Сыворотка боли. Рецепт: один Снейп

Прошло полгода Дни Лауры в библиотеке текли в удушающе монотонном ритме, словно кто-то заколдовал время, заставив его бесконечно повторяться. Она переставляла книги, заполняла каталожные карточки, стирала пыль с древних фолиантов, и каждый её день походил на день Сурка. Её разум был парализован скукой, с которым она никак не могла смириться. Иногда по ночам она готовила опасные снадобья и зелья. Но однажды вечером, вернувшись с такой ночной смены с запахом серы и озона в волосах, она замерла на пороге. На кухонном столе, ярко белея в темноте, лежал конверт из грубого пергамента. Сердце ёкнуло, заставив на мгновение забыть и о скуке, и о опасной работе. Она почти бросилась к столу, торопливо разрывая конверт. «Лаура, Эта война подходит к концу. Я не знаю, сколько ещё недель или месяцев это займёт, но исход предрешён. И когда всё это закончится, я вернусь, и мы сможем начать счастливо жить». Лаура еще несколько секунд сидела, сжимая в руках пергамент, впитывая каждую черточку его почерка, каждую уверенную линию. Затем она медленно, почти ритуально, сложила письмо и убрала его в небольшую шкатулку, где уже лежали его предыдущие редкие весточки. Она специально не читала газеты. Не слушала сводки, которые иногда передавали по волшебному радио в библиотеке. Она отворачивалась от газетных киосков, где кричащие заголовки могли сообщить ей самую страшную, самую немыслимую новость. Она боялась одним случайным взглядом наткнуться на короткую строчку, на его фамилию в списке погибших. Этот страх был тихим, постоянным спутником, шепчущим на ухо в самые темные моменты одиночества. И вскоре у этого шепота появился союзник, маленький флакон с белым магическим порошком, который ей предложили в переулке Спорыша. Девиз этой дряни был: «попробуешь и сразу же забудешь, кто ты есть». Она знала, что это безумие, но тишина в доме стала невыносимой. Однажды вечером, когда тоска сжала горло так, что стало трудно дышать, она попробовала эту Лунную пыль. Резкий, холодный удар в носоглотку. И… пустота. Благословенная, безмолвная пустота, тревога и одиночество растворялись, словно их и не было. На смену приходила ложная, хрупкая эйфория, ощущение, что всё по плечу, что боль — это просто воспоминание. Но «Лунная пыль» требовала своей цены, привыкание было стремительным. Сначала раз в неделю, чтобы пережить особенно трудный день, потом она начала потреблять каждые три дня. А теперь она ловила себя на том, что рука сама тянется к флакону, едва в груди заходится знакомый холодок разрушительного одиночества. Она стала нервной, раздражительной. Руки дрожали, когда действие порошка заканчивалось. И в одну из таких ночей, под действием химической отваги и отчаяния, она подошла к зеркалу. Ей нужно было увидеть кого-то другого. — Колораверто! — ее голос прозвучал хрипло. Магия ударила по волосам, смывая темно-каштановый цвет, заменяя его на холодный, металлический платиновый блонд. Она резко взмахнула палочкой, и волосы стали короче, опав чуть ниже плеч. Еще несколько пассов, и пряди завились в упругие, блестящие локоны. Она опустила палочку, тяжело дыша, в зеркале на нее смотрела холодная, отстраненная роковая женщина. Чужая. Безупречная маска, за которой можно было скрыть всю грязь, страх и зависимость. И в этот миг ей показалось, что так будет легче, что эта новая, сияющая оболочка сможет выдержать давление пустоты. Лаура вышла на улицу, город встретил её неестественно ярким солнцем, которое резало глаза. Она направилась в центр, не особо задумываясь о цели, просто двигаясь по инерции. На главной площади она увидела толпу. Люди стояли плотным кольцом, упираясь взглядами в возвышающуюся над мостовой импровизированную сцену. В воздухе витал сладковатый, приторный запах, смесь магических ароматических свечей и всеобщего возбуждения. На сцене, залитые светом, сияли Люциус и Нарцисса Малфой. Они были воплощением холодной, аристократической красоты. Белоснежные мантии, безупречные позы, отстранённые выражения лиц. Их преподносили как образец