Сначала боль

Утро. Дома было грязно. Аврам в очередной раз рисовал свои бессмысленные рисунки — просто так становилось спокойнее. Мать игнорировала его, делая вид, будто сына не существует. Совсем как призрака. Она давно не в своем уме, особенно после смерти мужа — отца Аврама. Совсем тронулась. Что-то бубнила, но разобрать слова было невозможно. Когда-то она была красивой, стройной, а теперь — обвисшие щеки, грубая фигура. О красоте и речи не шло. Но хоть готовила себе еду. Его не трогала. Жили в однокомнатной квартире. Пока мать убиралась, Аврам дорисовывал очередную картину, которая вскоре летела в мусорку. Ему было пятнадцать. Скоро шестнадцать. Друзей не было — все игнорировали. Никому не было до него дела. Отец погиб ровно семь лет назад — зарезали в тюрьме. Виной всему подлый коп, сдавший своего за деньги. Доказательств его вины не было. Где-то в блокноте лежал адрес этого человека, но страх и нерешительность всегда брали верх. По ночам снился отец. Мутный, невнятный, что-то просил. Эти сны не давали спать, не позволяли чувствовать ничего, кроме жалости. Аврам долго думал: мстить или нет? Шанс, что его не поймают, был. Но дыра внутри не закрывалась с тех пор, как отец умер. Лучше бы он этого и не знал. Он достал блокнот, подняв облако пыли. Где-то там был адрес… вдруг страницы уже не существовало? Перелистнул пару листов — тонкие, едва видные буквы. Адрес нашелся. Но что дальше? Как убивать? Что чувствует человек в последний момент — боль? Злость? Грусть? Аврам никогда не убивал. И не собирался… если бы не эта проклятая пустота внутри. На кухне рядом с персиком лежал нож. Он поднял его, посмотрел на свое отражение в стали — длинные волосы, тусклые глаза. Подержал. Положил обратно. Вернулся на диван, снова копался в блокноте. Нашел старый рисунок — сделанный с отцом. Детский, яркий, без грусти. Только улыбка. Теперь это стало последней каплей. Стимулом отомстить. Но что-то не давало встать. Что-то держало. Мать ходила по квартире, что-то искала. Может, блокнот. Аврам питался объедками или выпрашивал еду у соседей. В детдом не забирали — списали на переходный возраст. Голова раскалывалась от мыслей. Мстить? Не мстить? Вечный выбор. Без покоя. На этот раз Аврам был готов. Ничего не сдерживало. Или сдерживало? Ответить было сложно. Подойдя к ножу, он еще раз взглянул на лезвие — и снова увидел себя. Мать продолжала что-то искать, бормоча под нос. Разобрать её слова было невозможно, да и плевать. Схватив рюкзак, Аврам сунул внутрь нож и рванул из квартиры. На лестнице копошилась старуха. Уставилась на него, будто на дикаря. Ножа не заметила — смотрела прямо в глаза. От страха он сжал рукоять, потом резко запихнул нож в рюкзак. На улице — пекло. Кто-то на море, кто-то на работе, а он — идет мстить. Мысли рвали изнутри: Делать. Не делать. Как ангел и демон на плечах. Один шипит «Давай», другой — «Сопротивляйся». Можно ведь забыть. Но пустота внутри… Еще не поздно развернуться. Забыть. Мимо проплыла полицейская машина. За мной? — мелькнуло. Нет, просто патруль. Мы же не хомяки. Район — недалеко. Хотя… с какой стороны глядеть. Как убить? Просто войти и ткнуть — бред. Так только отморозки делают. Его не учили драться. Только «решать словами». Мир, мол, цивилизованный. Аврам и муху убить не мог. Жалко. Даже если она противная, жужжащая… Но живая. У неё есть цель. Вытащил листок с адресом. Место верное. Осталось зайти. Ткнул в первую попавшуюся кнопку домофона. Три минуты — тишина. Позвонить ему? Но как? «Эй, открывай, я тебя резать пришел» — идиотизм. Еще можно передумать. Аврам вспотел, будто десять километров отмахал. Нажал другую кнопку. — Кто там? — женский голос. Пауза. — Доставка. Ваш парень заказал. — У меня нет парня. Черт. Проговорился. Сказать правду? Еще тупее. — Э-э… Он так назвался. Откройте, мне ещё заказы развозить. — Оставьте у подъезда. Да ё-моё… — Ладно, — буркнул Аврам. Еще подумает, что за ней пришли. Район был средним. Какая-то площадка, хоть и ржавая, но была. Стены с одной стороны бетонные, а с другой — кривые, поломанные. Аврам смотрел на фамилии в домофоне. Фамилия копа сразу бросилась в глаза. Но жать на кнопку не стал — какой смысл? Кто знает, может, его вообще нет дома. Затея дурная — убить человека. Глупость. Да еще и из-за эмоций? Еще глупее. Мир казался тусклым. А после мести, может, станет ярче? Может, все начнет казаться по-другому. Постояв пару минут, все же нажал на другую фамилию — мужскую. — Кто там? — послышался грубый голос. — Доставка. Через мгновение дверь открылась. Ну, ему бояться нечего — вряд ли кто-то что-то ему сделает. Поднявшись на лифте, сразу увидел дверь копа — прямо напротив. Что-то остановило его. Не давало идти дальше. Еще не поздно развернуться. Уйти. Как это будет