Сыворотка боли. Рецепт: один Снейп

В отличие от Северуса, чье дыхание вскоре стало ровным и глубоким, Лаура так и не смогла найти покой. Мысли, как назойливые осы, жужжали в ее голове, не давая сомкнуть глаз. Аскартид. Лестрейндж. Что я ей скажу? «Здравствуйте, я хочу вступить в ряды Пожирателей»? Она примет меня за сумасшедшую и просто прикончит на месте. Или того хуже того превратит в пустую оболочку. Она ворочалась, представляя холодные каменные стены, пронзительный холод дементоров и тупую, методичную жестокость Беллатрисы. Как долго это продлится? День? Неделю? Месяц? Сможет ли Долохов действительно контролировать это? Каждый скрип пола за стенами заставлял ее вздрагивать, ей чудились уже звуки приближающихся шагов тюремщиков. Ночь тянулась мучительно долго. Сквозь щели в шторах пробивался первый серый свет зари, а она все лежала с широко открытыми глазами, чувствуя, как камень тревоги в груди становится все тяжелее. В пять утра она не выдержала. Осторожно, боясь разбудить его, она приподнялась и наклонилась над спящим Северусом. Его лицо в рассветных сумерках казалось не таким суровым, черты смягчились во сне. Она легонько, едва касаясь губами, поцеловала его в лоб. Он пробормотал что-то невразборчивое, сонно сморщился и повернулся на другой бок, уткнувшись лицом в подушку. Сердце ее сжалось от боли. Это был последний раз, когда она видела его мирным. Не позволяя себе ни секунды слабости, она бесшумно соскользнула с кровати. Быстро, почти машинально, надела то же платье, что и вчера, и на цыпочках вышла из спальни. В гостиной она нашла клочок пергамента и перо с чернилами. Рука дрожала, когда она выводила короткие, рвущиеся строки: «Не вижу другого варианта. Лорд не пощадил бы тебя, если бы ты к нему пошел. Свяжись с Долоховым, он все объяснит.» Бросив записку на кухонный стол, где он не мог ее не заметить, она одним последним взглядом окинула прихожую и выскользнула за дверь, бесшумно захлопнув ее за собой. Холодный утренний воздух обжег легкие, но был не так холоден, как лед страха в ее груди. Путь в ад начинался прямо сейчас. Тяжелые железные двери личной тюрьмы Беллатрисы Лестрейндж захлопнулись за спиной Лауры с оглушительным, финальным стуком, отсекая последние следы внешнего мира. По ее спине пробежали ледяные мурашки, а воздух, густой от запаха крови, пота и страха, ударил в ноздри, вызывая тошноту. Охранники-Пожиратели, стоявшие постыми вдоль мрачного коридора, молча пропустили ее дальше. Их глаза, пустые и безразличные, скользнули по ней, не выражая ни удивления, ни интереса. Лаура шла, почти не ощущая ног, ее вели вперед жуткие, приглушенные звуки, доносившиеся из глубины. Чей-то прерывистый, захлебывающийся всхлип, сменяемый резким, мокрым шлепком, от которого по коже пробегала дрожь. Когда она дошла до двери в Пыточную, ее худшие ожидания оправдались. В центре каменной комнаты, прикованная к столу, лежала девушка. Ее спина представляла собой окровавленное месиво, изрезанное глубокими бороздами. Она судорожно хватала ртом воздух, захлебываясь собственной кровью, ее тело выгибалось в немой агонии. Хлопки кнутом прекратились. Беллатриса, с кнутом в руке, с лицом, пылающим от восторга, медленно повернулась. Ее безумный взгляд упал на Лауру, и в нем вспыхнуло удивление, быстро сменившееся яростью. — А ты что еще тут делаешь?! — прошипела она, ее голос прозвучал как скрежет металла. — Убирайся, пока цела! Лаура заставила себя сделать шаг вперед, сжимая дрожащие руки в кулаки. — Я пришла сюда, чтобы стать сильнее. Беллатриса замерла, ее брови поползли вверх. Она с явным непониманием окинула Лауру взглядом с ног до головы. — В чем подвох? — ее голос стал