Коррозия

There is a light that I can see

But only, it seems, when there's darkness in me.

«Abbey» – Mitski.

      Маятник вращается, когда фонарь просвечивает ему глаза. Правый. Левый. Оба. Правый. Левый. Оба. Правый. Левый. Оба. Правый. Лев- Световые фигуры скачут на боковине зрения иллюзорной стереометрией, слепят мозг, сжигая до последней крупицы. Воздух замыкается на фонарном свете, все всегда было связано с ним – со светом. Оба. Утро начиналось с него, энергия крутила разряд по его совести, человек существовал на нем. Стайлз не уверен, сколько света осталось в нем самом, а сколько вышло с Ногицуне. Сколько вышло до него. С ним. После него. — Как ты поведёшь себя, когда Скотт узнает правду? Почему его отец правда ушёл. Ты не сказала ему, но сказала шерифу. И Стайлз услышал, как он слышит всё вокруг. Знаешь, почему он молчал? Правый. Глаза щиплет. Это почти напоминает аллергию. — Потому что знал, что Скотт никогда не простит тебя. Левый. Стайлз не уверен, который раз притягивает в сознание мысль – любую, односложную и простую до чёртиков, главное, чтобы его. Разбираться в авторских правах мозга становится сложно, орудуй там месяц напролёт случайная хворь в виде демона-лиса, невозможно – подчини этот самый демон себе весь мозг. Оба. Стайлз помнит каждый свой вздох. Помнит всё. Что сделал, чего не сделал, что успел, а что – нет. К счастью или не очень маневрирует в зависимости от морального кодекса. Скотт бы назвал это депортацией моральщины в ситуации непоправимой. Стайлз из "месяц назад", вероятно, сделал бы то же самое. А потом случился Ногицуне. Потом случилась темнота. — Тебе действительно пора бы научиться, Скотт. Правый. Мир взрывается сразу после. Он хмурит брови, чаще вздыхает, тянет руки к чему-то, чего там нет, потому что никогда не было. Потому что сон не равно реальность, но каким-то образом каждый свой сон Стайлз обнаружил в реальности перед собой. — Действительно пора научиться не доверять лисе. Напротив, плывя, плавясь и раскраиваясь в ошметках жара, укрытое тенью волнения лицо Скотта, он не встречается с ним глазами, чуть левее – страшащийся контингент остальных мохнато-лаповых, правее – Мелисса с фонариком. Каждое лицо – отельный холст, на каждой из бумаг – полог тревоги и нетерпения, будто Стайлз стал той бомбой замедленного действия, которую никто так и не обнаружил в школьном автобусе. Левый. Сны Стайлза пахнут болью и поражением, гнилью, медью с привкусом крови и кровью с привкусом меди. Мелом, раскрошенным на язык, тяжестью и волнением уничтожать, разлагать. Спешкой. Не его, никогда не его – каждый трикстер знал себе цену, и Ногицуне не исключение – прямой тому пример. — Стреляй в меня! Выстрели, ну же! Сны Стайлза пахнут людьми. Их дыханием, подъемом груди и распахнутыми душами. Их жизнями, и в какой-то момент это перестает быть сном. Никогда не было, как думает он в одну из секунд, в самом первом мгновении, когда сам по себе тянет клубы кислорода в сбитые легкие, и его рвёт. Потому что если каждый сон – не сон, когда каждый сон – не сон, каждый шаг Стайлза тоже им не был. Под его кожей – червивый сброд, полноправный рой пчел и жгучее пороховое покалывание костра. Он подлетит с полуслова. Он режет и гниет изнутри, сжирает внутренности в надежде растворится в собственном желудке. Делает это сам по себе и по собственному хотению, единственному ещё его в нём самом. Он не знает, чего хочет и хочет ли в целом чего-то хотеть, но отчаянно не желает одного – существования. Сны Стайлза пахнут реальностью, горькой и горячей. Ей и являются, и разве одной этой мысли недостаточно, чтобы заставить его пустить по глотке вверх свои почки? Оба. Каждая мысль – мысль, и это восхищает столько же, сколько пугает. Это заставляет дрожать, потому что мысль – возможность, и последнее, что надо Стайлзу – ею обладать. Коррозийные осколки черепа медленно, будто с удовольствием, разъедают его голову и тело, мысли мелкие, отрывочные. Сложнее вернуться в обиход сознания после мили похода его практически полного отсутствия. Где-то на периферии звучит хор мусорных летчиков, мухи жужжат, будто отдавая ему честь. Стайлза мутит. Мутит внутренним собой, который там, но не там, мутит внутренним не собой, которого там нет и быть никогда