идеальной чистокровной пары как эталон крови, ума и магической мощи. Диктор с пафосом вещал об их «непорочной родословной» и «вкладе в сохранение магической элиты». Рядом с ними, чуть в стороне, стояли другие пары. Они выглядели проще, их одежда более простой, а позы менее уверенными. Диктор представлял их как «образцовых полукровок, доказавших свою преданность делу очищения нации». — Наша сила — в единстве и в чистоте крови! — гремел чей-то голос из усилителей. — Но мы также ценим тех, кто, имея неидеальное происхождение, стремится исправить эту ошибку, внося свой вклад в улучшение генофонда страны! Рожайте детей от чистокровных магов! Воспитывайте их в верности новым идеалам! Только так мы сможем построить сильное и процветающее общество! Одна из женщин-полукровок, державшая за руку чистокровного волшебника, робко улыбалась в объектив магической камеры. Её лицо было бледным от напряжения. Лаура не стала долго слушать это сладкое, ядовитое месиво пропаганды. Развернувшись, она зашагала прочь от площади, с каждым шагом пытаясь стряхнуть с себя липкое ощущение фальши. Ноги сами понесли её в любимый паб «Уловленный гиппогриф», немного потрёпанное заведение, где её уже знали. Воздух здесь пахл деревянной стружкой, жареным сыром и разлитым элем. Бармен, седовласый маг с шрамом через глаз, молча кивнул ей, увидев её новый платиновый образ, но ничего не сказал, лишь привычным движением поставил перед ней бокал шампанского. Она пила молча, час, потом другой, чувствуя, как алкоголь смешивается с остатками «Лунной пыли», создавая странный, отстранённый кайф. Пустота внутри понемногу заполнялась пузырьками и легким головокружением. И в какой-то момент, подняв свой очередной бокал, она резко вскочила на ноги. — Всем шампанского! — её голос, хриплый от шампанского и порошка, прорезал негромкий гул паба. — За мой счёт! Бармен, не моргнув глазом, лишь тяжело вздохнул и кивнул, принимая этот её очередной порыв. В зале было не так много посетителей, всего лишь пара завсегдатаев у стойки, да двое подвыпивших волшебников в углу, доедающих свои пироги. Один из них, рыжебородый, поднял на неё мутный взгляд и хрипло хмыкнул: — Опять всю зарплату спустишь на выпивку, Копеш? А завтра снова приходить будешь, в долг просить на хлеб? Слова прозвучали с пьяной усмешкой, но попали точно в цель. Лаура медленно повернула голову, и её взгляд, холодный и острый, словно отточенный лёд, прожигал мужчину насквозь. — Мой кошелёк тебя не должен волновать, — её голос прозвучал отчётливо, заставляя бармена замереть с бутылкой в руке. — Я не виновата, что мне всегда скучно. Рыжебородый волшебник сглотнул и беспомощно отвёл глаза, пробормотав что-то невнятное. Вдруг за спиной послышался противный звон колокольчиков, что висели над дверью, и раздался знакомый, сладкий противный голос, в котором слышалась насмешка: — Конечно, тебе скучно, дорогая. Признаться, не думал, что ты окажешься на свободе. Лаура резко развернулась на табурете, её лицо исказила гримаса ярости. Она ненавидела, когда кто-то касался её тюремного срока. — Заткнись, Люциус, — прошипела она, сверкнув глазами. — Что твою надушенную задницу принесло в такое убогое, с твоей точки зрения, заведение? Малфой усмехнулся, играя тростью. — Видимо, перепутал его с борделем. Но ты-то, милая, наверняка знаешь, где его найти. — Проваливай! — взорвалась она, срываясь с места и надвигаясь на него. — Проваливай из моего бара и из моей жизни! Вместо ответа Люциус быстрым, цепким движением схватил её за запястье. Его хватка была неожиданно сильной. — Вообще-то, я узнал, где ты обычно обитаешь, и пришёл предложить тебе вернуться в Англию вместе со мной. Лаура вырвала руку и с презрением вернулась к барной стойке, отхлебнув шампанского. — Люциус, какая ещё к черту Англия? Вообще-то я посещаю общественные работы, и меня не выпустят из страны… И дело вообще не в этом! Малфой издевательски ухмыльнулся: — Разве я не смогу договориться с людьми из министерства? — его голос был шелковистым и ядовитым. — Не будь наивной, дитя. В вашем министерстве