подозрительно тихим. — Я не собираюсь трогать шавку Снейпа, которой потом побежит жаловаться Лорду. — Думаю, только через боль я смогу стать сильнее, — голос Лауры дрогнул, но она выпрямила спину. — И полезнее для Лорда. Беллатриса рассмеялась так дико, что по коже бежали мурашки. — Ах, вот оно в чем дело! — она бросила окровавленный кнут на стол. — Решила податься в Пожиратели? Тебе там не место, малютка! Да и к тому же, — она сладострастно обвела взглядом изуродованную спину пленницы, — мои пытки слишком ужасны для твоей нежной кожи. Ты сдохнешь после первого же удара. Лаура сделала еще один шаг, пересекая порог Пыточной. Внутри все кричало от ужаса, но она мысленно повторяла, как мантру: «Северус. Это ради Северуса». Она посмотрела Беллатрисе прямо в ее безумные глаза и выдавила улыбку, которая должна была выглядеть уверенной, а вышла лишь жуткой. — А я люблю жестче, — прошептала она, вкладывая в слова всю натянутую браваду, на какую была способна.

***

На этот раз всё было иначе. Её не отвели в камеру, не бросили в сырую тьму. Лаура уже вторые сутки сидела, прикованная к холодному железному стулу в центре камеры пыток. Руки и ноги онемели от наручников, спина была покрыта липкой кровью, смешанной с потом. Рот был заткнут грязной, пропитанной кровью и слюной тряпкой, сквозь которую она могла только хрипеть и задыхаться. Беллатриса, казалось, не просто выполняла свою работу, она была озадачена. Она ходила вокруг Лауры, как хищница, с любопытством разглядывая редкую диковинку. Эта навязчивая идея стать «сильнее через боль» была настолько чужда и непонятна её собственному, немотивированному садизму, что вызывала у неё не просто жестокость, а откровенное, изощрённое издевательство. Она получила свой лакомый кусочек в виде Лауры, которую не нужно было скрывать, и растягивала удовольствие, словно гурман, смакующий изысканное блюдо. Она даже не использовала «Круциатус», считая его слишком банальным, быстрым и лишённым художественности. Ей куда больше нравилось причинять физическую, медленную боль. Она водила по коже Лауры заточенным ногтем, оставляя тонкие, кровоточащие царапины. Потом брала плеть с металлическими наконечниками и методично, без спешки, оставляла на её спине и плечах новые кровавые полосы, наслаждаясь тем, как тело девушки дёргается в конвульсиях. Когда Лаура теряла сознание от боли и истощения, Беллатриса с театральным вздохом вливала ей в горло несколько капель восстанавливающего зелья, ровно столько, чтобы вернуть её в сознание, затянуть самые страшные раны, но оставить жгучую боль и ужасную слабость. И затем всё начиналось сначала. Это был бесконечный, изматывающий цикл: боль, забытьё, короткая, обманчивая передышка, и снова боль. Беллатриса наслаждалась процессом разрушения, наблюдением за тем, как в глазах Лауры медленно гаснет свет, сменяясь животным, примитивным страхом. И в этом для неё заключалась высшая поэзия. Дверь в камеру скрипнула, впуская знакомую высокую фигуру. Долохов, безупречный в своих темных мантиях, казался призраком из другого мира на фоне кровавого хаоса. Он молча подошел к привязанной Лауре, его взгляд, лишенный эмоций, скользнул по ее изуродованной спине. Он грубо выдернул окровавленный кляп из ее рта. Лаура с хриплым стоном захлебнулась глотком свежего воздуха, ее пересохшее горло сжалось спазмом. — Воды, — просипела она, не в силах вымолвить больше. Долохов молча достал из складок мантии небольшую флягу и поднес ее к ее распухшим, потрескавшимся губам. Она жадно глотала прохладную жидкость, чувствуя, как она обжигает раны во рту, но принося невыразимое облегчение. — Забери меня отсюда, — выдохнула она, когда он убрал