Забери и трахни меня..

Бар гудел, как желудок после третьей текилы. Юнги сидел, уткнувшись в бокал с чем-то фиолетовым, что называлось “Галактический взрыв”, а на вкус было как мыло с ягодами. Рядом Тэхён что-то увлечённо жевал и периодически вздыхал, глядя на пьяного друга. — Юн, мы выпили… мы отдыхаем… — начал он с надеждой. — Только, умоляю, не пиши Чонгуку. Юнги молчал. — Ты же знаешь, как это заканчивается! Последний раз ты ему прислал селфи с подписью “хочу быть твоей трагедией”. Он прислал грустный смайлик. ГРУСТНЫЙ! Как жить после этого? Юнги не слушал. Его палец уже стучал по экрану. — Юнги, стой. Не пиши. Ты пьян, он — твоя слабость, я — твой адвокат в этом мире. Мы ещё можем всё остановить! Юнги медленно повернул телефон к Тэхёну. Там, под именем «🐰Дурак но красивый», мигало сообщение: “Забери и трахни меня.” Тэхён зажал рот. — …ты отправил?.. — Уже прочитал, — спокойно ответил Юнги и сделал глоток. — Господи, ты существо без тормозов. Это конец. Мы в аду. Сейчас он тебя заблокирует. Или хуже — проигнорит. В этот момент за окном резко остановилась чёрная машина. Фары осветили бар. Дверь открылась, и из машины вышел сам — Чонгук. В чёрной кожанке, с взлохмаченными волосами и тем самым “я приехал, и кто-то из нас умрёт или поцелуется”-лицом. Тэхён выпучил глаза: — ЮНГИ. — ЧТО. — ЭТОТ БОСС-ФИНАЛЬНЫЙ УРОВЕНЬ ПРИЕХАЛ. Чонгук вошёл в бар. Все обернулись. Он подошёл прямо к Юнги. — Ты звонил? Юнги посмотрел на него снизу вверх, пьяный, упрямый, но при этом смертельно красивый: — Я писал. Смысл тот же. Чонгук кивнул. — Вставай. Тэхён шепнул: — Нет, ну а я что? Я просто тут, как фонтан фоновых страданий?! Юнги встал. — Поехали, — сказал Чонгук, бросив взгляд на Тэхёна. — Не переживай, я не заберу его навсегда. Только на одну ночь и, может быть… на завтрак. Юнги повернулся к другу, уже направляясь к выходу: — Если я не вернусь до утра — считай, я погиб героем. Или в душе. Дверь закрылась. Тэхён остался один, с бокалом, который резко опустел. Он вздохнул: — Ну а мне кто «забери и трахни» напишет?.. И допил “Галактический взрыв”. Машина двигалась тихо, как будто боялась разрушить хрупкую тишину между ними. Юнги сидел, прижавшись щекой к прохладному стеклу, и кусал губу. Смс — та самая — всё ещё горела в сознании, как красный неоновый знак: «забери и трахни меня». Он бы сейчас отдал многое, чтобы отменить её. Или хотя бы переписать. Но… — Ты всегда был смелым в переписках, — сказал Чонгук, не глядя на него. — Вживую — не такой дерзкий. — Да потому что вживую ты слишком… — Юнги замолчал, выбирая слово. — Слишком что? — усмехнулся Чонгук. — Слишком горяч. На этом они снова замолчали. Когда дверь квартиры закрылась за ними, Юнги замедлил шаг. В комнате было темно, только уличный свет касался пола. Тихо щёлкнул выключатель. Чонгук снял куртку и обернулся, глядя, как Юнги стоит у входа, будто ещё не уверен, имеет ли право заходить дальше. — Проходи. Я не кусаю. Только если попросят, — с лёгкой усмешкой сказал он. — Похоже, я уже попросил, — пробормотал Юнги, проходя внутрь. Он сел на край дивана, неуверенно. Почти школьник. Почти чужой. Но только на вид. Чонгук сел рядом, не касаясь, но слишком близко, чтобы не чувствовать. — Ты правда хотел, чтобы я приехал? Или это было… алкогольное