не должно было. Его мутит. Мухи трепещут по горлу вверх, волнуя желудок, забираясь туда и скатываясь по лабиринту кишок. Фонарь мигает снова. И снова, и снова, и снова, и снова, и снова, и снова. Глаза обжигает холодом, собирая в уголках комки гнойных слез. Стайлз – вентилятор с пыльными лопастями, и теперь, что бы он не предпринял, – лучше не станет. Он может просто прекратить, проблема только – он на самом деле не может. — Знаешь, почему? Потому что они трикстеры, Скотт. За спиной Скотта, там, куда он предпочитает не смотреть, лица, глаза. Жажда ответов и вопросов, потому что Стайлз – фактический зачинщик всего этого. Потому что он – тот ключ, разгадка следующего хода на доске, и каждая фигура в комнате – сосуд надежды, что ключ подойдет к движущимся на них дверям. — Лисы обманут тебя. Вот только Стайлз не знает, от какой он двери, не знает, что будет следующим, куда шагнет на чёрно-белой разлиновке вольная нога трикстера, потому что у того на роду и в каждом ненужном вдохе прописано быть на шаг впереди. Стайлз не хочет ходить. В данный момент он не хочет даже быть, каждый вдох – трагедия, траур по каждому трауру, которому он послужил основанием, и Стайлз тонет. Он медленно разваливается, возможно, умирает – чувство, настолько сроднившееся с телом, что кажется, оно стало его животным инстинктом – и честно не знает, против ли такого расклада. Скотт смотрит настороженно – не из-за него, за него. Беспокойство в каждой клетке, ещё не прожженными темнотой Дома Айкена и огнями фонаря глазами Стайлз распознает его за секунду и втягивает плёнку черни, запертую в тугих стенах гостиной, заместо воздушных масс. Он тонет и, возможно, это действительно что-то хорошее. Стайлз не знает. Ничего не знает, ему нечего знать. Всё, что он знал, уже помогло – полицейский участок взорван, тренер подстрелен гребаной стрелой, половина больницы перебита в мясо – бойня еще в самом разгаре, если уж на то пошло. Стайлзу больше нечего знать, когда все, что он знал, было перевернуто и выкручено до суставов самой сути знания. Кровавой сути. — Лисы обманут каждого. Фонарь вновь мигает маячком на далеко не полом корпусе бомбы. Правый. Левый. Оба. Оба. Оба. Стайлз – сломанный вентилятор, и винт, выкованный для починки, он унесет с собой в могилу.

***

      Тошнота усиливается трижды, когда голову врезает в сиденье, а спину жмет к нему же ремень. В окнах проносится мир: деревья пляшут к земле розово-красно-ярко и обратно, зигзагами распадаются волны фейерверков в перламутровом небе, птицы чередой чайных травинок в кружке стекаются к зареву заката, мутной толще озерной грязи, и выбрасываются обратно, устремляются к асфальтированным полям падающими звездами, метеорами, вышедшими из оболочек своих галактик, покинувшими свои гравитационные поля. Мир вокруг иллюзорно движется, а машина – нет, голова Стайлза разводит чернилами каждый сдвиг вокруг до того, чтобы перед глазами заплясали мушки слепоты. Птицы врезаются в землю, стекло взрывается, трава колосится на ветру, но секунду спустя замирает, будто бы в штиль. Будто ничего. Поворот меча, хруст с тихим всхлипом. Кровь, кровь, больше и ещё больше крови. Стайлз часто слышит голоса. Он не всматривается в лица. Пряность на языке, кислота, снующая в глотке сродни давнему другу, – он чувствует подступление рвоты ещё до её непосредственного появления и вываливается с кресла в окно, свесившись над слишком черным асфальтом, чтобы выплеснуть всю дрянь. Грудь давит. Стайлз не удерживается от того, чтобы притянуться к земле сильнее, ближе, яростнее, пока ребра не сводит со скрипом. Пока те не щёлкнут, как щёлкнул меч в животе его л... Тогда все заканчивается. Дверь распахивается с треском, слишком звонким и резким для ситуации, ремень стекает с его руки, сам Стайлз выпадает на землю, почему-то попадая не на траву или в лужу собственных отходов, а в тепло. Ему хватает осознанности, чтобы разобрать на правом бицепсе два выжженных там кольца, и спина вытягивается по струнке, пока плечи уносит ниже заодно с головой. Руки падают в опустошении. Скотт. Мир плывёт. Стайлз хочет крови. Хочет разорвать что-нибудь, кого-нибудь, хочет разорвать себя и сплести из нервных окончаний венок, хочет газировку, хочет сойтись с огнем в одну