флягу, и в ее голосе зазвучала отчаянная, детская мольба. Она забыла о гордости, о сделке, помня лишь боль и страх. — Прошу тебя, Антонин, забери меня. Я больше не могу. Долохов ухмыльнулся, и в его гладах не было ни капли жалости. — Значит, еще не готова, — констатировал он холодно. — И ничего не поняла. — Что? — она смотрела на него, не понимая. — Что я должна понять?! — Боль — это просто инструмент, — сказал он, его голос прозвучал тихо, но весомо, как приговор. — Её можно принять и сломаться. А можно использовать, чтобы построить себя заново. Меня, например, сделали сильным именно так. Правда, не здесь, а на Родине. Там были свои специалисты. Он на мгновение замолчал, его взгляд стал отсутствующим, будто глядя в давно минувшие дни. — Меня тоже пытали. И чтобы не сойти с ума, я каждый раз, когда боль становилась невыносимой, начинал отсчитывать в уме. Тысяча минус семь. Девятьсот девяносто три. Девятьсот восемьдесят шесть… — его губы тронула кривая улыбка. — И так до нуля. А потом — снова. Это дисциплинирует разум, отделяет его от тела, которое кричит. Он выпрямился, снова глядя на нее сверху вниз. — Ты выберешься отсюда сама. В тот день, когда поймешь, что боль больше не властна над тобой. Когда станешь сильной. С этими словами он развернулся, чтобы уйти. Отчаяние и ярость, горькие и острые, поднялись в Лауре комом в горле. — Ублюдок! — прохрипела она ему вслед, собрав остатки сил. — Бессердечный ублюдок! Но дверь уже захлопнулась, оставив ее одну с навязчивым, безумным эхом в голове: Тысяча минус семь… Девятьсот девяносто три… Дверь с грохотом отлетела, и в камеру ворвалась знакомая тень. Беллатриса пахла свежей кровью и возбуждением, видимо, её ненадолго отвлек другой «проект». — Ну что, уже успела соскучиться? — её голос был сладок, как разлагающийся мёд. Лаура не успела ответить. Рука Беллатрисы впилась в её волосы и дёрнула с такой силой, что хрустнули шейные позвонки. Лицо Лауры оказалось в сантиметрах от искажённого гримасой наслаждения лица пыточницы. — А что это у нас? — прошипела Лестрейндж, внимательно вглядываясь в её глаза. — Слёзы? Уже? А я-то думала, ты тут закаляешься, становишься «сильнее». Слёзы действительно текли по грязным щекам Лауры, смешиваясь с кровью и потом. Она пыталась сдержать их, но её тело, измученное болью и страхом, предало её. Беллатриса истерично рассмеялась, и с силой ударила её головой о спинку железного стула. В глазах Лауры помутнело, а в ушах зазвенело. — Не нравятся мне твои глазёнки, — задумчиво произнесла Беллатриса, всё ещё сжимая её волосы. Её свободная рука потянулась к поясу, где среди прочих инструментов висел длинный, тонкий шилообразный стилет. — Давай-ка сделаем их выразительнее. Лаура забилась в истерике, пытаясь вырваться, но наручники впивались в запястья, лишь добавляя боли. Беллатриса приставила остриё стилета к коже у самого внешнего уголка её глаза. — Держись, крепче, дорогуша, — прошептала она сладострастно. — Искусство требует жертв. Она медленно, с наслаждением, стала вводить остриё. Острая, жгучая, невыносимая боль пронзила глазницу. Лаура закричала, но её крик превратился в хриплый, захлёбывающийся стон. Мир на её левый глаз поплыл в кровавой пелене. Беллатриса провела лезвием вниз, оставляя глубокий, кровоточащий разрез от уголка глаза до скулы. — Вот… Гораздо лучше, — она отстранилась, любуясь своей работой. — Теперь в них есть характер. Боль придаёт лицу такой выразительный шарм, не находишь? Она отпустила её волосы, и голова Лауры бессильно упала на грудь. Рыдания сотрясали её изуродованное тело, смешиваясь с хриплыми всхлипами. Боль в глазу была всепоглощающей, затмевая всё остальное. Она