Раздели со мной танец на грани жизни и смерти. Возможно, последний

      Ты идиот, самый отшибленный мудак, что я видел. Думаешь, что коверканье моего имени с добавлением к нему бессмысленных ласковых суффиксов милый и весьма дружеский жест? Ты еще больший идиот, чем я думал. Это мерзко, еще чуть-чуть и я блевану прямо на твой дорогущий пиджак, которым ты так кичишься. Я в ловушке, в ебаной ловушке, скован изнуряющим общением с тобой.       Постоянно жалуешься мне на все, на семью, на работу, на то что тебя никто не понимает. Да в печенке у меня твои жалобы уже сидят. От твоего нытья мои уши натурально вянут, сворачиваются в трубочку и истекают кровью — вот насколько я заебался слушать всю эту бессвязную пургу плаксы с богатенькими родителями. Ты родился с золотой ложкой во рту (жаль, что не подавился ею, серьезно), а этого достаточно, чтобы решить все твои проблемы, которых-то и нет толком. Обнимать тебя за дрожащие от слез плечи противно, я рефлекторно хочу отдернуть руки и помыть с мылом как следует, стерев всю кожу нахуй, учитывая что я еще и в перчатках с тобой контактирую, грязный ты пес подзаборный.       Ненавижу тебя каждой клеточкой своего тела, каждым сказанным «доброе утро» и каждым невыполненным обещанием. Ненавижу, блять, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу тебя, Шанс. Твое имя выговорить без плевка выходит хуево, а потому буду называть тебя просто безымянным выродком. С каждым «ненавижу» моя ненависть поднимается на десяток градусов выше. Мне противно, мне тошно. Кажется, еще мгновение в компании с тобой — и мне придется со всех ног бежать к ближайшему туалету. И, о нет, я не позволю тебе подержать мои шикарные длинные волосы, я ударю тебя по твоей омерзительной руке прежде, чем она посмеет докоснуться до меня. Мы из совершенно разных миров, но ты, похоже, еще пока этого не понял. Что ж, тебе и не надо этого понимать, ведь ты чертовски безнадежно глуп. И я более не хочу, чтобы наши миры хоть как-то пересеклись. Твой голос скальпелем проходится по моим ушам, с хирургической точностью рассекаешь, урод. Как ты еще сам не оглох от такого противного жужжания в своей тупой башке двадцать четыре на семь? Это, пожалуй, загадка.       Когда-нибудь я вскрою твои свежие раны, аккуратно подцеплю длинными кривыми ногтями и разорву мягкие ткани, заставлю кровь прильнуть к больным местам, потечь как грязную суку с большей силой, а когда раздвину кожу, оголяя весь желтоватый гной — залью уксусом, просто чтобы не скучал перед тем как умрешь. Нет, не умрешь, а сдохнешь, как голодная помойная шавка, при взгляде на которую в дрожь бросает от жалости и отвращения. Как же все-таки хорошо, что ты всегда показываешь где болит. Когда-нибудь я задушу тебя, буду с гурманским удовольствием наблюдать как твоя противная рожа синеет, искривляется, а рот по-рыбьи раскрывается в поисках кислорода. Когда-нибудь я разломаю твои ребра, по одному буду с любовью вырывать из твоей раскрывшейся груди, поглажу позвоночник — из него выйдет отличная лампа для моего стола; а весь тот чудесный хруст, что умилительно сопроводит меня во время всего этого приятного процесса, я не смогу различить от хруста той вкусной еды, купленной за твои деньги. В один день тебя не станет, и в тот день я стану самым счастливым человеком на земле. Но нет, мне мало лишь факта твоей смерти — я желаю самолично лицезреть эту картину, картину, что потом повешу на стену в самой дорогой рамке, купленной за твои деньги. Твое омертвевшее лицо настоящее искусство, но что мне больше доставляет удовольствие — видеть на нем боль, смешавшуюся с отчаянием и желанием поскорее распрощаться с бессмысленной жалкой жизнью или, вернее сказать, существованием. Когда-нибудь я плюну в это преданное лицо, по ошибке смеющее называть меня лучшим другом. Когда-нибудь я разломаю твои идиотские очки. Когда-нибудь я растопчу твою дурацкую шляпу.       Но сегодня, именно сегодня, твой череп встретится со свинцовой пулей, и мне даже не придется замарать руки, ты все любезно сделаешь сам, щенок. Я подхожу к тебе, из последних сил давя дружелюбную улыбку, которой ты доверяешь больше чем себе, и сразу же располагаю тебя. Русская рулетка — просто глупая игра на удачу. Я уверяю тебя что все безопасно, что пули вовсе не настоящие, что каждый из нас выйдет отсюда невредимым и разве что напуганным, что каждый из нас доживет до завтрашнего дня. И ты безоговорочно веришь. О-о-о... Ты готов подставить мне спину, показать свою Ахиллесову пяту, раскрыть, сминая ребра, свое израненное булькающее сердце и боязливую никчемную душу. Улыбаешься, по-детски наивно и светло. Я стискиваю зубы, борясь с желанием вгрызться тебе в шею, попробовать на вкус твою безмозглую легкомысленную натуру, и приглашаю пройти в другую комнату для удобства.       