сидят наши люди. Несколько писем, одно влияниетельное имя, и все твои обязательства испарятся. — Ты окончательно сошел с ума и несешь бред, — выдохнула она. — Зачем я тебе там, в Англии? Что ты от меня хочешь? Он подошел ближе, и его шепот был похож на шипение змеи. — Мне тоже скучно, Лаура. Ничто меня больше не веселит, я перепробовал абсолютно все, — его голос был низким и проникновенным, будто шёл прямо из темноты. Он приблизился, и его пальцы, холодные и уверенные, коснулись её неестественно-белых волос. Люциус закрутил платиновый локон на свой указательный палец, и она ощутила смесь старого дорогого коньяка, и едва уловимой горьковатой ноты белены. Этот запах был таким утончённым и ядовитым. — Я заметил тебя в толпе не сразу, — признался он, изучая завиток на своём пальце. В его глазах плелась паутина насмешки. — Хотя этот цвет… Скажи, ты изменила его, потому что подсознательно я тебе давно нравлюсь? — Он тихо рассмеялся, и звук был похож на шелест старинных страниц. — Шучу. Затем он резко отпустил её прядь и отстранился. Разочарование на мгновение мелькнуло в его взгляде, прежде чем смениться привычной маской высокомерия. — Я подумал, что в тебе живёт огонь, бунтаризм. Что мы сможем устроить нечто интересное в Мэноре. Оживить эти пыльные коридоры. Лаура выдержала паузу, её бокал застыл в воздухе. Платиновые пряди скрывали выражение её лица, когда она наклонила голову. — А как же Нарцисса? — выдохнула она, и вопрос повис в воздухе, острый и бестактный. Люциус издал короткий, сухой звук, больше похожий на презрительный выдох, чем на смех. — Наш тур по странам и городам, как ты это назвала, благополучно завершился. Нарцисса в данный момент упаковывает чемоданы, она уезжает в Париж со своим любовником. — Он сделал небольшую театральную паузу, смакуя следующий момент. — По совместительству, её личным парфюмером. Очаровательная ирония, не находишь? Он отхлебнул шампанского, его взгляд стал отстранённым, будто он наблюдал за спектаклем, где сам играл второстепенную роль. — Мы выполнили свою роль, украшали собой мероприятия, торговали лицом и положением. А теперь у нас перерыв, до тех пор, пока нас снова не призовут на эту сцену. Возможно, в следующий раз это будет Германия. — Он пожал плечами, и в этом жесте была ледяная, отточенная безразличность. — А пока Мэнор пуст, я остался в одиночестве. И мне, как я уже сказал, невыносимо скучно. Мысль о Томаше пронзила ее сознание, как укол совести. Нужно слушаться Томаша, — строго напомнила она себе. Продолжать ходить на эти унизительные общественные работы, поднимать свою репутацию, быть хорошей. Но тут же в памяти всплыли другие картины: тайные встречи в подворотнях, свертки с запрещенными зельями, переходящие из рук в руки. Она уже нарушила эту грань, она уже работала на черном рынке. Она была не идеальна, и, похоже, никогда не сможет ей быть. Эта мысль вместо ужаса принесла странное облегчение. Легкая, почти невесомая улыбка тронула ее губы. Она изящно выбросила бровью, ее взгляд стал острым, оценивающим. — Правда? — голос ее был тихим и доверительным, будто они делились самым сокровенным секретом. — Сможешь сделать так, чтобы мои общественные работы закончились и я смогла покинуть страну? Люциус смотрел на нее с тем же интересом. — Конечно, — ответил он просто, как будто речь шла о погоде. Его рука в безупречной перчатке легла на барную стойку ладонью вверх. Ждущее предложение. — Я буду платить тебе, каждый раз все больше и больше, если ты сможешь заставить меня не скучать. Глаза Лауры заблестели, в них вспыхнул холодный, расчетливый огонек. — Договорились. Она задержала взгляд на его протянутой руке, словно взвешивая на невидимых весах свою старую жизнь и новую. Наконец, ее пальцы легли на его перчатку. — Значит, решено, — произнес Люциус, и в уголках его губ заплясали знакомые тени надменного удовольствия. Он отпил последний глоток шампанского и поднялся, отряхивая несуществующую пыль с рукава. — Сегодня я нанесу визит в ваше министерство. Улажу все вопросы с твоими общественными работами.

