Его творение

Кинжал в его руках смотрелся противоестественно. Кихун своей загрубевшей кожей ощущал исходящий от него стальной мороз и следы отпечатков ладоней Инхо. Красивая, изысканная рукоятка кинжала твёрдо лежала в его пальцах и будто бы давила этим стойким материалом сквозь его тело. Кихун представлял, как ведущий сейчас упивался его сломленным видом, наслаждался тем, как крошились на мелкие осколки его принципы и его гордость, как рвались все лоскутки его личности, его внутреннего я, поставленного мелкой пешкой на шахматную доску этой кошмарной игры. Инхо, как успел ему представиться Ён Иль, его уже бывший друг, чью фальшивую смерть он оплакивал вместе со смертью Чонбэ, ненавистный Инхо, кукловод всего этого нечеловеческого цирка, заверял Кихуна, что он искренне хочет, чтобы он остался в живых вместе с ребёнком Чжунхи. Кихун считал, что это была его очередная ложь, ещё один спектакль, где он для него был лишь куклой для развлечения, но что-то предательски в нём отзывалось на тот взгляд Инхо. Умоляющий, просящий, взгляд потерянного щенка, оставленного под дождём. Зачем ему было оставлять его живым? Однозначно Инхо что-то планировал с ним сделать ещё, а ещё хуже — собирался что-то сделать с ребёнком. Знал ли Джунхо о том, что его брат — ведущий дьявольских игр и убийца? Кихун боялся представить его реакцию на такое раскрытие, если его самого настолько, чему он удивился, резануло откровение ведущего, которого он мечтал задушить каждую ночь в течение трёх лет после своих первых игр. Тот настойчиво преследовал его в кошмарах так, что все три года Кихуну казалось, что он живёт сведущий рука об руку. После откровения Инхо он как будто стал ещё более уверенным в том, что Инхо вполне мог за ним вести слежку всё это время и медленно сводить его с ума. Оружие от Инхо выглядело таким враждебным, словно кинжал был покрыт ядом, от которого по коже появлялись огромные красные волдыри. Воображение Кихуна исступленно рисовало сыпь или аллергию после всего, чего касался Инхо. Какая-то часть мозга подкидывала ему воспоминания, в которых он доверчиво держался за плечи, руки, локти, пальцы Ён Иля, чувствуя себя отчего-то рядом с этим человеком в безопасности. Он заразился им, как всепоглощающей чумой. Ён Иль в этом богом забытом гиблом месте, где отсутствие какой-либо морали выкручено на максимум, дарил ему маленький и укромный островок чего-то приятного, тёплого, домашнего. Кихун тогда думал, что со смерти матери никто так не гладил его ободряюще по плечу, не проходился по загривку, не зарывался пальцами в волосах, успокаивая и уверяя в том, что все будет хорошо. Но всё разбивалось о факт того, что никакого Ён Иля не существовало, что он не был жив, но для Кихуна он умер в тот момент, когда ведущий снял маску и до боли знакомое (и уже близкое) лицо посмотрело на него теми глазами, которые когда-то дарили ему ощущение заботы. — Я хочу, чтобы ты вышел отсюда с ребёнком, Кихун. Какой ему прок? Почему его слова звучали так по-настоящему, будто с ним говорил Ён Иль, и Кихуну хотелось ему даже верить, хотя в тоже время он мечтал приставить лезвие кинжала к его горлу и распороть его. Или он только заставлял себя думать, что хочет убить его. Ведь в глубине души он осознавал, что даже его, человека, который так играл его чувствами, привязал к себе, манипулировал им, убил его лучшего друга, он не сможет убить. — И что дальше? — горько усмехнувшись, спросил Кихун, — Мы уедем все вместе и будем играть в новую игру под названием «Счастливая семья с ведущим»? Больной ублюдок. Инхо быстро сжал изголовье кресла по обе стороны, нервно, даже тревожно, но Кихун успел заметить эту мимолётную нерешительность в холодном взгляде ведущего. — Я хотел высказаться немного иначе, но в целом ты сам понял мою мысль. Молодец, Кихун. Подумай о ребёнке. Ты же хочешь сохранить этой девочке жизнь? Сону хотелось рассмеяться в голос — безумно, долго, надрывно. Уставшее сознание рисовало приторные картинки, в которых он с Ён Илем спокойно ведёт размеренную жизнь — без игр и убийств, будто бы ничего и не было. Как счастливая семейная пара. Кихун агрессивно поправлял себя в голове: никакого безупречного и хорошего Ён Иля, которому он был готов доверить жизнь за три дня их знакомства, а только чёрствый, пугающий