейка ему встречалась впервые. Так что он, задрав голову, принялся искать переключатель. Знаете как приятно совместить полезное с полезным? Вот он и лейку налаживает и душ принимает! И всё прилично, чинно-благородно, без угнетения и уставщины, как мама учила. — Какие у тебя руки длинные, ты не в войсках связи служил? А то я двадцать дней как из армии вернулась, тебя там не помню… — вдруг подлезла под руку девушка и, прижавшись всем корпусом к его спине, обвила свои гибкие руки вокруг его локтя. Ремонт лейки явственно усложнился. Мягкость и теплота чужого тела, скатывающиеся прямо в штанины струи воды, облепляющие куски ткани. Те ещё ощущения! — Нет. Артиллерия, — отрезал Фрайман, уже порядком взбодрившийся под ледяными потоками и вот удача — оказывается переключатель был не на лейке, как он думал, а на самом видном месте над вентилями. Он было потянулся к этому рычажку, как вдруг понял что всё это время стоял на куске мыла и вот теперь по всем законам физики, после утери равновесия с повисшей соседкой на спине, он подскользнулся и упал прямо в широкую ванную. «А вдруг она ударится?» — сама собой возникла мысль и Фрайман машинально как и отрабатывали на сборах сгруппировался, перевернулся в полёте, обхватив девушку обеими руками, защищая своим телом от падения. А падение вышло шумным, потому что Фрайман таки успел дёрнуть за рычаг, только не в ту сторону и теперь на них сверху шёл уже не дождь, но колючий ливень на всю мощность. — Уииии! — издала странный звук девушка и засучила руками по груди парня, словно пытаясь попасть по крестику на цепочке. Фрайман, сориентировавшись, быстро перевернулся, как учили на сборах и подмяв её под себя, прикрыл своей узкой спиной от ледяного потока. Она была такая тёплая и мягкая, маленькая и беззащитная, розовая. Много где розовая. На секунду их глаза встретились. У неё был такой же крестик с Янешем на цепочке, только ещё с армейским жетоном рядом. Свой Адольф давно убрал. А она вся красная смотрела с значением и зачем-то дёргала пояс его кальсон. Фрайман понял по своему и, быстро дотянувшись до рычажка, переключил его и закрутил оба вентиля. Дождь моментально прекратился, но легче не стало. Надо было как-то выбраться из ванной, не потеряв остатков гардероба и чести. Благо он успел сгрести левой рукой всё самое ценное и теперь осталось только уяснить всё с виновницей их общего падения. Падения в ванную конечно! И только тут Фрайман оценил идиотизм ситуации и своих действий! Ей же было тяжело! Он как дурень залез на неё, чуть не задавил собой, а теперь ещё угрожающе нависал всей своей тощей костлявой махиной. Понятно чего она его за пояс дёргала — слезь мол, а уж как она смотрела… Словами не передать как стыдно стало! — Простите, фрей капитан, я не специально! — выпрямился и быстро отстранился Фрайман, — Теперь можете включать тёплую воду, я всё наладил… Но не успела его нога стыдливо коснуться коврика у ванны, как девушка, всё ещё лежавшая на дне, вдруг мятежно вскинулась и, ухватив Фраймана за ногу, абсолютно бессовестно высморкавшись в штанину его кальсон, заявила: — Не бросай меня, летёха, мне плохо! Страшно холодно! Я как три недели из армии вернулась, а такой слабости ещё не было! Согрей меня, а то заболею… Это в планы Фраймана конечно не входило. Душ он принял, кальсоны потом отстираются, а вот если в квартире появится больная она его заразит и тогда его не допустят к экзаменам! Этого нельзя было допустить! К своему и чужому здоровью он всегда относился очень серьёзно. Фрайман быстро поднял Особу со дна ванной и, усадив верхом на новейшую стиральную машинку, принялся быстро вытирать её полотенцем и растирать кожу. Благо в шкафчике нашёлся настой на хрене с кардамоном, а полотенец была полна вешалка. Как к любому своему делу, Фрайман принялся за спасение здоровья Особы с особой тщательностью, а та кажется была не сильно против, продолжая