***

Возвращение в волшебный Лондон было стремительным, карета с гербом Малфоев, мрачная и без окон, забрала Лауру с пражской окраины и, пронзив пространство, доставила прямиком в подземные конюшни Мэнора. Последовавшие за этим несколько дней слились в одно сплошное, беспросветное пятно: дорогие огни магического казино, где шампанское лилось рекой, а порошок, оставляющий горький осадок на языке, лишь на миг прогонял вселенскую скуку с лица Люциуса. Они играли, пили и снова играли, окруженные толпой, чьи восторги покупались так же легко, как и очередной бокал. Когда они наконец покидали казино, рассвет уже размывал очертания Лондона. Выходили они порознь. Люциус всегда шел первым, Лаура же плелась следом, выдержав паузу, будто случайная попутчица в одном и том же месте. Они держались на почтительном метре друг от друга, и Лауре всегда приходилось идти позади, в тени его плаща, как верной, но незначащей тени. Его репутация примерного семьянина, пусть и фиктивного, должна была сохраняться. В свете он представлял ее личной секретаршей, аргументируя, что в прошлом она была секретарей в Праге про министре. Но заголовки газет так и летали за ними по пятам, словно стая голодных грифов, выискивая малейший намек на скандал. Газета «Пророк» (официальный рупор Министерства Магии) Заголовок: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ: ЛАУРА КОПОШ ЗАЯВЛЯЕТ О ЛОЯЛЬНОСТИ НОВОМУ ПОРЯДКУ» После продолжительного отсутствия в нашей стране мисс Лаура Копош вернулась в Англию и в своем первом публичном заявлении четко обозначила свою позицию: «Я полностью поддерживаю идеи Лорда Волдеморта». Раскаяние и осознание истинного пути вот что сегодня демонстрирует мисс Копош, подавая прекрасный пример всем, кто еще сомневается в мудрости нового режима. Добро пожаловать в ряды лояльных граждан, мисс Копош! Журнал «Метла-Ведьма» (Колонка Риты Скитер) Заголовок: «УДОБНОЕ ПРЕОБРАЖЕНИЕ: КАК ЛАУРА КОПОШ ВНЕЗАПНО ВЕРНУЛАСЬ В ВЫСШЕЕ ОБЩЕСТВО Слова, слова, слова… Не кажется ли вам, дорогие читатели, что заявление мисс Копош о её внезапной и безоговорочной поддержке Темного Лорда прозвучало слишком уж вовремя? Как раз когда вопросы о её прошлых делишках и покровителях в Министерстве стали звучать все громче. Удивительно, как быстро меняются «политические взгляды», когда на кону стоит собственная шкура и возможность вновь работать на влиятельного волшебника. «Полностью поддерживаю» — вот новый пароль для входа в высшее общество Новой Англии. И мисс Копош, кажется, выучила его в совершенстве. Едва они сели в карету, как Люциус достал из внутреннего кармана сюртука маленькую серебряную шкатулку, щелкнул замком. Внутри на черном бархате лежало несколько белоснежных кристаллов. Быстрым, привычным движением он выложил дорожку на зеркальную крышку, приставил к ноздре свернутую в трубочку банкноту и одним резким вдохом втянул порошок. Он замер на секунду, закинув голову, и выдохнул с тихим шипением. Его глаза, остекленевшие, уставились в потолок кареты, ловя призрачный кайф. Лаура, глядя на него, почувствовала знакомый укол зависти и отчаяния. Ей нужно было бежать, догонять, быть на его уровне. Ее пальцы дрожали, когда она повторила его действия. Резкий, обжигающий слизистую вкус ударил в носоглотку. Она откинулась, морщась. И тогда началось не то. Сначала из ее носа потекла алая, теплая струйка крови, окрашивая бледную кожу. Потом ее руки затряслись с такой силой, что она с трудом удержала шкатулку. Внутри все сжалось, а потом резко распалось. Ледяной озноб пробежал по коже, сменившись липким, горячим потом. Сердце заколотилось, выпрыгивая из груди, в ушах зазвенело. — Люциус… — ее голос сорвался на шепот, полный животного страха. — Что-то не так… Мне… мне страшно. Он медленно, будто сквозь вату, повернул к ней голову. Его взгляд был пустым и отстраненным. — Накинь шубу, — произнес он