чувствовала, как тёплая кровь струится по её щеке, капая на окровавленное платье. Беллатриса наблюдала за этим несколько секунд, её грудь вздымалась от возбуждения. — Не плачь, детка, — сказала она почти нежно, проводя окровавленным стилетом по её другой щеке, оставляя красную полосу. — Это же то, чего ты хотела, да? Стать сильнее. А сильные не плачут. Она повернулась и вышла, оставив Лауру в кромешной тьме, разрывающейся между физической агонией и отчаянными попытками мозга найти спасение в безумном отсчёте: Тысяча минус семь… Девятьсот девяносто три… Девятьсот восемьдесят шесть… Но цифры расплывались в кровавом тумане, не в силах заглушить боль, пронзившую её самое сердце. Следующие несколько часов, или дней, Лаура уже потеряла счёт времени, стали для неё одним сплошным кошмаром наяву. Казалось, её молчаливое страдание и эти предательские слёзы лишь разожгли в Беллатрисе новый, более изощрённый аппетит. Боль от раны на лицу была огнём, пылавшим в её сознании, но Лестрейндж, казалось, считала это лишь разминкой. Когда Лаура в полубреду пыталась повторить отсчёт, её снова выдернули из ступания, вылив на лицо ушат ледяной, солёной воды. Кристаллы соли впивались в свежий разрез, и новый виток агонии заставил её закричать, пока голос не сорвался в беззвучный хрип. — Тише, тише, — приговаривала Беллатриса, снова приближаясь с каким-то новым, странным инструментом, похожим на щипцы с зазубренными краями. — Мы только начали веселиться, правда же? Она с силой сжала щипцами мочку уха Лауры. Хруст хряща, пронзительная, точечная боль, и ещё одна часть её тела онемела, превратившись в источник невыносимого страдания. Но самым страшным был не физический урон. Самым страшным были слова. Беллатриса, растягивая удовольствие, нашла её самую уязвимую точку. — Он тебя ищет, знаешь ли, — вкрадчиво прошептала она, пока её пальцы снова исследовали свежие шрамы на спине. — Снейп. Носится, как ужаленный, Долохов еле сдерживает его. Как ты думаешь, что он почувствует, когда найдёт тебя? Такую испорченную. Изуродованную. Ты думаешь, он захочет на тебя смотреть? Она с силой дёрнула за волосы, заставляя Лауру встретиться с ней взглядом. — Ты думаешь, он захочет прикоснуться к тебе после того, как к тебе прикасалась я? Эти слова вонзались глубже любого лезвия, отравляя разум ядом сомнения. Лаура пыталась закрыть глаза, но и там её преследовал образ Северуса, его взгляд, полный отвращения. В какой-то момент Беллатриса, устав от молчаливой сопротивляемости, в ярости схватила её за подбородок. — Хватит этого пустого взгляда! — прошипела она. — Я хочу видеть, как ты ломаешься! Проси меня остановиться! Лаура, собрав всю свою волю, прохрипела сквозь сломанные, опухшие губы: — Ни за что. Ярость в глазах Беллатрисы вспыхнула с новой силой. Она отошла и вернулась с небольшой металлической иглой, раскалённой докрасна в пламени свечи. — Мы посмотрим, — сказала она мягко. — Мы ещё посмотрим. Она медленно, с хирургической точностью, приблизила раскалённое остриё к ногтю на указательном пальце Лауры. Шипение плоти, запах горелой кожи и волна новой, незнакомой, сконцентрированной боли заставили Лауру наконец потерять сознание. Но и это было ненадолго. Проснулась она от знакомого жжения восстанавливающего зелья в горле. Рана на лицу затянулась, оставив лишь розовый, воспалённый шрам. Ноготь почернел и болел пульсирующей болью. Она была цела. Жива. И снова прикована к этому стулу в аду, который сама для себя выбрала. И в её ушах, сквозь боль и отчаяние, снова зазвучал навязчивый, спасительный шёпот: Тысяча минус семь… Девятьсот девяносто три… Это была её единственная молитва. Её единственная надежда не сойти с ума.