выглядеть? Зашел, убил, ушел? Так не бывает. Подошел ближе. В груди заколотилось. Что-то держало, не давало постучать. Рука не сжималась — будто парализовало. Сердце бешено стучало, ладони вспотели, бросило в жар. Из-за двери доносился телевизор. Кто-то точно дома. Аврам снял рюкзак, начал искать нож. Тот лежал внутри, холодно поблескивая. Донеслись звуки — то из ванной, то из кухни. Все смешалось в голове, будто вот-вот взорвется. Он стиснул зубы, судорожно кусая пальцы, и... положил нож обратно. «Сука, сука, че я туплю?!» Снова потянулся к ножу. Руки не слушались, будто чужие. Аврам заставлял себя думать: «Коп плохой. Его надо убить. Нельзя оставлять в живых». Но для кого он плохой? Только для него? Будь он на месте копа — сделал бы так же? Или нет? Нет-нет, ему нельзя жить. Или можно? Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Волнение. Страх. Аврам посмотрел на лифт. «Может, оставить все это? Еще не все так плохо...» Но месть заставила вернуться к двери. Достал нож, сунул в карман. Хотел постучать — но не мог. Что-то сдерживало. Постучал. Дверь открыл хрупкий мужчина. Лет 50, не меньше. Аврам вошел. Страх был невыносимым. Еще не поздно сбежать... но его уже видели. Закрыл за собой дверь. Повернулся к мужчине. — Вы кто? Почему стучались? Руки отказывались доставать нож. Во рту пересохло. Что делать? Что ответить? Солгать?.. — Ну чего ты встал как вкопанный? Отвечай давай! — пригрозил коп. Лицемерная тварь. Он должен сдохнуть. Так будет лучше для всех. Руки начали чесаться. Через пару секунд Аврам достал нож. Коп отпрыгнул на метр назад, в угол. Все. Это его конец. Но что-то не давало. Держало, будто на цепи. Пути назад нет. Все вокруг поплыло. Сердце словно остановилось. Руки дрожали — не хотели убивать, не хотели слушаться. Поздно. Сейчас или никогда. Аврам рванул на копа, повалил его. Тот закричал: — Остановись! Крики были громкими, но телевизор заглушал. Нельзя тянуть. Нельзя, чтобы кто-то услышал. Хоть мужчина и выглядел хрупким, он оказался подготовленным — увернулся от первого удара. Руки Аврама отказали. Забыл, как ими пользоваться. Ноги тоже. Перед глазами — пустота. Как и в душе. Это и есть стимул. Заткнуть эту дыру. — Ты кто такой?! — коп задыхался, голос срывался. Аврам не мог ответить. Даже рот открыть не получалось. Слезы хлынули сами. Вспомнился отец. Их рисунок. Счастливые дни. — Ну что, молчишь?! Коп хрипел. Давление подскочило, видимо. Аврам набросился снова. Повалил. Тот захлебнулся слюной, бился в панике. Опять это чувство — не дает ударить. Соберись. Замахнулся. Вонзил нож. Кровь брызнула на стены. Не выживет. Где оно? Где то чувство, что мир станет ярче? Нет. В душе еще больнее. Дыра стала шире — как пропасть. Коп лежал без движения. Не дышал. Но в голове Аврама — его мольбы. Крики. Чувство вины разрывало грудь. Голова раскалывалась. У него же семья была... Жена... Дочь... Теперь они одни. Что я наделал? Сердце колотилось так, что вот-вот взорвется. Не хочу в тюрьму. Просто хотел мести... а сделал только хуже. Выбежал, не закрыв дверь. Перед глазами — пустота. Ни света. Ни дороги. — Я не убийца... Я не такой... Аврам выбежал из подъезда, бежал, будто за ним гналась стая собак. Люди смотрели на него, все были шокированы. Изнутри Аврама пожирала вина. «Зачем ты это сделал? Тебе стало лучше?» А ведь реально — дыра стала еще глубже. Никто его не любит. Его смерть будет иметь больший прок, нежели жизнь. Кому он нужен? Кто о нём беспокоится? Коп хоть и был предателем, но только для него. Возможно, для других — спаситель. У него была дочь, жена... Семья, которая нуждалась в нём. Слезы хлынули наружу. Бежал в слезах. Аврам упал в лужу. «Это единственное, что меня ждёт. Грязь. В грязь, которую я сам и заслужил». Добежав до светофора, почувствовал, как сердце начало биться медленнее. Резкие скачки. Глаза закрывались сами собой. Темнота. Пустота — и ничего больше. Один на один с мыслями. Голоса раздирали его: «Ты ужасный человек. Монстр. Убил ради чего?» Не было ни цели, ни мечты. Ничего. Ровным счётом ничего. Лишь сплошные унижения. Никем не любим. Рука словно парализована — даже не шевелится. Пальцы едва сгибаются. Загорелся зелёный. Машины засигналили, чтобы он наконец очнулся. Аврам шёл куда-то. Сам не знал куда. Не было конкретного маршрута. У подъезда заметил котёнка — такой же одинокий, без матери, без поддержки. Поднимаясь по лестнице, снова встретил ту самую старушку. — Какой-то ты странный. Туда-сюда бегаешь... Хотелось сказать, что это не её дело, но эмоции будто запечатаны. Лишь грусть осталась снаружи. — Да так... просто. — Просто что? — Бабка остановилась, впилась в него глазами. — Почему вы пристали? Ваше поколение живёт в своём мире. За гранью нынешнего. Дверь в квартиру была открыта. Мать