отчаяние? — Может, и то, и другое. Юнги провёл ладонью по лицу. — Чонгук, я не думал, что ты приедешь. — А ты правда думал, что после такого сообщения я смогу не приехать? Пауза. Юнги опустил взгляд. Его голос стал ниже: — Если хочешь, можешь считать, что это всё просто… желание. Пьяное. Мимолётное. — А если я не хочу так считать? Он потянулся ближе. Юнги затаил дыхание. Руки Чонгука коснулись его лица, осторожно. Словно он проверял: действительно ли это тот самый Юнги, или просто сон. — Не притворяйся, что между нами не было напряжения всё это время. — Чонгук говорил тихо, почти в его губы. — Я видел, как ты смотришь. Как молчишь. Как уходишь в себя каждый раз, когда я рядом. Юнги закрыл глаза. — Я боялся, что всё сломаю. — А сейчас? Он открыл глаза, встречаясь с его взглядом. — Сейчас мне кажется, что если я не прикоснусь к тебе — сойду с ума. И в следующий момент — не было слов. Только поцелуй. Не резкий, не яростный. Просто долгожданный. Как вдох после долгого ожидания. Как возвращение туда, откуда не стоило уходить. Юнги сжал ткань футболки Чонгука, словно пытался зацепиться за реальность. — Ты уверен? — прошептал Чонгук, отстраняясь лишь на секунду. — Ты хочешь этого не потому что тебе плохо? Юнги взглянул прямо: — Я хочу этого, потому что это ты. Чонгук больше не спрашивал. Просто смотрел — и в этом взгляде было всё: сдерживаемое желание, опасение быть резким, и странная, новая нежность, которая будто сама по себе проросла сквозь его плечи, шею, пальцы. Он наклонился снова, и в этот раз их губы встретились увереннее — глубже. Юнги чуть приподнялся, принимая это движение, впуская его ближе. Тепло его ладоней нашло поясницу Чонгука, скользнуло под ткань, будто хотелось убедиться — всё настоящее, всё его. Футболка соскользнула с плеч легко, почти сама. Юнги не отводил взгляда — в полумраке глаза Чонгука казались темнее, но не менее читаемыми. Он был напряжён, будто весь собран из огня, и в то же время мягкий, податливый, как будто сдался сразу — но не миру, только Юнги. Пальцы касались ключиц, спины, запястий. Никакой спешки, только это томное, вязкое ощущение взаимности, наконец сорвавшейся с тормозов. Каждый жест — осторожный, как будто они оба до конца не верили, что можно вот так просто. Чонгук наклонился и прошептал в губы Юнги: — Ты дрожишь. — Я в тебя, блядь, всматриваюсь. Вот и дрожу. Он усмехнулся, низко, почти со стоном, и прижался ближе, целуя ниже — по шее, по груди, по телу, которое под ним уже не пряталось, а словно просилось — коснись ещё. У Юнги сбивалось дыхание, от каждого прикосновения разносилось по телу жаром. Он выдохнул имя Чонгука, тихо, почти не вслух — и этого оказалось достаточно, чтобы тот сорвался с места. Они двигались медленно — как будто строили мост между тишиной и тем, чего давно хотели. И даже когда дыхание стало резким, а стоны — сдавленными, они не отрывались взглядом, словно боялись упустить хоть миг. Тела обнажались медленно, будто каждый сантиметр — это признание. Никакой маскировки. Никакой игры. Только они, два человека, которые столько времени обходили это напряжение стороной — и теперь позволяли себе тонуть в нём. Когда Юнги оказался под ним, чуть запрокинув голову на подушку, волосы растрёпаны, губы приоткрыты, — Чонгук замер, проводя