фигуру, собраться целым с собой, с надгробной землей, хочет припасть к асфальту головой и бить-бить-бить, пока не посинеет, пока не удариться так, что голову снесёт. Его глаза горят, горло жжет, тело немеет от расплавленной жижи, растекающейся под самим эпидермисом. Грязь, липкая и живая, складывается под ним в фигурки снеговиков, вздувается волдырями. Он хочет избавиться от всего, котёл достигает своего максимума кипения. Стайлз хочет стереть свои отпечатки с каждого человека, до которого когда-либо докасался, хочет содрать зубами всю ту мякоть неправильности, загнанную в трещины пальцев, в мозоли и проемы плоти, лишь бы не видеть. Реальность вокруг – расплавленный сон, медовая ложка, и Стайлз скучает по простоте уверенности, когда даже во сне он чувствовал себя уютно. Мирно. Теперь каждая его дремота, каждые сданные обороты и отданные бразды правления – чужая разбитая смертью реальность. Сколько человека сбережется в Стайлзе после ухода его половины, его большой части Ногицуне? Сколько Стайлза вообще в Стайлзе? А сколько останется по окончанию? Случится ли это самое окончание? Рука втирает круг ему в спину, голос над ухом мурчит что-то мягкое, но не перекрывает фанфар похоронного воя – птицы уходят с достоинством, взорвавшись у самой земли сверхновыми. Стайлз впивается спиной в ладонь, мысленно, почти наугад, насчитывает пять пальцев на ней, второй рукой, не впившейся в дверцу машины, выхватывает другую конечность чужака. Себя, но в бинтах. Себя, но смертельнее, смертоноснее, бессмертнее. Себя, но Ногицуне. Пять пальцев. Пять и пять. Он насчитывает десять. Чужая теплая рука смещается со спины на плечо, самостоятельно вбивается ему в пальцы и пробирает свои собственные по одному, загиная одновременно со счётом. Мир становится яснее. Те же пять. Те же десять. Стайлз откашливает последний комок крови, но, распахнув глаза, не находит в свертке слизи в траве ни капли красного, только чернь. Ногицуне поднимает его в вертикальное положение за плечо. Невиданная щедрость, рука горит на коже сквозь рубашку, пока глаза бегают по миру вокруг. Стайлз чувствует себя как в дерьмовом индийском хорроре девяностых, когда оглядывается, заранее готовясь к кислым бинтам, зловоному гниению мертвечины, боли, когда нога застревает в капкане, когда Ногицуне наверху, а Стайлз в яме, всегда внизу, на шаг позади, потому что Го никогда не было его игрой, а трикстеры никогда не были победимы; и мир все так же вертится, воздух сжимает любые движение, слишком тяжелый на коже, слишком липкий и тягучий в голове, проникающий к сознанию через уши и поглощающий отростки мозгов, каждую извилину розоватого органа, зараженного чернотой, пульсирующего личинками и настоящего в своих темных, ещё теплых уголках, опарыши шелестят в ушах, он касается пальцами липкого ликвора, и... Скотт (не Ногицуне, боже, не он) выглядит встревоженно. Убито, если бы Стайлз подбирал более подходящие слова, потому что это, это – человек, с которым он почти с пеленок, и он провернул... но он не в состоянии даже для простого вздоха, ограничась резким броском взгляда, когда осматривается. Скотт выглядит убито, это правда, но еще больше – убийственно, и Стайлз в момент маниакальности думает, что было бы действительно неприятно, потеряй он свой статус истинного альфы, придерженника милосердия и всеобщего бана смерти из-за простого Стайлза. Беспомощного и хлипкого, легкой наживы для демона войны, страха и голода. Столького голода. Это было бы забавно, хотя эта забава и не принадлежит ему, когда Стайлз ухмыляется. Скотт говорит ему что-то. Ему – потому что мягче, с Ногицуне он режет твёрже, отчётливее, эхом, теперь же он звучит просто устало. Рука горит в его ладонях – он не уверен, это из-за его холода, или это просто Скотт. Стайлз не слышит, но кивает. Лезет обратно в салон, что, судя по всему, правильно, потому что Скотт с мелкой задержкой следует его примеру. В ушах жужжат мухи, глаза стелит пелена желчи и расслоения, будто верхняя прослойка глаз Стайлза слезает с них на манер змеиной чешуи. Правую руку он вбивает в левую, пальцы пересчитывают сами себя – без точных цифр, скорее дело привычки. Скотт редко появлялся во снах так – нервно. Мир едет, машина следует за ним с кротким промедлением.