шмыгать, швыркать и сморкаться в услужливо поданный носовой платок, попутно урча от удовольствия. Фрайман не понимал одного — чего она такая ослабленная, так сильно пялится ему под ноги и зачарованно качает головой? Может она уже заболела и надо срочно вызывать врача? А то она красная вся и розовая, глаза как у простуженной слезятся и словно под масляной плёнкой! Улыбочка ещё эта странная, будто она в бреду! Понимая что терять больше нечего Фрайман найдя её одежду на вешалке самолично помог ей одеться и встать на ноги. Но она — отчего-то погрустневшая-разочарованная, тут же подкосилась и вновь, зачем-то ухватив его за пояс, приготовилась падать. Благо он перехватил её и быстро прикоснулся своим лбом к её — проверяя температуру. Вдруг у неё жар? Вон красная вся! И глаза закрыла… Но температуры не было, Фрайман отстранился и, прислонив зажмурившуюся Особу к стиральной машинке, быстро натянул брюки и накинул рубашку — а то тоже заболеет! Но это действие почему-то её совсем не порадовало и не обнадёжило, она став ещё грустнее совсем уж трагически шмыгнув заметила: — Отнеси меня до кровати, я так слаба, две недели как из армии вернулась, а сил уже нет… Ну Фрайман взял её на руки, пускай и тяжёлая как снаряд для гаубицы. Ну отнёс в комнату, где она форму гладила. Ну положил в кровать, одеялом накрыл, подоткнул там. Что ему ещё колыбельную петь было? Не успел Фрайман опомнится как она уже громко сопела, всё такая же милая слабая и беззащитная. Как она только до капитана дослужилась болезная такая? Бедненькая! Если у неё от ледяного душа ноги подкашиваются, то что будет если ливень на марш-броске? Нет, давно пора запретить женщинам в армии служить, и плевать на заветы Янеша! Войны нет, пусть лучше дома сидят, самоучители по пользованию утюгами и сантехникой читают… Именно с такими мыслями ободрённый и мокрый Фрайман и отправился к себе — продолжать учёбу, попутно суша простиранные кальсоны на окошке. Наверное снаружи выглядела как подвязка шторы… А вот то что было дальше выглядело уже совсем не красиво! Мало того что эта капитанша его заставила себя обшивать и обтирать, одевать и укладывать, так ещё и отравить решила! Дело было так: В тот же день, поздно ночью, часов в семь вечера дверь опять содрогнулась от стука. Фрайман, выучивший все билеты, уже сто раз проклявший себя за то что открыл в первый раз, подождал с пять минут. Но после того, как судя по всему стучать стали уже ногами, более того — ногами в сапогах, пришлось идти открывать. Как бы Фрайман не козырял своими двумя неделями сборов, а на экзаменах он стрелял только из учебной гаубицы… В коридоре стояла Особа. Какого-то чёрта в вечернем платье цвета охры с глубочайщим декольте чуть не до пупка и вырезом на подоле чуть не до бедра. Мало того — ещё с боевым раскрасом похлеще того что делали на сборах во время отработки «маскировки арт-позиций» и увешанная побрякушками золотыми как ёлка. Сколько всё это стоило интересно? «Куда это она намылилась? В посольство руанское на приём что ли?» — подумал Фрайман, пытаясь вспомнить куда честная верлинская девушка-офицер могла заявится в таком виде, без риска что её по дороге задержит патруль военной полиции и спросит документы? — Может поужинаем вместе, артиллеристик? Я неделю как из армии вернулась, а всё не могу отметить… Кстати у меня коньяк есть — Аухлицкий! — мило улыбнулась фрей капитан и протянула руку. Фрайман в чём есть — сальная жилетка, грязная рубашка и старые брюки мигом, как учила мама, поцеловал ручку и последовал за девой. Что ему оставалось делать? Она же не отстанет! Вон в двери какие вмятины от каблуков! Ой! Она ещё и на каблуках! А всё равно ростом ему и до плеча не дотягивает… — Поужинаем, Аухлиц вообще всегда в империи был… — буркнул по пути Фрайман и с ужасом уставился туда куда она его привела. Была раньше нормальная комната, а что теперь? Стол накрытый с бутылками