Пока ты, насвистывая что-то непринужденное, направляешься прямо в личный капкан, установленную мной ловушку, я подготавливаюсь. Заряжаю барабан одной блядской пулей, прокручиваю и останавливаюсь. Мое дыхание сбито, но вовсе не из-за страха возможной кончины, а из-за возбуждения. Я представляю твою простреленную голову, представляю как ты наконец замолкнешь навсегда, как твой все еще теплый труп покоится на кожаном кресле напротив меня, как по твоему ебалу медленно стекает багровая кровь. Это чертовски будоражит мое сознание, я невзначай дергаю рукой, держащей пистолет, потому что не могу скрыть свое предвкушение наслаждения. Неимоверного, непостижимого, никому кроме меня непонятного. Закусываю губу, успокаивая свое возбужденное тело, с большим непосильным трудом мне удается перевести рваное дыхание. И я снова надеваю ту ледяную маску, обжигающую мое лицо, в которой ты привык меня видеть, которую считаешь истиной и которой слепо доверяешь.       Захожу, а ты уже расслабленно уселся в ожидании веселой игры на удачу, к которым относишься как к обыденным вещам, происходящим с тобой ежедневно. Кладу револьвер на крошечный столик между нами — своеобразный мост, через который у нас с тобой будет проходить контакт. Потому что сидеть еще ближе к тебе я, увы, не смогу даже при всем мнимом желании. Раскручиваю. Крутится, крутится, крутится, крутится, крутится, крутится, крутится, крутится, крутится, крутится, крутится, крутится. Это кажется бесконечным. Я вижу промелькнувший в твоих глазах страх даже сквозь солнцезащитные очки — ты отвратительно скрываешь эмоции, особенно от меня, ты ничего не сможешь утаить. Но я, подобно тебе, также заворожен происходящим на столе, намертво прикован взглядом. Показывает на меня.       Слышу ускорившийся стук сердца в своих ушах, чувствую как мои ладони в перчатках слегка потеют, но лицо мое каменно. Хладнокровно хватаю пистолет и подношу дуло к виску. Не спешу, наблюдаю за твоей реакцией, потерявшей бдительность. Оглушающий выстрел. Холостой. С не меньшим хладнокровием кладу обратно, выжидающе смотрю на тебя. Сглатываешь, боишься, мнешься, сомневаешься, еще чуть-чуть и от инфаркта сляжешь, слабак. Прокручиваешь, подставляешь.       Выстрел. Холостой. Натягиваю улыбку, будто рад. Вот же пиздоблядина живучая, даже тараканы завидуют твоему мастерству выходить сухим из воды. Но ничего, у меня болото. Ты глупо ухмыляешься, не веришь в смерть, которую удалось избежать, отшучиваешься, отмахиваешься. Кажется, скоро у меня задергается глаз.       Цикл повторяется. Снова и снова, снова и снова, снова и снова, будто я попал в день сурка. Ты жив, но я-то тоже. Я не уйду пока один из нас не сдохнет здесь. Со временем мне становится без разницы кто именно — я или ты, ведь я раздражен. Злость по расширенным венам поднимается из самых низов, ранее разгоряченных возбуждением, она кольцом сдавливает мою глотку, пульсирует, вибрирует, усмехается. Стучу костяшками пальцев по столу. Я сдерживаюсь от порывов переломать тебе шею здесь и сейчас или, что еще лучше, просто перерезать тебе сонную артерию, а потому все что мне остается делать — продолжать настукивать. Мой взгляд, который тебе никогда не увидеть, устремлен только на тебя.       Снова твоя очередь. Ты, будучи уже уверенным, травишь какой-то несмешной анекдот и, все еще дрожащей от волнения рукой подносишь дуло к своему небритому подбородку. За мгновение до, я почему-то шепчу «ты умрешь», расплываясь в хищном оскале. За мгновение до, выражение твоего лица сменяется на недоумение, но курок уже нажат.       Не холостой.       Смотрю на тебя и... И ничего не чувствую. Твои раскрытые от ужаса глаза, лопнувшие в них сосуды. Твоя пробитая насквозь башка, держащаяся на соплях и молитвах. Твои ослабевшие руки, выпустившие треклятый револьвер, что с характерным лязгом упал на пол. На нем, где-то там, также валяются разбитые черные очки и твоя смятая дурацкая шляпа, которую ты никак не мог нормально надеть.       Я пожимаю плечами, пинаю в бок твой стремительно холодеющий труп, и достаю из карман брюк твои любимые сигареты. Затягиваюсь, крепко. Легкие разъедает едкий дым, но дышать мне как никогда легко, ведь под ногами валяешься безжизненный ты. Я неспешно докуриваю, любуясь твоим мертвым телом, возбуждаюсь, фантазируя о твоем предсмертном страхе и вопле, который оборвался слишком быстро. Тушу сигарету о твое запястье, старательно вырисовываю след на нем, опять же любуюсь. Но что-то мне не дает покоя.       Отряхиваюсь и, брезгливо передернув плечами, ухожу. Мне поебать на тебя, но не поебать на мое освобождение.       Ухожу с ощущением полного удовлетворения.