***

      — Ты точно в порядке? — переспрашивает Скотт полчаса или около того спустя. Время сбивается в стопку, сваливается у ног стрелками и циферками, медленное, но едва ли у него остаются силы это осознать. Стайлз выпрыгивает из однотонных, красно-черных мыслей к голубому небу с желтоватой лиственной поволокой. Смотрит на него рассеянно, и Скотт морщится. — Стайлз? Он нет, и это бессмысленный вопрос. — Порядок, — долетает в ответ. Это жалко, и Стайлз не уверен, что больше – тряска голоса с одного единственного слова или руки, заходящиеся от него же дожью. Он давно не слышал свой голос. К счастью, в машине есть кто-то, выглядящий еще более жалко. Скотт гнет концы губ вниз, тянет по лбу складки морщин и сводит брови у переносицы. Он выглядит так, будто внутри борется с самим собой, и у Стайлза в этом опыт, он знает, о чем говорит. — Это не твоя вина, – заявляет он резче, чем нужно, внезапно прийдя к очевидному выводу, что Скотт – придурок, который точно подумал бы все проблемы на себя. Это подтверждается, Скотт застывает, оглядываясь на него. — Это не вина кого-либо из вас, Скотт. Что бы ты вообще сделал, чтобы перетягивать на себя одеяло? Призвал этого волшебника Оз, как кровавую Мэри? — Тогда это и не твоя вина тоже, — внезапно отвечает Скотт. Стайлз морщится – должен был знать. С этого момента всё – тонкий лед, и в том состоянии, в котором он находился, ступать на него сродни выстрелу в висок. Возможно, чуть более болезненно. — Это моё тело – то, в котором он сейчас разгуливает, — парирует он, продолжая прежде, чем Скотт вдохнёт достаточно для возражений: — мои знания, мои навыки. Моё тело, Скотт, он взял всё с меня. Он списал мое всё, и каждый шаг? Он продуман с учетом вас в моих мозгах. — И как это – твоя вина? Он забрал твоё тело, Стайлз, он фактически стёр тебя, ты был на грани! Не то чтобы это было твоим решением, он подчинял тебя своей воле. — И если оно было?! — восклицает Стайлз. И вот он, прорыв плотины. — Если это было моим решением? Каждое из них. Невысказанная мысль, тяжесть в комнате, где Мелисса, секунду для себя и час для самого Стайлза, светила ему глаза фонарём. Взляды, голод, страх – знал ли что-то обо всём этом Стайлз, мог ли он помешать, был ли он у власти хоть секунду, которую решил просто отпустить вместо попытки сопротивляться? И самое ужасное то, что Стайлз не знал. Каждая мысль, каждое действие, каждый вкус, который Ногицуне прокатил на языке, – он выучил наизусть всё. Закрытые глаза не удерживают картинки, захлопнутый рот не остановит кровь, порочной рекой стекающую по глотке в желудок, в тело, что едва не с концами подчинилось демонической власти. Стайлз помнит всё до миллисекунд. Ненавидит всё. Он знает, что сделал, знает, что хотел. Он знает, знает, знает, и от этого не поможет медитация, теперь оно все просто есть. Горит на дне его ног, пылает чуть выше макушки, тлеет плавленным церковным воском в щеках, опаливая их болезненным бордовым. Стайлз всегда хвалился своей памятью, пришо время ему презирать её до кусочков. — Тебе действительно пора бы научиться, Скотт. — Скотт, я помню всё, — заявляет он, и то облегчение, растекающееся по коже от этого признания, Стайлз унесет в могилу. — Действительно пора научиться не доверять лисе. — Помню, что и как делал, и самое хреновое? Я помню, что мне это нравилось. Помню, как мне нравилось. Как когда я вставил тебе меч по спину? Я обожал это, съел до каждой капли, Скотт, я проглотил твои страдания, будто они были мятным леденцом! Я наслаждался каждой секундой, выпущенная