сипло, его собственный кайф делал его безразличным к ее панике. — Просто накинь шубу и сиди, это пройдет. Но не проходило. Ее дыхание стало частым и поверхностным, грудь сдавило невидимыми тисками. Комната, а это была лишь карета, начала сужаться, стены надвигались. Ей казалось, что она сейчас задохнется, что ее сердце разорвется. Она судорожно натянула на плечи тяжелую норковую шубу, но та лишь душила ее, а не грела. Алая капля упала на белоснежный мех шубы, расплываясь уродливым рубиновым пятном. Кровь из носа остановилась, но дыхание стало частым и прерывистым, свистя в тишине кареты. — Мне страшно, — прошептала она, и ее голос сорвался. — Люциус, стены… они сдвигаются. Они сейчас раздавят… Она начала метаться, ее пятки в тонких туфлях судорожно бились о деревянное дно кареты, тело выгибалось в немом ужасе, это была всепоглощающая паника, дикая и неконтролируемая. Его раздражение было мгновенным и острым, как щелчок кнута. Он хотел отдаться полностью расслаблению, а не возиться с её истерикой. Резкий вздох. Но позволить ей выпрыгнуть на ходу на высоте или привлечь внимание криками было нельзя. — Успокойся, — его голос прозвучал резко. Люциус грубо пересел рядом, на ее сиденье. Карета качнулась, и он схватил ее запястья. — Перестань. Она пыталась вырваться, слепая от паники, но он был сильнее. Одной рукой он продолжал держать ее руки, а другую положил ей на спину, ладонью между лопаток, где сердце колотилось, как пойманная муха. — Дыши, — его шепот был теперь прямо у ее уха, горячий и влажный. Он притянул ее ближе, заставив прислониться головой к своей груди, к жесткой ткани сюртука. — Ну что за глупость. Никто тебя не давит, это просто карета. Его пальцы начали медленно водить по ее спине, рисуя круги сквозь ткань платья и тяжелый мех шубы. Дрожь в ее теле понемногу стихала, сменяясь тяжелым, изматывающим истощением. Страх отпускал свои ледяные когти, и на его место приходило осознание. Осознание того, что ее щека прижата к груди его рубашки, что его рука все еще лежит на ее спине, а его дыхание, все еще неровное, шевелит ее волосы. И тут ее будто окатило ледяной водой. Она упиралась ему прямо в грудь, искала у него защиты! Волна острой, почти физической ненависти к себе подкатила к горлу. Она сблизилась с Люциусом Малфоем. Человеком, чье неприкрытое сладострастие и привычка менять любовниц, как перчатки, вызывали у нее отвращение. Он не скрывал, что в личной жизни так же жесток и безжалостен, как в бизнесе. Его непоколебимая уверенность, что он может получить все, что захочет, действовала ей на нервы. Раздражало, как стелются перед ним все сотрудницы в Министерстве, стоит ему снизойти до обращения. Раздражал его колоссальный, всепоглощающий эгоизм. Люциусу явно не приходилось прилагать ни малейших усилий, чтобы привлечь женское внимание. Похоже было, что его постоянно осаждают со всех сторон, и поэтому, когда он бывал в настроении, он просто давал свое милостивое согласие одной из претенденток. «Но он ведь и вправду красивый», — прошептал тихий, предательский голос в ее голове, пока она с отвращением ловила запах его дорогого парфюма. Она медленно приподняла голову, чтобы отстраниться, и встретила его взгляд. Его глаза, еще не до конца проясневшие, но уже острые, изучали ее с неприкрытым интересом. В них не было ни капли утешения, только любопытство. И в этом взгляде, в этой тишине, на гребне волны самоотвращения и странного, щекочущего нервы вызова, родились слова. Ее голос прозвучал хрипло, лишенный всякой игривости, это был прямой, почти враждебный выпад. — Хочешь меня? Расстояние между их лицами растаяло в одно мгновение. Не было ясно, кто сделал это первым, возможно, они двинулись навстречу одновременно. Его губы нашли ее с неожиданной нежностью, но с такой неотвратимой уверенностью, что у нее перехватило дыхание. Первое прикосновение было почти