***

Воздух в гостиной Долохова трещал от напряжения, густого, как смола. Северус Снейп стоял посреди комнаты, его чёрные мантии вздымались от тяжёлого, яростного дыхания. В руке он сжимал тот самый клочок пергамента, что оставила Лаура. Каждое слово на нём жгло ему глаза, как раскалённое железо. — Где она? — его голос прозвучал низко и опасно, не оставляя места для возражений. Долохов, напротив, сохранял ледяное спокойствие. Он развалился в кресле, попивая огневиски, и смотрел на Снейпа с видом учёного, наблюдающего за интересным экспериментом. — Где она, Долохов? — повторил Снейп, делая шаг вперёд. Магия в комнате сгустилась, готовясь к выбросу. — Сидит, — невозмутимо ответил Долохов, отставляя бокал. — В очень неприятном месте. Но, уверяю тебя, по собственной воле. — Не говори мне, что это Аскартид! — в голосе Снейпа прозвучало неподдельное потрясение, смешанное с ужасом. — У Лестрейндж? Ты, сумасшедший ублюдок, ты отдал её Беллатрисе?! — Я никому её не отдавал, — парировал Долохов. — Она сама пришла к ней и попросила сделать её сильнее. Довольно оригинальный, надо сказать, способ доказать преданность Лорду. Я лишь обеспечиваю надзор. — Надзор? — Снейп фыркнул, и в его гладах вспыхнули зелёные искры бешенства. — Ты заключил с ней Кровавый Обет! Ты связал её жизнь со своей! И ты позволил ей… — Я позволил ей сделать выбор! — резко встал Долохов, и его спокойствие наконец дало трещину. — Выбор, которого у неё не было, благодаря тебе! Пока ты строил из себя её спасителя, запирая в золотой клетке, Лорд видел в ней лишь твою слабость! Единственный шанс, который у неё был — это доказать, что она не обуза, а актив! Что она может быть такой же твёрдой и безжалостной, как и мы! Он подошёл вплотную к Снейпу, его глаза горели. — Ты думаешь, я не понимаю? Ты сейчас рванёшь к Волдеморту, будешь умолять за неё. И что? Он увидит перед собой не Мастера Зелий, а слабака, которым управляет баба. И прикажет казнить её на твоих же глазах, чтобы «исцелить» тебя от этой чумы под названием «чувства»! Снейп замер. Слова Долохова, как ледяные иглы, впивались в самую суть его страхов. Он знал, что тот прав, каждое слово было правдой. — Что ты задумал, Долохов? — прошипел он, уже без прежней ярости, но с ещё большей ненавистью. — Я задумал спасти то, что ты, по своей глупости, чуть не разрушил, — холодно ответил Долохов. — Она выйдет оттуда, не сломленной, а закалённой. И Лорд простит тебя, потому что её стойкость будет искупать твою слабость. А её верность — доказывать твою. А я… — он ухмыльнулся, — я получу то, что хочу. Её выход станет моей заслугой в глазах Лорда. — Если она умрёт, — начал Снейп, но Долохов перебил его. — Если она умрёт, я умру вслед за ней. Наш Обет — лучшая страховка, какую она могла придумать. Так что можешь не сомневаться в моей заинтересованности в её выживании. Снейп смотрел на него с безмолвной яростью. Он был в ловушке. Он не мог пойти к Волдеморт, и не мог сидеть сложа руки. Единственный, кто знал, где она и что происходит, был этот циничный карьерист, который использовал их обоих в своей грязной игре. — Я буду следить за тобой, Долохов, — тихо пообещал Северус. — Если с ней случится что-то непоправимое, твоя смерть будет долгой и мучительной, даже если мне придется применить к самому себе Авада Кедавра, чтобы последовать за тобой в ад и вытащить тебя оттуда для новых мучений. — Как романтично, — усмехнулся Долохов, возвращаясь к своему креслу. — А теперь прошу прощения. Мне нужно проведать нашу общую инвестицию. Убедиться, что Лестрейндж не перестаралась. Снейп молча развернулся и вышел, хлопнув дверью с такой силой, что с полки упала и разбилась дорогая ваза. Он был бессилен. И впервые за долгие годы это бессилие было горше любого яда, который он когда-либо держал в руках.