стрела? Восторг! Та бомба в участке? Великолепие! Всё то дерьмо, произошедшее в лофте? Я смаковал каждый кусок! Жар находит его руку и Стайлз отдергивает её прежде чем понять, что это Скотт. Пальцы медленно сгибаются на его руке, утягивая вниз по пальцу с конечности Стайлза, утягивая пыльный привкус озноба со всего тела. По одному пальцу за раз, Скотт выдерживает мгновение, прежде чем согнуть следующий, будто в невидимом подсчете. Машина остановилась, подъездная дорожка его собственного дома слишком реальна, слишком здесь, чтобы было комфортно, и Стайлз понимает, что с большим удовольствием переночует на улице. — Пап, он застрелит меня. Он собирается убить меня, пап. Скотт медлителен. Пальцы с аккуратностью хирурга проходят по ладони, обратной стороне запястья, волна жара против зимней стылости, но всегда возвращаются к подсчету. Стайлз не смотрит ему в глаза. Пять. Он затягивает на колени Стайлза его вторую руку и загинает пальцы уже там. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Мизинец выбивает у Стайлза вздох. Десять. Десять пальцев. Он прикрывает глаза, сжимая и разжимая кулаки, впиваясь и мгновенно вынимая ногти из кожи ладоней. Это – его. Скотт отрезвляюще жмёт его руку в своей. Фонарь разгорается под веками, но теперь мягче, приветливей. — Это не чья-либо вина, пока ты не контролировал себя, чего, я знаю, ты не делал, — бормочет он негромко, но достаточно отчетливо, чтобы Стайлз оглянулся. — И какую бы эмоцию он не заставил тебя почувствовать от всего этого, ты не был тем, кто вызвал её. Или наслаждался, это всё ещё его собственная гниль, не мажься в ней так охотно. Ты обвинял Джексона, когда тот убивал людей? Стайлз морщится: — Это другое. Он был вне сети, чувак буквально обращался ящерицей – ищущей хозяина, очень безмозговой и бродящей под покровом ночи ящерицей, это- — А в тебя подселился дух-перебежчик, решивший стравить все человечество. Он захватил твое тело, Стайлз, твое сознание. Не тебя, — повторяет твёрже, будто у Стайлза проблема именно с этой частью положения. Стайлз хмурится на панель передач, вжимая ладони в колени до белеющих костяшек. — Так сколько меня в нем ещё осталось? Во мне. Скотт замирает. Сдавливает ладонь и смотрит вдаль, как в дешманских вестерн фильмах. — Столько, сколько ты сможешь сохранить, — отвечает он через секунду, — весь ты. Пять. Пять. Десять. Стайлз жмурит глаза, потому что те начинают гореть. — Не думаю, что остальные с тобой согласятся, — хмыкает он, стратегично избегая больного пальца – Лидия не согласится, Лидия так кстати в данный момент похищена злым "братом-близнецом" Стайлза, но Стайлз в этом состоянии – антипод поддержке, и скорее начнет третью мировую, чем реально поможет. Он не уверен, сколько помощи будут реальной помощью, а не искаженной выгодой лисьей морде. — Они ведь начнут искать сейчас, не так ли? Лидию. Недоверчивые взгляды, неловкие отводы глаз и шепотки. Фрейд как-то сказал, что сон это отражение реальности, а реальность – сна. Стайлз одновременно хочет и нет, чтобы всё это – забитый кислород, мятые движения и тошнота, неотступаемая волна ненависти к собственному всему, но также и Скотт, оказались сном. Стайлз – вентилятор с прожженным пропеллером, металлолом, лишний груз. Скотт смотрит на него, как коллекционер на выставочную гжель, держит аккуратно, не так, словно Стайлз разобьётся – песенка уже спета, поздняк метаться, – а словно перо к воздуху в птичьем полёте. Прозрачно, ощутимо, безболезненно. Пять. Десять. Несправедливо безболезненно. Словно Стайлз – мифическая Галатея, каменное