вопросительным, пробующим, но длилось оно лишь до того момента, пока она не ответила. Ее губы дрогнули и разомкнулись в тихом, сдавленном вздохе, и этого было достаточно. Поцелуй углубился, потеряв всю первоначальную осторожность. Он стал медленным, влажным, настойчивым, полным вкуса дорогого коньяка и горьковатого привкуса порошка, смешавшегося со сладостью шампанского. Мир за стенами кареты перестал существовать, остались только тепло его тела, шелковистая жесткость его волос в ее пальцах и нарастающий гул в крови. Его рука скользнула с ее спины на талию, притягивая ее ближе, а другой он мягко, но уверенно помог ей перекинуть ногу через его колено, чтобы она оказалась почти у него на коленях, прижатая к его телу. Она почувствовала, как ее сердце бешено колотится где-то в горле, и томный, предательский стон вырвался из ее груди, когда его губы сместились к уголку ее рта, затем к линии челюсти. Именно этот звук, эта полная утрата контроля над собственным телом, заставил ее очнуться. Ее ладони, еще мгновение назад сжимавшие его плечи, мягко, но настойчиво уперлись в его грудь, создавая барьер. — Стой, — ее голос был сдавленным, прерывистым от дыхания. Люциус замер, его губы все еще были в сантиметре от ее кожи. Он медленно отстранился, и в его глазах, затуманенных страстью, промелькнуло мгновенное замешательство, а затем появилось резкое, холодное осознание. Он откинулся на спинку сиденья, его лицо снова стало отстраненной маской, но его собственное дыхание также было неровным. Молчание в карете было густым и тягучим, как смола. Оно давило на уши, нарушаемое лишь глухим стуком колес о булыжник и прерывистым, все еще неровным дыханием Лауры. Они не смотрели друг на друга, уставившись в противоположные окна, в черную бездну ночи, отражавшую их собственные изможденные лица. Усталость была не просто физической; она была экзистенциальной, проникающей в кости, высасывающей все мысли, кроме одной: добраться до кровати и выключиться. Когда карета наконец замерла у подъезда Малфой-Мэнора, Люциус вышел первым, не оборачиваясь и не предлагая ей руку. Его темный силуэт растворился в арочном проеме двери, будто его поглотил сам дом. Лаура последовала за ним, ее ноги подкашивались, каждый шаг отдавался тяжелым эхом в пустующих, похожих на склеп, коридорах. В покоях Лауры царила роскошная, безжизненная стерильность. Она не стала зажигать свечи, лунный свет, пробивавшийся сквозь высокое стрельчатое окно, выхватывал из мрака призрачные очертания: спинку кровати, зеркало в золоченой раме. Достигнув ложа, она не раздевалась, силы оставили ее, и она просто плюхнулась на спину, как подкошенная. Тяжелая белая шуба тут же стала душным саваном. Один рукав болтался, все еще надетый на правую руку, левая же, оголенная, лежала на холодном шелке покрывала, бледная и беззащитная. Глубокая, беспокойная дремота накатила почти сразу, но даже во сне ее лицо не обрело покоя. Дорогая помада была размазана по щеке, словно след от поцелуя, превратившегося в рану, тушь расплылась под глазами мокрыми, трагическими тенями. Она походила на разбитую фарфоровую куклу, брошенную в углу будуара после бурного бала. В своей опочивальне Люциус стоял посреди комнаты, освещенный колдовским светом магических бра. Его изящные пальцы, обычно такие проворные в чародействе и ведении дел, вдруг стали деревянными и непослушными. Он с силой дергал шнуровки на своем сюртуке, не в силах расстегнуть застежку. Наконец, с резким, сдавленным звуком разочарования, он просто рванул воротник рубашки. Дорогая ткань, вероятно, шелк или тончайшая египетская хлопковая камволь, с тихим и унизительным шипением разорвалась по шву от плеча до локтя, обнажив бледную кожу. Он с силой швырнул ее в угол, где она бесформенным комком приземлилась на персидский ковер. Вскоре его лицо плюхнулось на большую мягкую подушку и он тоже отрубился.