пила пиво, смотрела телевизор. — Привет, мам... — рефлекторно бросил Аврам. Ответа не последовало. Как всегда. Его больше ничего не держало в этом городе. Лишь воспоминания, которые останутся в глубине. Одна вина на душе. Кухонный нож остался у копа... Возвращаться бессмысленно. Уже плевать, что будет. Но разум твердил: «Беги. Беги». Аврам собрал вещи и направился к выходу. — Ты куда? — вдруг раздался голос матери. Тихий. Спокойный. Руки задрожали. Мозг снова опустел. Он обернулся. Телевизор был выключен. «С чего это ей стало интересно?» Хотелось выговориться. Рассказать об убийстве. Обнять её. Но так — только в фильмах. — Куда-то... Странно, что ты спрашиваешь. Тебе ведь нет дела. У тебя нет сына. Мать включила телевизор и уставилась в экран. Гнев накрыл с головой. — Будь ты проклята! — закричал Аврам и выбежал. Вина раздирала душу. Остались лишь страдания. Он упал на колени. — ПРОСТИ! ПРОСТИ!.. В ответ — тишина. Все люди оглядывались, считали его безумцем. Но он не такой... он выше этого... выше никчёмного убийцы без цели... — ПОЧЕМУ ВЫ СМОТРИТЕ НА МЕНЯ ТАК?! — закричал Аврам на всю улицу. Прохожие перешёптывались. Дойдя до остановки, он сел ждать автобус в деревню. Может, там стану кому-то нужным. Рядом мальчик прижимался к матери. Та гладила его по голове: — Приедем домой, поужинаем, фильм посмотрим, да? Ребёнок заулыбался и обнял её. А если дочка копа тоже мечтала о фильме с отцом? А вместо этого найдёт труп... Слёзы текли сами. Чем я хуже этого ребёнка? Мысли добивали. Совесть глодала. Автобус подъехал. Аврам сел на заднее сиденье — подальше от глаз. Зачем я живу? Ради страданий? Ради кругов ада? Ради вечной смерти в душе? Попутчики ехали к семьям. Будет вместе... Это слово казалось недостижимым. Душа горела. Он бил себя по голове: — ЗАЧЕМ? ЗАЧЕМ Я ЭТО СДЕЛАЛ?! В ушах — голоса тех, кого больше не увидит. — Простите... я исправлюсь... В ответ — только крики. В салоне воняло потом и травами. — Мааам, ну не хочу в деревню! Скучно! Да ещё и с тобой, бл... — ныл подросток. С мамой? Ему не нравится? Всю жизнь его мать игнорировала. А теперь вдруг спросила, куда он идёт... Рука тряслась сама по себе. То ли от желания задушить себя, то ли просто... За окном было солнечно. Люди проводили время не одни, а с теми, кто им дорог. Аврам взглянул вниз — там не было ничего, ни подсказок, ни ответов, лишь пустота. Глаза закрылись, хотелось просто погрузиться в вечный сон своих мечтаний, в мир, где всё идеально, где сбываются все желания. Силуэты вдалеке кричали, просили о пощаде. Всё это превратилось в хаос стонов и криков — вечный круг молений. «Остановитесь!» — кричал Аврам в надежде, что его услышат, но в ответ лишь становилось громче. Резко очнулся, вернувшись в реальность — тот же автобус, тот подросток, который нылил, глядя в окно, и мать, пытавшаяся с ним заговорить. «Мне бы такое, мне бы внимание, мне бы ласку…» — глядя на них, боль в душе лишь усиливалась. Впереди была пустошь, никаких шансов на исправление — лишь страдания. Автобус наконец подъехал к деревне. Она не казалась большой: старые хрупкие домики, девушки в простых платьях занимались огородом, дети бегали по грязи и веселились. Он стоял один — никому не нужный, посреди незнакомой деревни. Остальные пассажиры начали выходить. Тот самый нытик с матерью вышел вместе с ними. Подойдя к женщине средних лет, он спросил: — А где тут монастырь? Или церковь? Женщина взглянула на него как на кусок грязи — этот взгляд всегда его бесил. — Поищи, — сухо ответила она. «Как на таких тварях может строиться мир?» — думал Аврам. Гуляя по деревне, он замечал, что все люди похожи: одинаковая одежда, одинаковые роли, обязанности. На поле отец бегал с дочкой. Коп мог бы тоже бегать и веселиться… мог бы… Наконец он нашёл церковь и осмелился войти. Внутри сидел батюшка, готовясь к утренней службе или чему-то подобному. Аврам не хотел ничего говорить, лишь оставить священника в покое и убежать. Но батюшка заметил его и позвал к себе. Аврама трясло, словно наркомана. — Чего тебе, малец? — спросил батюшка, потирая бороду. — Эээ… я не знаю… — ответил Аврам, трогая руки. — Ты больной что ли? Или пьяный? — прозвучало грубо, но он понимал: будь он на месте священника, тоже бы так подумал. — Наркоманов не берём, иди отсюда. Аврам развернулся и ушёл. Не скажешь же ему, что зарезал человека. Искупление его не ждало. Оставалось лишь страдать в пустоте, во тьме собственных мыслей. Начался дождь. Дети сразу побежали по домам. Аврам шёл куда-то, сам не знал куда. Пройдя ещё пару метров, он упал на колени, затем на землю. Не было ни шансов, ни надежд — лишь страдания и боль. — Ты в порядке? — вдруг позвала тихим голосом девушка. Она стояла в платье, с светлыми волосами и яркими зелёными глазами. Лицо