изваяние идеала в своем скульптурном обличии. Стайлз собирается выпустить из себя вторую порцию рагу, хотя не осилил в доме Макколлов и первой. — Ты должен им помочь. Остановить Ногицуне, найти Лидию – вытащить откуда бы то ни было и все дела, — выпаливает он, прежде чем Скотт успеет открыть рот. — План по её достижению, помнишь? Мне пять лет всего осталось. Это слабо. Гниль тянется за ним змеиным хвостом – Стайлз по прежнему не различает, это он гниет от недостатка чего-то внутри себя, у самой души, или от переизбытка, непринятия плотью чужой плоти. Мир вертится, бабочки порхают над волосками с головы Стайлза, невидимые, но присутствующие, птицы бьются о стекло, руки выкручивает муравьиными лапками на изнанке костей, и Стайлз все так же не хочет ничего больше, чем выжать свои глаза из головы и разорвать трахею. Сжимать до синего, и красного, и белого с чёрным, чтобы просто прекратить. Это слабо, но Скотт фыркает. Стайлз – тоже. Тихо, мелко, но это что-то. Пять. — Я им и тут помогаю, — отвечает Скотт, вытаскивая ключ зажигания. Стайлз колеблется, снова поглядывая на дом через стекло. — Следя за главным подозреваемым? Чтобы ты знал, у меня с вором умных клубничных блондинок только лицо одно, начинки разные. — Неа, на самом деле, заботясь о нем, — фыркает Скоть, заставляя Стайлза закатить глаза с полузлобой. Им надо искать Лидию, им нужно это сделать. — Ты ведь сделаешь всё, чтобы остановить его да? — нажимает он. Скотт не отвечает, и Стайлз выпрямляется. — Скотт. Если его надо будет уб... — Я сделаю всё, чтобы спасти тебя, — прерывает тот, выглядя как никогда убежденно. Стайлз замирает. Стайлз хочет сохранить эту мысль, закрепить ее на вершине своего сознания, но не уверен – имеет ли такое право. Стайлз вылезает из машины с тихим вздохом. Мир – радужная всевкусная жвачка, вяжущая нёбо и ставшая монотонной липкой кучей. Стайлз чувствует себя партой, к которой она прилеплена, и самой жвачкой. Он чувствует себя и всем, и ничем. Пять. — Ты должен найти её, остановить его, — говорит он снова, яснее, что выглядит и вполовину не так серьёзно, когда ему приходится буквально наваливаться на дверцу машины, чтобы не рухнуть. Мелко. Но Скотт принимает и это. Рука обхватывает живот на защитный манер, другая забрасывает его вялую конечность на опору чужого плеча. Жар обдаёт бок, первый за последние дни. Недели. Возможно, месяцы. Десять. — Я знаю, Стайлз, — он звучит опустошённо, — я знаю. Мы найдем её, я обещаю тебе, мы всё сделаем. Стайлз думает, что бредит. Пальцы к пальцам, кожа к коже. Стайлз тянется ближе к ненормальному для человека, но вполне себе – для оборотня, огню и потягивается ближе, почти в самую клетку рёбер, тяжёлым рывком, пока Скотт возится с ключами. Стайлз видит у него в глазах не горящий поток ненависти, не бурлящий страх или неприязнь, он видит что-то пряно-мятное, как лампа у кровати или подушки. Что-то ненавязчивое и своё. Скотт никогда не посмотрит так на Ногицуне. Стайлз верит Скотту. — Я тебе верю, — заявляет он, потому что больше не доверяет мыслям. Скотт пропускает вдох, вместе с ним движение, и ключи промазывают мимо стола, плюхаясь на пол со звяканьем. Он молчит секунду, за которую Стайлз вспоминает – не было ещё ни разу, когда бы он так сказал. Кто-либо из них. Это было как бы постулатом, невысказанным, но оттого очевидным. То, что теперь это повисло в воздухе, щекочет ему губы и нос... почти горько-сладко. — Спасибо, — отвечает Скотт, усаживая Стайлза у стола с мягкой осторожностью. — Колу будешь? И, конечно же, Стайлз говорить да.