***

Недели тянулись, каждая последующая оставляя на них все более заметные шрамы. Сияние их пороков потускнело, сменившись серой, унылой реальностью похмелья и ломки. Кожа Лауры приобрела нездоровый землистый оттенок, а под глазами Люциуса залегли глубокие, фиолетовые тени. Их руки дрожали так, что бокалы с утренним «лекарством» приходилось держать обеими ладонями. Однажды утром, когда солнце казалось особенно назойливым и болезненным, чаша терпения Люциуса переполнилась. Лаура, вся трясясь, снова искала свою шкатулку, опрокидывая предметы на туалетном столике. — Хватит! — его голос, хриплый от недосыпа и раздражения, прозвучал как выстрел. — Ты уже не можешь без этого, зависимая! Посмотри на себя! Мне надоело видеть твое зеленое, страдальческое лицо за завтраком! — Я не зависимая! — выкрикнула она в ответ, но ее голос сорвался, выдавая слабость. Это была детская, отчаянная защита. — Тогда докажи, — Люциус подошел ближе, его взгляд был холодным и испытующим. — Продержись этот день на трезвую без единой дорожки. Я тоже. Что скажешь? Вызов был брошен. Гордость, та самая, что привела ее сюда, заставила кивнуть. — Хорошо. Они спустились в гостиную, устроившись в тяжелых креслах друг напротив друга, как дуэлянты. Вместо привычного порошка перед ними стоял графин с кроваво-красным вином. Оно казалось ужасно безвкусным и слабым. Тишина давила, и чтобы разрядить обстановку, Лаура, с бледной, нервной улыбкой, начала задавать вопросы. Сначала невинные, потом все более острые, провокационные. — А ты никогда не боялся, что о твоим гуляниях начнут писать? Чтобы ты делал если бы это произошло? Как бы тебя наказал Темный Лорд? Он бы тебя прикончил, да? Люциус хмуро смотрел в бокал, его пальцы барабанили по ручке кресла. Он уже собирался ответить с привычной язвительностью, когда в окно с глухим стуком врезалась большая сова. Птица, едва держась на лапах, бросила сверток с письмом прямо на колени Люциусу. Он нахмурился, разламывая восковую печать. — От Северуса. — О, только не это имя, — поморщилась Лаура, откидываясь на спинку кресла. — Я не хочу слышать об этом мерзавце. Но Люциус уже читал. Его лицо, сначала напряженное, постепенно менялось. Исчезла раздраженная гримаса, взгляд стал сосредоточенным и острым. Он перечитал послание еще раз, прежде чем поднять глаза на Лауру. — Война закончилась. Лаура замерла, бокал застыл на полпути к губам. — Но, — Люциус отложил письмо, и в его глазах вспыхнул странный, холодный огонь, — они вернутся не сразу. Северус пишет, что они задержатся ещё на несколько дней для «зачистки». Лаура медленно перевела взгляд с пергамента на Люциуса. В ее глазах, всего секунду назад наполненных тоской и растерянностью, вспыхнул знакомый, лихорадочный блеск, тлеющий уголек отчаяния, готовый разгореться в пламя безумия. — Это повод отметить, не находишь? — ее голос прозвучал хрипло и натянуто, будто она говорила сквозь тугую петлю на шее. Она неуверенно поднялась с кресла, подойдя к нему так близко, что уловила его смесь дорогого парфюма, пота и того сладковатого химического душка, что всегда витал вокруг них последние недели. — Ну же, Люциус. Скоро ты уедешь в свою Германию с Нарциссой, будешь снова «торговать лицом», улыбаться фотографам. А мне… — она горько, беззвучно усмехнулась, — очевидно, пора возвращаться в Прагу, к Томашу. Давай в последний раз оторвемся? Он смотрел