было красивым, явно ровесница Аврама Она подняла его. Аврам стоял в шоке — неужели он кому-то оказался нужен? Девушка стряхнула с лица волосы и продолжала держать его, чтобы тот не упал. — Пойдём в дом. Здесь холодно, — сказала она тёплым голосом. Если бы на её месте была его мать — вряд ли бы предложила помощь. Скорее, оставила бы гнить на улице, под леденящим ветром. Дом оказался уютным и тёплым. Девушка поставила воду для чая, а он осматривался. На стенах — картины: то Айвазовский, то Да Винчи, то даже Сальвадор Дали. Деревянные стены, печь, небольшой казанок — всё говорило о простоте, но с душой. Дом напоминал жилище типичного христианина. Аврам никогда не был религиозным фанатиком. Порой он и вовсе сомневался в существовании Бога. Сейчас эти мысли отступили. Девушка принесла кружку чая и села рядом. — Попей. Тебе станет легче, — сказала она и посмотрела на него пристально, почти в душу. — Чего это ты разлёгся? Плохо тебе? — добавила с лёгкой насмешкой, поправляя скатерть. Сказать правду? Было бы глупо. Звучало бы как жалкий лепет. Он попытался соврать. — Девушка меня бросила… вот, — пробормотал Аврам. Это было и к лучшему. Она была милая, но слишком наивная. — Ой, как жаль… — девушка состроила грустную мину. — Меня зовут Катерина. А тебя? — Аврам. — Ты живёшь одна? Ты же примерно моего возраста. — Ну… — она замялася. — Я — да. Родители выгнали меня. Сказали, что взрослый уже. Вот и живу тут в деревне. Аврам вспомнил детство. Восемь лет назад. Они сидели всей семьёй за общим столом. Отец рассказывал истории, мать с улыбкой поддерживала разговор, а он просто слушал. Счастливое время. Не нужно было думать ни о чём. Всё было просто, понятно и правильно. — Я тоже, — ответила девушка. — Родители выгнали. А ты где раньше жил? Не видела тебя здесь. Аврам почувствовал, как загнал себя в тупик. Вот они — последствия вранья. Нужно было придумать что-то срочно, на ходу. — У церкви жил… недалеко от неё. Домосед я. Потому ты, наверное, и не видела, — с трудом выдавил он, почувствовав пот на лбу. — Ладно, не буду задавать глупых вопросов, — улыбнулась она. — Поживёшь у меня, пока не поправишься. Аврам кивнул в знак благодарности. "С чего вдруг такая щедрость? Неужели… я ей понравился?" Такого чувства он не знал. В школе его унижали, заставляли делать мерзкие вещи ради смеха толпы. Он чувствовал себя ничтожеством. Катерина постелила на диване. Он лёг, закрыл глаза. "Хорошо тебе? Думаешь, избежишь правды?" — раздался голос. Он шептал прямо в мозг, без лица, без тела. Перед глазами вспыхнул свет. Силуэты — отец, мать, маленький он сам. Маленький, хрупкий, кому-то нужный. Раньше. Семья, тепло, любовь. Сейчас — никому не нужен. Выброшен, как псина. Но даже в этой пустоте мелькнул лучик. Катерина. Она — добрая. Или... это просто маска? Вина терзала изнутри. Момент убийства. Кровь. Нож. Страх. Всё смешалось в одну кучу. В одну мясорубку ада, которую он прошёл. В груди — резкая боль. Сердце кололо, дыхание сбилось. Он резко сел, мокрый от пота. Эмоции перекрутились. Катерина, не говоря ни слова, легла на пол рядом. "Ты забрал у неё кровать. Каково тебе?" "Лгун. Никчемность." Голоса снова пронзали его изнутри. Он хотел их заглушить. Хотел тишины. Хотел просто быть... собой. Катя повернулась на бок и тихо засопела. Он глядел в потолок, душа ныла. "Прости меня… прости..." — выдохнул он. Он солгал. Солгал доброй, искренней девушке — просто чтобы она приютила его. Аврам снова закрыл глаза. Голоса не давали заснуть. Хотелось просто поспать спокойно — без вины, без шепота в голове. Слёзы хлынули сами по себе. «За что мне такие страдания?» — крутилось в голове. Никаких других мыслей, только эта. Когда-то он мечтал о семье, о простом счастье. А теперь? Только вина. Вина за убийство. Чёртова месть… она закрыла ему глаза. Он оставил следы и сбежал — как трус, как ничтожество. «Вот оно — твоё истинное лицо?» Было уже около пяти утра. Катерина встала и пошла в ванную. Её фигура казалась почти идеальной, волосы — пышными и живыми. А он? Жалкий, забытый всеми, загнанный в угол. Хотелось исчезнуть, уйти, спасти её от самого себя. «Как же низко я пал…» — эта мысль снова ударила по разуму. За окном уже стояло утро. Слышались детские голоса. Аврам встал, потряс головой, вернулся на диван и стал ждать. Катерина вышла из ванной, села рядом. — Зачем ты приютила меня? Не из жалости же… так ведь? — спросил он, глядя в пол. Катя ненадолго задумалась, потом тихо ответила: — Знаешь… сначала мне и правда было всё равно. Будь на твоём месте кто-то другой — я бы даже не взглянула. Но почему-то… именно тебя стало жаль. Наверное, человечность всё же осталась. Аврам кивнул. — Что собираешься делать? — спросил он после паузы. Катерина улыбнулась. — Разобраться. С тобой. Понять, что