пальцами по его ребру, бедру, и выше. — Я всё ещё могу остановиться, — прошептал он, касаясь лбом лба. — Если ты остановишься сейчас, я, наверное, сдохну, — выдохнул Юнги, приподнимаясь, чтобы снова впиться в его рот. И дальше не было слов. Только жар. Тело к телу. Руки, хватающие, стискивающие, гладущие. Простыни, сбитые в ком. Шёпоты — иногда бессвязные, иногда сдавленные имена. Юнги задыхался от близости, от того, как Чонгук двигался — с вниманием, с напором, сдержанным только до той черты, где кончается нежность и начинается нужда. Когда всё замерло, и только дыхание разносилось по комнате, Юнги прикрыл глаза, ощущая, как пальцы Чонгука скользят по его спине, почти лениво. Его сердце всё ещё билось слишком быстро. Они лежали в полумраке, тесно прижавшись друг к другу, как будто боялись снова оказаться по разные стороны своих страхов. Юнги чувствовал, как грудная клетка Чонгука вздымается у него под рукой — ровно, спокойно, будто каждый вдох собирал обрывки прошедшего и сшивал их в новую, уязвимую, но тёплую тишину. Пальцы Чонгука лениво чертили узоры на его позвоночнике. Не для чего-то, не с умыслом — просто чтобы не отпускать. Чтобы напомнить: ты здесь, ты со мной, я с тобой. Юнги чуть сжал в ответ его запястье, едва заметно. И только тогда позволил себе выдохнуть — по-настоящему. Глубоко. Как будто только сейчас позволил телу признать, что всё случилось. — Тебе удобно? — тихо спросил Чонгук, почти не двигая губами. — Да, — ответил Юнги, почти не открывая глаз. — Если бы было неудобно, я бы тебя давно уже скинул. Чонгук усмехнулся — тихо, хрипло. Опустил подбородок ему на плечо. Молчали. За окном еле слышно шелестели листья — медленно, как дыхание после разрядки. Слов не было нужно, их и так всё было слишком много в этих часах, в этих прикосновениях. Теперь — только пустота, но не та, что выедает изнутри, а та, что похожа на океан после шторма. Чистая. Глубокая. С тёплым дном. Юнги уловил, как Чонгук тяжелеет рядом. Его веки почти сомкнулись, дыхание стало размеренным. Он обнял его крепче, неосознанно, как будто боялся — проснёшься, и исчезнет. Как сон. Юнги смотрел в потолок, к которому глаза никак не могли привыкнуть, — всё казалось не по-настоящему. Но под пальцами была его кожа. Настоящая. Горячая. И сердце под ладонью — невыдуманное. — Ты ещё здесь? — спросил Юнги, и сам удивился, как спокойно это прозвучало. — Мм... — Чонгук не сразу понял вопрос. — Я с тобой. Не уйду. Спи. Юнги закрыл глаза. И в этот раз — без тревоги, без утраты, без вечного ожидания удара. Он просто уснул. Рядом с тем, кто остался. Юнги проснулся от тёплого света, пробивавшегося сквозь шторы. Он не сразу понял, где находится — сначала ему показалось, что всё это приснилось: Чонгук, его ладонь, тепло рядом, вздохи на грани сна. Но потом он почувствовал лёгкий вес руки на своей талии. И дыхание у шеи. Он остался. Юнги слабо улыбнулся, не открывая глаз. Лень была сладкой, почти физической. Хотелось лежать вот так — без мыслей, без плана на день, без “а что теперь?”