***

Спустя несколько мучительных дней

Ад был не только в боли, но и в монотонности. Дни слились в череду ударов, ожогов, унижений и коротких, обманчивых передышек, когда восстанавливающее зелье затягивало раны, готовя её к новому витку агонии. Лаура больше не плакала. Слёзы высохли, выжженные внутренним огнём, который медленно разгорался в её груди. Она перестала быть пассивной жертвой. В отчаянии она начала сопротивляться, когда Беллатриса приближалась с очередным инструментом, Лаура пыталась вырваться, укусить, ударить головой. Но это было жалко и бесполезно. Она была слаба, измотана, а Беллатриса была сильна, полна энергии и мастерства. Каждая такая попытка заканчивалась для Лауры лишь новыми переломами, новыми ранами и громким, издевательским смехом Лестрейндж. — Смотрите-ка! Шавка пытается кусаться! — хохотала она, легко уклоняясь от её жалких выпадов и прижигая ей плечо раскалённым докрасна прутом. — Продолжай, продолжай! Мне нравится, когда добыча бьётся в конвульсиях! Но Лаура не просто билась в истерике. Каждое такое столкновение, каждый провал, каждый уклон и контратака Беллатрисы отпечатывались в её сознании, искалеченном болью, но не сломленном. Она, сама того не осознавая, училась. Её разум, отчаянно цеплявшийся за «тысячу минус семь», начал анализировать не цифры, а противника. И вот, в этот день, всё сложилось. Беллатриса, уверенная в своей победе, как всегда, приблизилась к ней с презрительной ухмылкой, чтобы сорвать с неё очередной клочек одежды, давя на моральное состояние. Она потянулась к её вороту, ожидая привычного отчаянного дёрганья. Но Лаура не дёрнулась, она замерла. И в этот миг замерла и Беллатриса на долю секунды, удивлённая этой неожиданной пассивностью. Этой доли секунды хватило. Лаура, собрав всю остаточную силу в ногах, резко выпрямилась, насколько позволяли наручники. Её голова с размаху ударила Беллатрису в переносицу. Раздался глухой, костный хруст. Лестрейндж отшатнулась с оглушённым воплем, кровь брызнула из её носа. Цепь на левой руке Лауры, давно расшатанная её постоянными рывками, с треском лопнула. Она не стала вырывать вторую. Вместо этого, её свободная рука, быстрая, как змеиный язык, метнулась к её поясу, где висели ключи и инструменты. Пальцы нащупали холодный металл ключа. Беллатриса, ослеплённая болью и яростью, бросилась на неё с рёвом. Но Лаура уже не была той испуганной девочкой. Она пригнулась, позволив Беллатрисе пролететь над собой, и в тот же миг, с нечеловеческой ловкостью, вставила ключ в замок наручников на своей правой руке. Щелчок. Вторая рука свободна. Когда Беллатриса развернулась для новой атаки, её глазам предстала уже не пленница, а противник. Лаура стояла в центре камеры, её поза была низкой и собранной, а в единственном зрячем глазу пылал холодный, ясный огонь. — Знаешь, что я поняла за эти дни, Беллатриса? — её голос прозвучал хрипло, но твёрдо. В нём было презрение. — Я изучила тебя, и оказывается ты предсказуема. Ты любишь начинать атаку с левой руки после финта правой плечом. Ты всегда отступаешь на полшага, прежде чем пустить в ход плеть. И твой любимый приём… — Лаура сделала короткий, обманный выпад, имитируя бросок, и Беллатриса инстинктивно отпрянула именно так, как она и предсказала, — …этот. В глазах Беллатрисы мелькнул шок. Шок от того, что её игра, её территория, и её жертва внезапно обратилась против неё, зная все её правила.