ты чувствуешь. Он опустил глаза. «Тебе до неё далеко… очень далеко…» Её боль он вряд ли поймёт. И она не поймёт его. «Ты не убивала. Ты не чувствовала того, что чувствую я…» Вскоре Катя встала и направилась на кухню. Слёзы на её лице были почти незаметны, но если приглядеться — можно было уловить их след. Аврам продолжал смотреть в пол, будто пытался прожечь его взглядом насквозь. До него донёсся тёплый запах — сладкий, родной… что-то из детства. Булочки. Да, именно тот самый аромат, как когда-то дома. Мама стояла у плиты, улыбалась, месила тесто. «Мама… почему? Почему ты так поступила?» — больно ударила мысль. С кухни доносились тихие звуки — шорох ножа, мягкие хлопки теста. «Может, стоит помочь?» — подумал он. Но внутри всё сжималось. Он и себе не мог помочь, не то что кому-то. И всё же — усилием воли он поднялся с дивана и прошёл на кухню. Катя стояла у стола и тихо всхлипывала. «Спроси… спроси, что случилось...» — шептал внутренний голос. Аврам приоткрыл рот, но слова будто застряли. Он замялся, почесал затылок и наконец выдавил: — Ээ… как у тебя дела? — Нормально, — ответила Катерина. Сухо, но голос выдал тоску. Аврам сжал кулак, собрался с духом и аккуратно коснулся её плеча. — Что случилось? Катя обернулась. Помолчала. Потом, будто сдерживаемое прорвалось, тихо заговорила: — До твоей трагедии… я была одна. Совсем одна. Никому не нужная. Одна в этой деревне. Когда я увидела тебя… я почувствовала эту боль. Поняла: ты тоже один. Ты чувствуешь то же. Глаза Аврама расширились. «Она тоже… одинока? Странно...» Он не знал, верить ей или нет. Казалось, она не до конца понимает его. А он… он точно знал, что понимает её. До боли. До дрожи. Может быть… впервые в жизни. Катерина продолжала что-то готовить — аромат напоминал Авраму о тех временах, когда всё было иначе. Девушка была хрупкой, высокой, почти прозрачной... Почему же её бросили? Наверное, как и его — без слов, без объяснений, просто оставили в этом мире одной. "Ты жалок." Голоса внутри не замолкали. Они продолжали шептать правду, которую он не хотел слышать. Его мучил один-единственный вопрос: кто он на самом деле? Добро или зло? С детства учили, что всё просто: есть хорошие, есть плохие. Но разве это так? У каждого — своё понятие справедливости. Может, убийство копа и было напрасным… А если он был хорошим человеком? Если у него была семья, которую он любил?.. Катя прервала его мысли. — Скажи честно, что с тобой произошло? — спросила она, аккуратно нарезая булку. Правду? Он не мог. Не сейчас. Не ей. Она была единственной, кто хоть немного понимал, хоть и не до конца. И он снова солгал. — Меня бросили… Моя мать игнорировала меня, ей было всё равно. Моя жизнь для неё была пустой. Я пытался достучаться… Но в итоге она просто выкинула меня, как старую игрушку. Катерина всмотрелась ему в глаза — и внезапно расплакалась. Она подошла и крепко обняла его. А внутри всё горело. "Снова солгал?.. Опять?.. Никчемность." После крепких объятий Катерина положила пирог в печь и стала ждать, пока он приготовится. — Ты когда-нибудь пробовал пирог из клюквы? — спросила она, не отрывая взгляда от печи, где выпекался пирог. Аврам почувствовал, как на глазах выступила слеза — этот яркий вкус и аромат выпечки навсегда остались в его памяти, словно мостик в детство. — Да, давно... — ответил он, быстро вытирая слезу. — Каковы были твои ощущения? Какой вкус был? — спросила девушка, глядя прямо ему в глаза. — Яркий, — коротко ответил он. Катерина повернулась и крепко обняла его. Что с ней? — думал Аврам. Может, ей тоже не хватало тепла, и она тоже была выброшена из жизни, словно ненужный мусор. Это было очень обидно — никому не нужным быть... Это чувство навсегда останется с ним. — Ты прав, — сказала Катерина, — благодаря клюкве пирог обретает вкус, из сырого теста он становится яркой, вкусной булкой. Сырого теста... — подумал Аврам. Сейчас он тоже такой — сырой, пустой, никчемный, кажется, даже отвратительным. Катерина достала булку из печи. Она была красивая, и от неё пахло детством — теми моментами, что связывали его с матерью. — Не забывай, кто ты, — будто говорил внутренний голос. Он был прав: он убийца, без цели и смысла. Даже эта булка важнее, чем он сам. Катерина разделила булку на две части и протянула одну Авраму. Тот сел и начал есть. С первым укусом его мысли унесли в прошлое — не темное и страшное, а теплое и спокойное. Мать заботилась о нем, они играли вместе, отец приносил сладости... Но этот светлый образ прервала внутренняя боль и пустота в душе. Будто из глубокой ямы вылезали темные силуэты, захватывали и тянули его обратно. Голоса кричали внутри, заставляя его вспоминать те моменты — превращение из обычного подростка в убийцу. Пирог был невероятно вкусным, особенно