и цветами, свечки везде — будто на электричестве экономит. Граммофон играет какую-то мелодию тягучую знойную. И все окна чёрным занавешены! «А уж не ведьма ли она?» — задумался Фрайман, но, увы, он так и не дочитал ту книгу про рацион из сердец девственников среди горных колдуний — мама отобрала. Однако тут один итог. Бежать было поздно. Бежать было некуда. — Я вас, герр артиллерист, так мало знаю, а кажется будто всю жизнь — я шесть дней как из армии вернулась… — вздохнула Особа, силой усаживая его за стол, прямо напротив запечённого поросёнка с яблоком во рту. «Ничего себе празднует! И кто это добро всё съест, я что ли?» — ужаснулся Фрайман, оценивая масштаб угощения. Нет бежать было точно некуда. Тем более девушка, не дожидаясь его ответа налила ему в бокал из бутылки с всем известной в империи этикеткой, дорогущий коньяк и повторила уже себе, приговаривая: — Давайте выпьем на брудершафт, проведём артподготовку! Я пять дней как из армии вернулась, говорят так в Рутении делают! В голове всплыл материнский запрет на алкоголь в любом виде, но ему было уже плевать. Натерпелся с этой капитаншей, улыбчивой как санитарка в мужской военной академии, нет, с ней было лучше не спорить! — Чего же не выпить? Да и Рутения скоро наша будет! — пожал плечами Фрайман, не чувствуя подвоха. А он был. Потому что Особа понимала брудершафт по-своему, по-особенному. «Это какой же у неё брат, если так!» — задумался Фрайман, когда девушка удобненько устроилась у него на коленях и протянула бокал чуть ли не к самому его носу. Пришлось выпить. Фрайману показалось что все цифры в голове которые он с таким усердием собирал эту неделю спешат выпрыгнуть из головы через глаза и рот. Зашедшись кашлем, он не обратил внимания как девушка ослабляет ремень на его брюках. — Закусывай, летёха! Я четыре дня как из армии вернулась, уж знаю… — шептала прямо на ухо Особа и обнимала его, не давая лёгким и бронхом нормально вывернуться в кашле. Он, конечно, послушался и обнимая её одной рукой за грудь — чтобы не свалилась на стол, другой быстро ухватил из тарелки кусок салями и, не жуя, проглотил. Стало легче, но теперь цифры в голове, передумав переезжать в жестокий ведьминский мир, устроили в голове хоровод и пели гимн студентов противными голосами. Надо было встать и продышаться, а то эта бессовестная так на ухо дышала, будто реально заболела. Астматическое такое глубокое дыхание! Чуть ли не со слюнями ему в ухо! Грудь ещё эта давящая-душащая, куда руки не тяни везде она, что такое? Так стоп… Внутри что-то зашевелилось. Что-то незнакомое, неведомое, похожее на вулкан перед извержение, или точнее — волчок, по мере раскрутки которого сидеть становилось всё более нестерпимо. Тем более когда такая ноша, ещё и ёрзает, будто неудобно! Конечно неудобно — ноги Фраймана, его гордость, были особенно костлявы, особенно выпуклые колени! Нет уж, надо было сбросить балласт, как говорят моряки и студенты… — Наелся, артиллеристик? Так может постреляем, то есть потанцуем? Я три дня как из армии вернулась, а ещё ни с кем не танцевала! — поняла его намёк на счёт вставания Особа и, освободив жизненно-важное пространство на брюках, протянула руку. Фрайман, успевший за эти четыре минуты после бокала умять всю тарелку салями и ещё пару сосисок на шпажках, не смел отказать, мама учила отвечать на приглашения. Пускай он и был неуклюж, но надо было развеяться… Она включила музыку погромче и мановением подола задула часть свечей на полу — тоже бред какой-то! Зачем-то положила его руки туда где талии отродясь не было, то есть куда ниже тонкой чудной талии! Сама ухватила его за шею, словно пытаясь придушить. Но нет. Тонкие пальцы лишь только слегка щекотали кожу, а её выжидающий на что-то непонятное надеящийся взгляд, уже не раздражал. Ведь по сути она была очень мила с ним. Другая бы давно устроила скандал и вызвала военный патруль из