. Просто быть. Просто рядом. Чонгук чуть пошевелился за спиной, подтянулся ближе, уткнулся носом в его затылок и что-то невнятно пробормотал. Словно: “ещё пять минут, мир подождёт.” — Ты храпишь, — лениво сказал Юнги, едва слышно. — Врун — отозвался голос, приглушённый одеялом и подушкой. — Я дышу красиво. Юнги рассмеялся, тихо, коротко — чтобы не спугнуть утро. Он перевернулся на спину, глядя в потолок. Чонгук, наконец, приподнялся на локте, сонный и взъерошенный, с отпечатками подушки на щеке. — Ты всегда такой ворчун с утра? — спросил он, глядя на него искоса. — Нет, только с теми, кто ворвался в мою жизнь после смс в стиле «забери и трахни меня». — Ага, — Чонгук потянулся, — ну, я в каком-то смысле исполнил просьбу. — В каком-то смысле ты — ненормальный. — А ты — очаровательный, когда пытаешься сделать вид, что не смущён. Юнги закрыл лицо рукой, выдыхая в ладонь: — Боже, мне стыдно. Я вчера был просто… катастрофой. — Ммм… ты был прекрасной, отчаянной катастрофой. Чонгук наклонился, провёл пальцем по его щеке, убрал прядь с лба. — Но я бы приехал даже без этой смс. Юнги повернул к нему голову. Несколько секунд смотрел молча — как будто всё ещё проверял, не сон ли это. — Я ведь не знаю, что будет дальше, — честно сказал он. — Я тоже. — Чонгук пожал плечами. — Но я знаю, что хочу завтракать с тобой. И засыпать. И слушать твои утренние ворчания. Начнём с этого? — С завтрака? — С тебя. А потом уже с кофе. Юнги улыбнулся — медленно, широко, по-настоящему. — Только не яичницу. Я тебя умоляю. — Тогда ты готовишь, — сказал Чонгук и встал с кровати. Юнги посмотрел ему вслед, как он вышел на кухню босиком, почесывая затылок. И впервые за долгое время не чувствовал страха от того, что кто-то остался. Он чувствовал — как хочется, чтобы это продолжалось.

***

На кухне пахло жареными тостами, кофе и чем-то слишком поджаренным, чтобы это было съедобным. Юнги сидел за столом в футболке Чонгука — она была чуть велика и пахла его шампунем. Он держал в руках кружку с кофе, но не пил — просто грел пальцы. — Не верится, что ты реально готовил, — сказал Чонгук, ставя перед ним тарелку с «омлетом» в состоянии пост-апокалипсиса. — Я не готовил. Я создавал. — Пепел? — Шедевр. Тут в кармане джоггеров, валяющихся на полу у дивана, завибрировал телефон. Юнги лениво дотянулся, открыл экран — и тут же закрыл лицо ладонью. Тэхён [02:23]: Ну ты жив? Ты НАПИСАЛ ему. Юн. Что. Ты. Натворил. Тэхён [02:25]: Вы… вы переспали? Не отвечай. Нет, ответь. Ответь МНЕ, а не ЕМУ. Пожалуйста, скажи, что он не ушёл утром и не оставил записку в стиле «это была ошибка». Юнги тихо фыркнул и поставил кружку на стол. — Всё хорошо? — спросил Чонгук, жуя тост. — Это… просто Тэхён. Он, похоже, следит за моими жизненными решениями активнее, чем я сам. — Ты можешь сказать ему, что я ещё здесь и не сбежал, если что. — Нет, тогда он мне скинет гифку со свадьбой. Телефон снова завибрировал. Юнги мельком глянул: Тэхён [02:27]: ЛАДНО ЗАБЕЙ. Я ТОЖЕ НА НОЧЬ ОДИН НЕ ОСТАЛСЯ ХАХА ВСТРЕТИЛ ОГОНЬ. ХОСОК. ОН ТАКОЙ… САМ УВИДИШЬ. Он сейчас в душе, а я лежу и не верю, что мой тип — живой человек, а не КАЧОК с Pinterest. Юнги рассмеялся. Настолько громко, что Чонгук повернулся к нему с вопросительным взглядом. — Что? — Тэхён нашёл себе кого-то по имени Хосок и уже видит в нём «награду за выживание». — Быстро работает. — Мы оба работаем быстро, как оказалось. Чонгук ухмыльнулся и налил ещё кофе. — Так… он всё знает? — Он знал ещё до того, как это случилось. Просто чувствует, когда я совершаю