***

Дверь в кабинет Долохова с грохотом распахнулась, впуская вместе с потоком холодного ночного воздуха жуткое видение. На пороге, едва держась на ногах, стояла Лаура. Её платье висело кровавыми лохмотьями, сквозь которые проступали синяки, свежие шрамы и грязь. Левая щека была украшена багровым, воспалённым шрамом, тянущимся от глаза до скулы. Один глаз был заплывшим и почти закрытым, но второй горел лихорадочным, неземным огнём. Её волосы спутались в колтуны, запекшаяся кровь покрывала шею и руки. Она пахла болью, потом, кровью и тюрьмой. Долохов, сидевший за столом с бумагами, медленно поднял голову. Его лицо осталось бесстрастным, лишь брови чуть приподнялись в слабом намёке на удивление. Он отложил перо. — Ну, вижу, наш учебный курс завершился, — начал он с привычной язвительной ухмылкой. — Заткнись, — перебила его Лаура. В ней звучала такая стальная властность, что Долохов действительно на мгновение замолчал. Она стояла, слегка покачиваясь, но её взгляд был прикован к нему, выжигая дыру в его спокойствии. Она сделала шаг вперёд, оставляя на чистом полу кровавый след. — Где у тебя здесь ванная? — её тон не допускал возражений. Долохов медленно поднялся из-за стола, оценивающе оглядев её с ног до головы. — Вторая дверь направо по коридору, — наконец произнёс он, кивнув в сторону. — Постарайся не испачкать ковёр. Он персидский. Лаура ничего не ответила. Она развернулась и, цепляясь рукой за стену, чтобы не упасть, поплёлась в указанном направлении. Её фигура, измождённая и окровавленная, казалась призраком, бредущим по роскошным интерьерам особняка. Долохов проводил её взглядом, и на его губах наконец появилась та самая, довольная ухмылка. Он увидел результат. Глину, прошедшую через горнило и превратившуюся в сталь. И это зрелище было по-настоящему прекрасным. Из ванной комнаты вышла уже не та окровавленная пленница, а женщина, смывшая с себя верхний слой ада. Кожа под большим банным халатом Долохова была чистой, но покрытой свежими, розовыми шрамами. Мокрые темные волосы были зачесаны назад, открывая лицо с заживающим, но всё ещё зловещим шрамом на щеке. В единственном открытом глазу по-прежнему горел тот же напряженный, почти дикий огонь. Она молча, босыми ногами, прошла на кухню и направилась к массивному холодильнику. Долохов, стоявший у стола и наливавший себе огневиски, проводил ее взглядом, его лицо выражало привычную насмешливую снисходительность. — Нашла, значит, где провизия хранится? — начал он своим язвительным тоном. — Надеюсь, твои дикие манеры не распространяются на… — Заткнись! — она резко обернулась, хлопнув дверцей холодильника.— Ты меня ужасно раздражаешь. Долохов замер, бокал в его руке остановился на полпути. Надменная ухмылка медленно сползла с его лица, сменяясь ледяной яростью. Никто, никто не разговаривал с ним так в его собственном доме. — Да как ты смеешь… — его голос прозвучал тихо и опасно. Он резким движением отставил бокал и выхватил палочку. — Кажется, тебе нужно напомнить о субординации, Копош. Ступефай! Яркая красная вспышка рванулась к Лауре. Но её тело, отточенное в ежесекундных ожиданиях атаки в камере пыток, среагировало само. Она не пыталась блокировать заклинание, на это не было ни сил, ни палочки. Она просто резко отскочила в сторону, как кошка, и сгусток оглушающей магии пролетел в сантиметрах от ее плеча, разбив вдребезги дорогую бутылку оливкового