комендатуры столицы, а эта — ничего. Будто ей всё это нравилось, неправильное, неуставное, антисубординационное. Нравилось. Чёрт Фрайман ощутил как его начинает разжигать, как кружится голова, как сбивается дыхание, как от этих жарких прикосновений её округлостей и выпуклостей захватывает дух. С чего бы это? Может он таки заразился? Но это значит что его на экзамены не допустят! Ужас… — А что это у тебя там? — вдруг спросила Особа, чиркнув рукой с шеи вниз по туловищу к самому ремню, под которым последний танец уже шла своя, неведомая доселе Фрайману, математически-геометрическая жизнь, этакая задачка на увеличение объёма! Партнёрша ехидно скосила глаза вниз и краснея заметила: — Я только два дня как из армии вернулась, не помню что там у гражданских, может напомнишь? — Штангенциркуль! — очень убедительно и главное — сам веря в это, заявил Фрайман и, таки подняв руки на уровень талии, а оттуда и на плечи, блокируя движения девушки, отстраняя важные органы подальше из зоны поражения. Он закружил Особу в танце, будто танцевал в последний раз. Та ни капли не удивилась продолжила со значением улыбаться и пытаться спустить руки с шеи партнёра на пояс, но каждый раз тот уворачивался, сам того не замечая, сближаясь с кушеткой. И вот когда остался какой-то шаг, девушка вдруг использовала какой-то боевой приёмчик и, сбросив руки Фраймана, высвободила свои кулаки-кувалдочки. Через мгновение она уже раскручивала парня, целясь прямо в кушетку. Будто тоже в артиллерии служила! Фрайман вдруг что-то понял и тут же удачно забыл — ударился головой о подлокотник. Особа уже седлала его, в очередной раз проводя свой коронный манёвр с его поясом. Глаза её сверкали, губы улыбались, зубы хищно блестели в свете свеч, грудь ходила ходуном как и сама девушка. Она в предвкушении дрожала и, вот наклонившись к самому лицу Фраймана, громко, словно приговор опьянённому и ничего не понимающему парню, прорычала: — Я всего день как из армии вернулась! Долго ты меня мучить будешь, лейтенантишка проклятый? Знаешь что мне сейчас больше всего нужно? — Да! — живо кивнул Фрайман и мгновенно изменил положение дел. Извернувшись всем своим длинным корпусом, словно змея он вывернувшись из хвата, рванулся вверх вслед за миллионом комет цифр и формул носящихся в его голове! Как тогда в ванной очень скоро без борьбы оказался в доминирующей позиции. Как говорила мама — каждый кто седлает коня, должен быть готов что на него однажды бросится волк. Особа опять лежала под ним смятая маленькая беззащитная и просто невероятно счастливая и довольная. Платье сбилось в самых ожидаемых местах обнажив самое неожиданное. Она ещё и без белья была! Ну точно простудится! Дыхание из астматического превратилось в туберкулёзное, обнажённая грудь уже ходила как казённик орудия при перевозке. Глаза её всё расширялись и расширялись, с губ будто слетало «Ну! Ну!». Подмывало ответить «Баранки гну!» — но это было слишком невежливо, так что пьяный Фрайман ограничился тем что скоро оправил платье, завязал пояс узлом и, уже засыпая, пробормотал: — У вас тут в подлокотнике кушетки гвоздь выбился я потом забью… Шокированный взгляд, ощущение невероятной мягкости, тепла и нежности, шуршание ткани и продолжение шелудения шаловливыми руками. Но Фрайману было плевать, он проваливался в темноту. Место без цифр и экзаменов. Темнота. Тем. Нота. Граммофон умолк на минорной ноте вместе с дыханием Особы. Адольф Фрайман уснул, даже не подозревая, что вместе с коньяком выпил самый дорогой афродизиак во всей империи… Рано утром — часиков в пять ночи Фрайман очнулся от неприятного неожиданного чувства, будто с плеч упал груз и пупок развязался одновременно. Новому ощущению не помогало и то что творилось в коридоре. Голос фрау Гегель было ни с чем не спутать даже с похмелья, да и отвечающий голос Особы тоже. Вернее не Особы, а Оддета, так её называла мать — фрау