учитывая, что большую часть жизни он почти не ел нормально. Катя сидела рядом и медленно ела, у неё явно был талант к готовке — пирог был идеальным: не сырой, а по-настоящему вкусным. — Как тебе? — спросила Катя, откусив кусок булки. — Отличный, яркий вкус, всё идеально, — ответил Аврам. Она улыбнулась. В городе не встретишь таких открытых девушек — все словно закрытые, одинаковые. Доев пирог, она тяжело вздохнула и засмеялась. Резкая смена настроения, — подумал он. Ему было непривычно испытывать что-то кроме привычной грусти. Она верит в твою ложь, — шептали голоса. Хотелось просто скинуться с крыши и забыть обо всех, не слышать, не вспоминать. — Переела, — с улыбкой сказала Катя. Аврам потер руки и набрался смелости спросить: — Что мы собираемся делать дальше? “Мы”? Что это значит? — голоса не унимались, расспрашивали, а ведь действительно — кто он для неё? Не друг, не брат, не парень. Просто чужак. Она пожалела его, вот и всё — временная ласка, временная помощь, чтобы он пришёл в себя. Ничего больше. — Мы? Ого, я думала, ты просто забьёшь на меня, и всё. Но я рада, что ты спросил, — засветилась девушка от счастья. Забавная, — подумал про себя Аврам. Катя пошла во двор — набрать воды из колодца. Для Аврама это показалось чем-то странным: вода из колодца. Он привык к воде из-под крана или из магазина. Голоса в голове не утихали, продолжали винить его во лжи, заставляли мучиться в собственном выборе. Ужасное чувство — будто гниешь изнутри. Несмотря на свою хрупкость, она донесла два полных ведра без особого усилия. "Идиот, мог бы помочь," — с упреком подумал Аврам. Катя улыбнулась. — Что же... — сказала она, и между ними повисла неловкая пауза. Они взглянули друг другу в глаза. Аврам был чуть выше её, но и она была довольно высокой — особенно для девушки. — Я предлагаю... пройтись, что ли? — неловко произнесла Катя. Она надела каблуки, и они вышли. "Главное — вести себя так, будто я здесь жил всю жизнь," — думал он, чувствуя, как выступил пот. Он не хотел терять её. Она — его единственная надежда. Во дворе играли дети. Один из них пнул мяч, и тот укатился прямо к их ногам. Катя подхватила его и бросила обратно с улыбкой. — Люблю детей. Милые... — сказала она, не сводя глаз с малышей. У Аврама на слово "дети" в памяти всплывали только издевательства. Лица одноклассников, их лицемерие. Ни капли добра — только злоба и насмешки. "Господи, за что? Что я сделал плохого?" — эта мысль давно не покидала его. — Я — вовсе нет, — сухо сказал он. — Почему же? — Просто. Нет точного ответа. Катя почесала руку, слегка прикусила губу и спросила: — Ты когда-нибудь любил кого-то по-настоящему? Аврам застыл. Любовь? В его душе зияла дыра. Там, где у других — тепло, у него — бесконечная тьма. Он любил только одного человека. Не девушку из школы, не первую влюблённость. Он любил отца. И теперь отца не стало. С ним исчез смысл, пропала сама суть мира. Всё стало тусклым, раздражающим. — Было дело, — наконец ответил он и пошёл дальше. — И кто же это? Неужели какая-нибудь девочка из школы? — поддразнила Катя с улыбкой. Все девочки в его школе были одинаковыми: фальшивыми, злыми, непривлекательными. Катя слабо понимала, что такое настоящая любовь. Пусть её и бросили, но боль Аврама, его вина, его потеря — были вне её понимания. Хотелось ей всё рассказать — про убийство, про голоса, разрывающие его на части… Но не мог. Будто язык отняло. Будто сам разум сковал его. Они подошли к церкви. Той самой, где служил батюшка, который выгнал Аврама, даже не попытавшись разобраться. Катерина смотрела на колокол с удивлением — её открытый рот сам за себя говорил. — Интересно… как они его туда затащили? — спросила она, глядя на колокольню. Аврам тоже поднял голову. А ведь правда — церковь старая, грузоподъёмников тогда не было. — Не знаю, — коротко ответил он. Они продолжили идти. Неловкость висела в воздухе. Казалось, оба боялись сказать хоть слово. — Может... в парк заглянем? — предложила она, стараясь улыбнуться. — Он красивый. Аврам кивнул. "Заговори с ней", — впервые голоса в голове сказали нечто полезное. — Как у тебя жизнь вообще?.. ну, точнее, раньше... короче... — начал Аврам, запинаясь, и мгновенно вспотел. Катя слабо улыбнулась, глядя куда-то в сторону: — Ещё давно, когда мне было шесть, я впервые увидела бабушку. Старенькая, тихая… Она просто хотела внимания. Не хотела быть пустым местом. Но все её перебивали, даже не слушали. Одна я — слушала. Она рассказывала хорошие, настоящие истории. Те, что цепляли. После её смерти мне стало… как-то по-настоящему грустно. Я не могла ни есть, ни спать. Боялась, что, когда вырасту, тоже умру никому не нужной. Аврам почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он увидел в её глазах — себя. Себя до всего