масла на полке. И прежде чем Долохов успел произнести следующее заклятие, она была уже на нем. Она рванулась вперед, сбила его с ног, и они оба с грохотом рухнули на кафельный пол. Она оказалась сверху, ее пальцы впились ему в плечи, а колено с силой уперлось ему в грудь, вышибая воздух. И тут же, над ними, раздался громовой, безумный хохот. Долохов залился смехом, запрокинув голову. — Хватит! Стой! Остановись! — выкрикивал он сквозь смех, не пытаясь даже вырваться. Лаура, тяжело дыша, не ослабляла хватку, смотря на него сверху вниз с диким непониманием в глазах. — Чертовски… чертовски хорошо! — проговорил он, наконец успокоившись и смотря на нее с неподдельным, жутким восхищением. — Рефлексы… Скорость… Решение атаковать в ближнем бою, когда нет палочки… Использовать окружающую среду… — Его взгляд скользнул по осколкам бутылки. — Беллатриса, видимо, действительно дала тебе лучшее образование. Добро пожаловать в клуб, Лаура. Наконец-то ты стала интересной. Лаура медленно поднялась с него, её дыхание всё ещё было сбитым. Она поправила его халат на себе, снова превращаясь из дикого зверя обратно в человека, пусть и израненного. — Мне нужно привести себя в порядок, — заявила она, глядя на него сверху вниз. — Я не могу предстать перед Лордом, или перед кем бы то ни было, в таком виде. Она провела рукой по шраму на щеке, и её взгляд на мгновение стал отстранённым. Образ Северуса, его лицо, всплыл в памяти, и её сжалось от чего-то острого — стыда? Страха его реакции? — Поможешь мне? Долохов с лёгкой усмешкой поднялся с пола, отряхиваясь. — Конечно. Не могу же я представить Лорду нашу общую инвестицию в виде потрёпанной дикарки. — Он окинул её оценивающим взглядом. — Одежду достану. Со шрамом… сложнее. Полностью убрать его не выйдет, не привлекая внимания. Но можно сделать его менее свежим, больше походить на старую боевую отметину. Он направился к выходу из кухни, давая ей понять, что нужно следовать за ним. — А что с Северусом? — спросила Лаура, идя за ним по коридору. — Он… он знает? Долохов фыркнул. — Знает. И, скажу я тебе, превратил мою жизнь в ад своими угрозами. Долохов указал ей на дверь, ведущую в небольшую гардеробную. — Приводи себя в порядок. Я достану тебе что-нибудь презентабельное. Через несколько минут он вернулся, держа в руках платье строгого, почти монашеского кроя. Ткань была качественной, но фасон безнадёжно устарел, а цвет был тускло-серый, как пепел. — Вот, — он бросил платье на спинку кресла. — Платье моей покойной тётки. Лаура, уже успевшая кое-как высушить и причесать волосы, скептически окинула наряд взглядом и поморщилась. — Ты хочешь, чтобы я предстала перед Тёмным Лордом в этом? — Не выделывайся, — отрезал Долохов, его терпение таяло. — У меня нет под рукой ателье для внезапно воскресших жертв пыток. Приведём тебя в божеский вид и отправимся к Лорду. Сегодня как раз собрание, будет идеальный момент. Слова «собрание» и «идеальный момент» повисли в воздухе, наполненные зловещим смыслом. Лаура поняла, что, скорее всего, это не было случайностью. Он всё просчитал ее выход, её появление. Она была его разменной картой, которую он собирался бросить на стол в самый подходящий момент. Она молча взяла платье. Оно пахло нафталином и забвением. Лаура повернулась, чтобы переодеться, чувствуя, как тяжесть предстоящей встречи с Волдемортом и Северусом ложится на плечи куда тяжелее любого груза.