Гегель. «Оддета не одета…» — про себя пошутил Фрайман и прислушался. — Мы же договаривались что после демобилизации ты поживёшь у отца в Пятиградии! — грохотала фрау Гегель. — Я что дура что ли? Свои три года оттрубила и баста! — рычала Одетта. — Знаю я эти три года — нимфоманка хренова! Если ты хотя бы пальцем тронула сына Луизы, она тебя засудит за совращение совершеннолетнего! — сбавила децибелы мать. — Нет такого закона! — спорила дочь и добавляла: — Я его и пальцем не тронула — а вот он меня… — Она такой закон придумает, а ты не ори на всю Джоановскую — замуж не возьмут! И не смеши мои погоны, чтобы малыш Дольфус и тебя? — очень обидно интересовалась фрау Гегель. А Фрайман про себя пытался уяснить в чём же суть диалога и почему его нельзя трогать, что он музейный экспонат что ли? Нет, это надо было прекращать, иначе он сегодня не выспится и завтра на вступительных провалится! — А я не хочу замуж! Сперва парни, брак потом! Я впервые за три года хочу ощутить что меня любят и ценят, а не просто пользуют… — просипела Одетта, как раз в тот момент когда Фрайман хлопнул дверью и с достоинством вышел в коридор. — Блудница Вавилонская… — так и застыло на губах у фрау Гегель. В её планы вряд ли входило участие Фрайман в этом обсуждении его не загубленной чести. Офицерской чести, конечно. А тот, похмельный, уставший, непонимающий пустоты внутри, и очень злой вышел и припечатал: — Фрау Гегель, я с вашей дочерью был с самими благородными намерениями! — Ничего не было! — вдруг испуганно затараторила Одетта, бросаясь в ноги к матери. Дело принимало скверный оборот. Чтобы шестидесятиюродная сестра капитан пострадала от дальнего-дальнего кузена младшего лейтенанта? Неслыханное нарушение субординации! Фрау Гегель бледнея смотрела то на Фраймана, то на дверь изчирканную каблуком. Она как опытный обер-прокурор всё отлично поняла. Особенно по тому как ловко был замотан ремень на поясе у её гостя, который похоже не понимал в какой переделке оказался. — Было! Я готов взять ответственность за все неудобства! — ворочал заплетающимся языком Фрайман, ноги его сами собой подкосились от усталости. Припав на одно колено, он протянул руку Одетте и произнёс: — Я же обещал подлокотник кушетки починить, помнишь? Занавес. То что Фрайман потом сдал все вступительные с отличием, а ещё познакомился с чудесным профессором Цвейгом — было чудом. Но конечно поспособствовала и фрау Гегель, которая раскусила какой-то там злой план своей дочери и предотвратила непонятно что в отношении Фраймана. Ему это было уже не интересно. Ведь теперь он не просто мальчик-одуванчик восемнадцати лет, а студент статфака! И, только поступив туда и понюхав общажную жизнь, он почти осознал эту ситуацию, вернее не до конца. «А ведь она просто хотела любви и утолить жажду…» — подумал Фрайман, продолжая жалеть Натали Блорг и, заодно ни капли не жалея, что у него тогда всё так получилось. Если уж и любить то родную душу, а не первого попавшегося дальнего-дальнего родича-студента, хотя как известно на безрыбье и рак рыба. Внизу уже вместе со всеми хохотал сквозь слёзы Йормунд, он понял про свою ситуацию куда быстрее Фраймана и это радовало. Святая наивность, понял кое-что про свою любимую, но поздновато. Когда ещё Натали в следующий раз отправит родителей на симпозиум, а сама купит редкого чая и перебьёт все лампочки в доме? Нет. Всё-таки святые девственники. Фрайман смотрел в потолок и думал о вечности. Той самой вечности в которой можно вечно смотреть как течёт вода, как горит свеча и как верлинская девушка, изголодавшаяся по ласке в Райхсвере, пытается наверстать три года срочной службы за три дня… «Ну я и тормоз. Заболел только сейчас, зато профессорский спор всё ещё в силе, а там видно будет…» — перед тем как в очередной раз пропасть, раствориться в темноте и тишине, подумал Фрайман и одними губами шепнул: — Статистика благородная наука…