этого… до копа… до крови. Катя немного смутилась от тишины и продолжила: — Потом всё стало пусто. Приходила из школы — отец спрашивал: "Как дела?" Я отвечала — он кивал. И всё. Мать хотела видеть во мне домохозяйку. Только это. Ухоженность, послушание, подчинение. А у меня… у меня ведь тоже были мечты. Но ей на это было плевать. Аврам потер затылок. То ли от того, что не знал, что сказать… то ли от того, что стало по-настоящему грустно. Они погуляли ещё немного по парку и вернулись домой. Катя попросила его собрать помидоры с грядки. Аврам в них ничего не понимал. Для него все овощи были одинаковыми. Да и ел он их редко. Но вдруг в памяти всплыли резкие образы — отец. Тот самый день, когда учил его отличать съедобные грибы от ядовитых. Даже сейчас помнил запах сырой земли. Он собрал несколько помидоров и отнёс их Кате. — Мгм, спасибо, — сказала она и принялась их резать. Через мгновение — порез. Кровь. Маленькая капля на её пальце. "Вспомни." Голоса заголосили. Нож. Кровь. Рана. Нож. Кровь. Рана. Хотелось выскочить на улицу и заорать: "Я не убийца!" Это желание росло с каждой секундой. Он сдерживал его из последних сил, но оно ползло, разрывая внутри всё. "Ты убил его." Ты. Убил. Его. Челюсть свело. Катя тут же заметила, что ему стало плохо. Она бросилась к нему, в голосе тревога: — Всё в порядке? "НЕТ! НЕ В ПОРЯДКЕ! ВСЁ УЖАСНО!" — он хотел закричать, вырвать это изнутри. Но не смог. Словно язык отрезали. Словно боль сомкнула горло. Голоса начали бушевать. Они рвали его изнутри — плоть, мысли, чувства. — Я… — пробормотал он. Дальше — ни звука. Ком застрял в горле. Слова не проходили. Боль была сильнее. — Я… устал. — выдавил он. Катя смотрела на него удивлённо, почти испуганно. "Представь, что она — на месте того копа," — прошептали голоса. "Ты бы так же убил её? Так же вонзил нож? С теми же чувствами?" Фантазия начала душить. Если бы она стояла тогда, перед ним, с тем же взглядом, с тем же доверием… Он бы смог?.. Он бы решился?.. И тут Катя обняла его. — Успокойся, — сказала она тихо, — сядь, отдохни. Я понимаю… тебе тяжело. Словно буря оборвалась. Словно всё горе, все внутренние крики — ушли к ней. Она разделила с ним тяжесть, молча. Голоса стихли. Ветер открыл дверь, она заскрипела. Этот звук — скрип ржавой петли — отозвался в глубине памяти. Хорошее это было или плохое воспоминание — он не знал. Катя снова что-то готовила. Пахло борщом. Аврам помнил этот вкус из детства. Как и любому ребёнку, борщ ему тогда не понравился. Но теперь... вкусы меняются. Как и люди. Катя отложила нож и присела рядом. — Я тоже устала... — прошептала она с грустью и облокотилась на его плечо. "От чего?" — вспыхнуло в нём. — "Ты не прошла то, что я. Ты не знаешь боли, ты не чувствуешь даже одного процента того, что внутри меня." Но другой голос, спокойнее, шептал: "Ты не один. Она тоже устала. Мы похожи." Катя тихо заплакала. Слёзы скатились по щеке, упали на его руку. Катя вытерла слёзы тыльной стороной ладони и подошла к кастрюле. Борщ медленно закипал. Она помешала его, добавила ещё немного овощей и вернулась к Авраму. — Почему с нами так жестоко поступают?.. — тихо спросила она, глядя в пол. Слова сопровождались сдавленным всхлипом. И ведь действительно — почему? За что? Кому они мешали? Чем заслужили? Была ли у боли причина? Рука Аврама дрожала. В горле будто застрял комок — живой, тянущий, недобрый. Он не хотел отвечать банально, не хотел бросить фразу ради фразы. Хотел сказать настоящее. Что-то тёплое. Что-то живое. Но вместо этого вырвалось сухо: — Мир… просто такой. Катя сжалась. Слёзы закапали с новой силой. Он видел, как её плечи дрожали. "Чёртов баран," — прошипели голоса внутри. — "Ты оттолкнул её. Ты сделал это. Привязал к себе — и ранишь." И ведь они были правы. Она поверила. Увидела в нём что-то своё. Думала, он такой же. Но получила в ответ только холод. Стены. Маску. Борщ кипел, но она даже не обернулась. Смотрела в пол, будто там был смысл, ответ. Или хотя бы забвение. — Почему ты такой... холодный?.. — наконец, прошептала она. Голос дрожал. И она подняла на него глаза. "Дурочка," — закричал внутренний голос. — "Она не знает, что такое боль. Не знает страдания. Не знает, что значит жить с виной." Этот голос был громче других. Не просто голос — часть его самого. И он был… правдив. Почти. Но Катя — не такая. Она выше всего этого. Она выше гнили, выше той лжи, выше голоса в его голове. Аврам встал. Подошёл к ней и обнял. Сильно. Твердо. Как когда-то хотел обнять мать. Как не мог. Как не успел. Катя разрыдалась. Запрятала лицо у него на груди. И он тоже заплакал. Не от жалости к ней. От боли за себя. За то, что он — не такой, как она. Что её можно понять. А его — нет. Что её можно простить. А его — нельзя. Катя медленно