неизвестностью своих выходок убийца, кошмар его жизни, сводящий его с ума, волк в овечьей шкуре — Инхо. Кихуна безумно раздражало, как Инхо умел его считывать, заглядывать в закрома его души, закрутиться змеёй вокруг сердца. Инхо знал все его болевые точки, как открытую книгу, и мог умело давить туда, куда нужно, чтобы вызвать нужный эффект. Перспектива быть спасённым Инхо ценой отказа от своих идеалов и убийства толпы людей, пускай даже таких конченных, как все те финалисты, оставшиеся вместе с ним, абсолютно ему не прельщала. И он даже не понимал, что его тут выводит из себя больше: быть должным Инхо или отступиться от своей человечности. Значило ли это, что он сам, покорно опустив голову, пойдёт к нему прямиком в пасть, возьмёт его крепко за руку и пойдёт по этой дорожке, вымощенной бесчисленными трупами. «Молодец, Кихун» — стреляло в его голове наперебой, заставляя поёживаться из-за того, что его мозг противным образом, жалко и вымученно подкидывал те моменты, когда Инхо, притворяясь Ён Илем, тоже всегда старался его похвалить и приободрить. Кихуну хотелось тут же прикончить себя этим кинжалом, потому что его ужасало понимание того, как он подсел на все те слова, казавшиеся ему искренними, правдивыми, от чистого сердца. Его мутило и тошнило от осознания, какбыстро он попал на его крючок. — Не думай, что я такой, как ты. Я таким никогда не стану. Ты чудовище, — он выплёвывал эти слова, бросался, пристально смотря Инхо в глаза, встречая там какие-то даже нотки разочарования и обиды. Он ещё смел обижаться? — Ты не обязан, конечно, становиться мной. Но это единственный выход спасти ребёнка. Не хочешь думать о себе, подумай о нём. Ты же не хочешь, чтобы жертва игрока 222 была напрасной? Кихуну сразу вспомнилось, какой крошечной, но очень сильной и стойкой была Чжунхи в попытках защитить своё дитя. Она не была слабой девушкой, она показала всю силу своего духа, свою самоотверженность и готовность собой пожертвовать ради ребёнка. И она сделала это — без сожалений, бескорыстно, веря в него, веря, что он ей поможет. У Сона перед глазами ещё застыла её последняя улыбка, адресованная ему, слабая улыбка благодарности. Чжунхи была такой юной, чистой, она не должна была никогда сюда попадать. Отрезки воспоминаний о Чжунхи быстрым потоком сменились на вид окровавленной Сэбёк, остановившей его от убийства Санву. «Ты не такой человек, Кихун», — шептала тогда она, харкая кровью. Он уже такой, мертвенным голосом полного подчинения и согласия про себя думал Кихун. Он задушил Дэхо, виня его в том, что его восстание провалилось, но Дэхо был прав, когда в свои последние секунды, пока у него закатывались глаза, лепетал, что именно Кихун виноват в провале их маленькой революции, в неудачах и смертях товарищей был тоже виновен только он. Ведь он их повёл туда. Поэтому он уже нёс свой огромный отягощающий его крест вины, который словно был прикован к нему железной цепью, и он нёс этот крест несмываемого греха на себе, спотыкаясь и сбивая ноги в кровь. Чем он теперь лучше Инхо? Кихун уже видел то, как Инхо сбрасывал все его принципы с лестницы его веры в людей, топтал их и восходил на пьедестал, собственнически и властно беря его за руку. Кихун каждой клеточкой ощущал то повисшее между ними напряжение, натянутое электрической струной, о которую можно было убиться. Они, не отрывая взглядов, прямо, стремительно, хищно сверлили друг друга глазами, и Сону казалось, что чёрные глубокие впадины вместо зрачков в глазах Инхо всё больше манят его сделать этот выбор, который ещё больше покроет его виной, с головой, от которой он никогда уже не сможет сбежать. Тогда ему действительно придётся быть с Инхо — он даже достаточно спокойно пришёл к этой мысли. Если он переступит сейчас этот последний рубеж, откроет эту запретную дверь, за которой непроглядная тьма, в которой его будет ждать только этот манящий демон, то ничего нельзя будет вернуть. Не было больше тогда смысла в жизнь не вблизи Инхо. Сон до исступления хотел сейчас либо задушить Инхо так же, как он это сделал с Дэхо, либо уйти поскорее, сбежать, забыть про это предложение и действовать по ситуации. Сердце виновато заходилось в бешеном ритме, ему было жарко в этом костюме, ему хотелось содрать его с себя, содрать кожу, содрать это клеймо 