эмоциональные глупости. — Значит, он определённо знал, что ты напишешь «забери и трахни меня». — Он буквально кричал мне «НЕ ПИШИ ЕМУ», пока я нажимал отправить. Чонгук сел рядом, прижимаясь плечом. — Напоминай мне потом — купить ему подарок. Юнги усмехнулся, открыл сообщение и наконец ответил: Юнги [08:31]: Он не ушёл. Мы едим уголь, называем это завтраком, и мне впервые за долгое время спокойно. А на счет Хосока. Обрабатывай медленно. Мы обсудим всё позже, я доживу это утро. Телефон снова завибрировал — но Юнги уже не посмотрел. Он повернулся к Чонгуку, положил ладонь на его колено. — Готов к тому, что мои друзья теперь будут считать тебя легендой? — Если после этого ты останешься — пусть считают хоть мифом. Юнги засмеялся. И в этом смехе было то самое, чего ему давно не хватало: лёгкость. Юнги сидел на подоконнике в гостиной, грея ладони об кружку и улавливая, как где-то на кухне Чонгук поёт под нос, возможно, не тот текст известной баллады. Под ногами мурлыкал кот-сосед, случайно впущенный ночью. Телефон завибрировал. Юнги сразу открыл чат с Тэхёном. Юнги [10:24]: Ты вообще жив? Или твой красавчик оказался маньяком и запер тебя в холодильнике? Тэхён [10:25]: Во-первых, я красивее, так что он заперт в моих глазах. Во-вторых… он СДЕЛАЛ мне кофе. С самодельной пенкой. Это что, любовь? Юнги закатил глаза и набрал: Юнги [10:25]: Если кофе — признак любви, то Чонгук — мой муж. Приходите. Ко мне. Ну, точнее — к нему. Вечером. Фильм, валяться, хвастаться красотой своего нового «Хосока». Тэхён [10:26]: Ты серьёзно? Мне прийти с Хосоком? Мы только ВЧЕРА встретились. В клубе. Он видел, как я танцую на столе. Он сказал «я свободен». Звучало многообещающе. Юнги улыбнулся, уткнулся носом в кофейную пенку. За его спиной появился Чонгук с двумя тарелками и бровями, поднятыми в тихом вопросе: — Он согласился? — Он в панике и флиртует. То есть — да. — Окей. Спрячем хрупкую посуду. И поставим диван поближе к окну. Чтобы, если будет неловко, он мог выкинуться. — Прекрасный приём гостей. Вечер. Четверо на диване. Один новенький, один сканирует, двое делают вид, что всё под контролем. — Это он? — прошептал Юнги, когда дверь закрылась и они остались вдвоём в прихожей. — Это он, — подтвердил Тэхён, не скрывая гордой улыбки. — Хосок. Улыбка с ног до головы. И… у него тату тигра, Юн. Я потерян. — Мы принимаем только эмоционально нестабильных и визуально опасных. Проходите. Хосок протянул руку первым. — Меня зовут Хосок. Но можешь называть меня просто «тот, кто спас Тэхёна от пьяного танца на столе». — Это ты? — оживился Чонгук из кухни. — Я это видео видел. — ТЫ видел? — взвизгнул Тэхён. — КТО ЕГО СНИМАЛ?! — Чимин. Мы все подписаны на него. Юнги подал пиццу, кино включилось как-то само. Они устроились на диване. Чонгук обнял Юнги, Тэхён прислонился к плечу Хосока, который, кажется, совсем не был против. Никто не говорил особо громко — но всё было ясно. Где-то на тридцатой минуте фильма, когда главный герой уже трижды умер и воскрес, Тэхён наклонился к Юнги: — Он взял меня за руку. Просто так. Не в клубе. Не ради понта. Просто… потому что хотел. Юнги посмотрел на Чонгука. Тот в это время поправлял плед, укрывая его ноги. — Знаешь, — прошептал он. — Иногда вот этого «просто потому что хотел» — достаточно.