поднялась, вытерла лицо рукавом и пошла обратно к плите. Схватила ложку, помешала борщ, будто пытаясь отвлечь себя, но руки дрожали. — Знаешь... — её голос был глухим. — Меня с детства заставляли готовить. Делать то, что не я выбрала. Я не хотела этого... но должна была. Должна была стать идеалом моей матери. Слёзы снова навернулись на глаза. Она выронила ложку и зажала лицо руками. — Я... не хотела этого... — голос уже был надломлен. Она взяла кастрюлю с борщом, не думая, на автомате — и вышла на улицу. Аврам последовал за ней. Катя вылила борщ в траву. Горячая жидкость расплескалась, будто выплескивая всё то, что она так долго сдерживала. Слёзы катились по её щекам, и она не пыталась их скрыть. — Лучше я буду работать проституткой, чем стану идеалом своей матери... Лучше уж так, чем быть чьей-то куклой. Чьей-то пустой мечтой... Аврам стоял рядом. Молча. Не потому, что не хотел — потому что не знал, как. Внутри бушевали голоса, терзали, как ржавые крюки: "Посмотри на себя. Жалкий. Бесполезный. Ты даже сейчас ей не нужен." Он сжал кулаки. Злость и вина сдавили грудь. Катя упала на колени в траву, обняв себя. Она ломалась прямо перед ним. И он видел — это была та же боль. Они оба — выброшенные. Оба — отвергнутые. Она подняла на него глаза, в них было столько... надежды. И страха. — Может... мы найдём выход вместе?.. Она дрожала, но всё равно смотрела ему в глаза. Аврам молчал. Голос внутри орал: "Кто она тебе?! Её боль ничтожна! Пусть сама справляется!" Но в ней было что-то большее. Больше, чем просто слабость. Больше, чем обида. В ней была сила. Та самая, которая говорит: «Я не сдамся. Даже если никто меня не поймёт». Аврам присел рядом. Протянул руку. Коснулся её плеча. — Давай попробуем. Вместе. У неё открылись глаза — широко, испуганно, и перед ней стоял он, её спаситель. Руки её дрожали, но слёзы больше не падали — словно испарились. — Я... согласна... — прошептала она. Аврам протянул ей руку и помог встать. Посмотрел ей прямо в глаза, крепко обнял, словно желая передать всю ту любовь, что до сих пор копилась в груди. Голос внутри пылал и проклинал: «Её жизнь ничтожна. Убей её так же, как и копа.» Он кричал и приказывал. Но Катя улыбнулась и обняла его в ответ. Впервые Аврам почувствовал не только боль и вину — впервые почувствовал надежду. Она показала рукой — я могу научить тебя готовить. Аврам кивнул. Катя взяла его за руку и потащила на кухню. Пустота перед глазами. Воспоминание: отец стоял напротив, сверля взглядом. — Ты всё ещё лжёшь ей? — его голос был холоден и жесток. Аврам потерял дар речи. — Убил невинного человека. Ради чего? Нет ответа, правда? Отец подошёл и крепко врезал ему по лицу. Он не мог пошевелиться, не мог ответить — лишь терпеть боль. И вдруг голос Кати разорвал этот кошмар: — Аврам, ты тут? «Беги. Беги, как делал всегда. Беги отсюда.» — приказывали голоса внутри. Сердце разрывалось, казалось, сейчас остановится. Страх полностью овладел им. Катя посмотрела ему в глаза, готовая поцеловать, крепко обнять и принять его. Но он отрицал. Не был готов. «Помни, ты убийца. Никем больше не являешься. Обычный убийца.» Голоса приказывали сбежать, забыть о ней, страдать в одиночестве и мучиться выбором. — Всё в порядке? — Катя взяла его за руки и прижала к себе. Голоса внутри продолжали рваться, приказывали забыть о ней, оттолкнуть. Он лгал самому себе, лгал всем вокруг. Слова жгли горло, вырывались наружу — хотелось рассказать ей всё, чтобы она поняла, чтобы пройти через это вместе. «Чёртова глупая девчонка, она не понимает смысла, не понимает сути...» — голоса не смолкали. Катя смотрела на него с тревогой. Аврам боролся внутри, жаждал взять верх над болью, одержать победу над собой. Внезапно он вырвался из дома и побежал, куда глаза глядят. Пустота медленно настигала его. «Ты сбежал от спасения? Кто ты?» Кто он? Убийца. Никем больше. Никто не спасёт его. Вина будет преследовать до конца дней. Он бежал, не оглядываясь. Ему было жаль Катю — искренне жаль. Ей не повезло встретить такого, как он. Она достойна большего. Пустота перед глазами — он рухнул на землю, схватился за голову. Сердце бешено колотилось. Вина пожирала всё, растворяла узлы добра, оставляя только жгучее чувство вины. «Ты ничтожество. Покинь этот мир.» «Правильно сделал — лучше сгнить в одиночестве.» «Зачем ты это сделал?» Голоса разрывали его изнутри. Аврам не знал, кому верить. Он только что потерял последнюю надежду на этот мир. Дыра в душе стала бездонной пропастью — пустота, темнота, ничего не видно. Руки дрожали, голова раскалывалась. «Это страшный сон...» Но нет — это была реальность. Он хотел забыть всё, просто умереть, оставить боль позади, не вспоминать. Голоса продолжали шептать, кричать, мучить. Разум медленно терялся в бездне пустоты...