на нее, и в его собственном взгляде бушевала внутренняя буря, хрупкое облегчение от конца войны, тут же отравленное страхом перед неизвестным будущим, гнетущая пустота, которую не могли заполнить ни власть, ни богатство, и всепоглощающая, животная жажда заглушить все это, затопить в знакомом огне. Его сопротивление было слабым, почти ритуальным, и моментально сломленным. — Черт с тобой, — прошипел он, срываясь с места с такой резкостью, что его кресло откатилось назад с неприятным скрипом. Он потянулся к потайному отделению в одном из томов с темным кожаным переплетом, оттуда он извлек маленький лакированный ларец с перламутровой инкрустацией. Действия их были отточены до автоматизма, до мышечной памяти: щелчок замка, белоснежная дорожка на идеально отполированном зеркальце, аккуратно свернутая банкнота. Лаура сделала свою порцию с жадностью обреченной, втягивая порошок с глубоким, сдавленным всхлипом, будто это был ее первый глоток воздуха после долгого удушья. Люциус, с мрачной, почти похоронной решимостью, последовал ее примеру. Но на этот раз все пошло не так почти мгновенно. Сначала Лауре показалось, что это та же нарастающая волна тошноты, подкатывающая к самому горлу, тот же ледяной пот, выступивший на лбу и спине, тот же пронзительный, высокочастотный звон в ушах, будто в них ввинчивали тонкие стальные сверла. «Сейчас станет плохо, — тупо, отстраненно подумала она, — ташнить начнет… а он… он откачает, как тогда в карете, прижмет, скажет «дыши»…» Она попыталась повернуть голову к нему, чтобы поймать его взгляд, найти в нем опору, но мышцы шеи не слушались, будто превратились в камень. Ее тело, всего секунду назад трепещущее от ожидания кайфа, стало тяжелым, одеревеневшим, чужим. Перед глазами поплыли черные, бархатистые пятна, они сливались, поглощая очертания гостиной, его бледное лицо, яркий солнечный свет, льющийся из окна. Теплая, густая струйка крови вытекла из носа, пересекла щеку и потекла по подбородку, тяжелыми алыми каплями падая на дорогое бархатное платье, оставляя на темно-синей ткани уродливые черные пятна. — Лаура? — его голос донесся сквозь нарастающий, низкочастотный гул, заполнивший ее голову, но он звучал так, будто доносился из другого конца длинного туннеля. Она увидела, как его лицо, искаженное внезапной, дикой паникой, приблизилось к ней. Его пальцы, холодные и влажные, грубо схватили ее за подбородок, он что-то кричал, тряс ее за плечи, но она почти не чувствовала этого, лишь смутные толчки где-то далеко, в другом теле. Его попытки помочь были резкими, неумелыми, лишенными всякой элегантности, он судорожно нашел в кармане маленький флакон с темной жидкостью, попытался влить ей в рот, но ее челюсти были сжаты тетаническим спазмом, и едкая жидкость вытекала обратно, смешиваясь с кровью на ее подбородке, оставляя горький, жгучий след. Потом в ее ушах, поверх звона и гула, возник ужасный, пронзительный писк, он нарастал, заполняя собой все сознание, вытесняя все мысли и все ощущения. Он резал мозг, как раскаленная игла, прожигая его насквозь. И в этот миг, на самом дне этой бездны физической агонии и всепоглощающего страха, к ней пришла последняя, кристально ясная мысль, холодная, простая и неопровержимая, как гранитная плита: «Я умираю? Конечно, исход очевиден» И абсолютная, беззвездная тьма накрыла ее с головой, не оставив места ни для чего больше.