456 с себя. Кихун до потери пульса боялся себе признаться в том, что тьма в глазах Инхо тянула к себе гораздо больше и сильнее, чем его нерушимые до недавнего времени принципы. — Кихун, — прошептал Инхо. Даже с какой-то отдалённой нежностью в голосе, словно бы это говорил его фальшивый образ в лице Ён Иля, которому он верил. О этого в Кихуне что-то трещало по швам. — Ты гарантируешь безопасность ребёнка? — не замечая этой цепляющей Кихуна искренности в голосе его главного мучителя, Сон настойчиво и твёрдо спросил Инхо. — Я не лжец. Я даю тебе обещание, что вы вдвоём с младенцем выберетесь и будете в безопасности. Кихун чуть было не набросился на него, он хотел его трясти за плечи, рвать, рыдать, смотреть в эти лживые глаза и кричать, что он обманул его, что он бросил его, хотя Инхо ничего ему не был должен. Кихуна много раз подводили люди, но факт того, что он уже вторую игру подряд верит ведущим этих игр, убивал его изнутри. Сон не помнил, как рука всё же потянулась к этом заветному кинжалу, от которого, казалось, исходила враждебная аура, будто он был проклят, будто Кихун сейчас тоже будет проклят. В полном беспамятстве он обнаружил себя в общей комнате игроков с ножом, ноги его подкашивались, но он упрямо заставлял себя идти в сторону игрока 100, успевшего ему весьма насолить. Кихун пытался контролировать свои эмоции, как это делал расчётливый Инхо, пытался вспомнить, о чём он думал, когда душил Дэхо. Была ли это жажда убийства? Хотел ли он действительно его смерти или просто сорвал свой гнев на нерадивого мальчишку, не заслужившего этого? Вон он уже стоял у кровати игрока 100, смотрел, как тот храпел, видя третий сон, ни о чём не подозревал, как все выпившие мужчины вокруг него. Ощущения будто обострились в сто раз, и Кихун видел, как поднимался кадык мужчины. Оон тянул время, держать кинжал становилось все сложнее и противнее, он оборачивался на тихо спящего ребёнка Чжунхи и вспоминал обещания Инхо. Он правда собирался ему поверить? Его беспорядочно лихорадило, кислород перестал поступать в лёгкие, Кихун чувствовал подступающую паническую атаку, и только одна мысль пронеслась в его голове: «Либо сейчас, либо никогда». Он резко поднёс лезвие острого кинжала к горлу и вонзил его в податливую кожу. Игрок 100 даже не успел опомниться, он закряхтел, упиваясь хлюпающей кровью из шеи и быстро затих. Руки Кихуна вместе с кинжалом были залиты красной жижей, сочившейся из игрока 100, что Сон тут же поспешил вытереть руки о пиджак умершего мужчины. Кихун огляделся вокруг — все остальные продолжали спать, пьяные, уставшие — они не представляли, что происходило прямо сейчас. Внезапно что-то стрельнуло в его груди, он словно почувствовал на себе цепкий взгляд, преследовавший его всюду, он видел перед собой торжество Инхо, хоть и его не было рядом в этой комнате. Видел, как он упивается своей победой, тем, что он слепил из него, считая Кихуна своим главным шедевром. «Ты доволен, Инхо?» — Кихун искал глазами камеры и, найдя одну недалеко от себя, прицельно глядел бешеными, но до безумия уставшими глазами праведного гнева прямо в камеру, зная, что Инхо смотрит в ответ и, наверняка, довольно улыбается, доведя его до такой немой истерики. Инхо, конечно же, неотрывно наблюдал за происходящим на экране и давился такой смесью непонятных, тошнотворных чувств, его лихорадило от Кихуна, смотревшего прямо на него блестящими от злости глазами, с окровавленным кинжалом в руке. Он чувствовал победу, но в то же время сознание побрасывало ему воспоминания, как он сам был поставлен перед таким выбором, как держал тот же самый кинжал, как долго не решался, а после частыми движениями раз за разом потрошил тело, пока за ним с пресловутой радостью наблюдал Иль Нам. Кихун явно бы назвал его сейчас больным ублюдком, извращенцем, чудовищем, но Инхо переживал такой ворох чувств, похожий на самый мощный оргазм. Волна удовольствия, вперемешку со страхом, отвращением к себе, с воспоминаниями о той судьбоносной ночи, о том, как он сам так стоял и вырезал людей, все это дурманило его разум. И верхушкой, вишенкой на этом торте больных удовольствий был Кихун, застывший с остервенелым взглядом оскалившегося хищника, готового напасть и растерзать. Ведущий подлил себе коньяк и продолжил медитативно наблюдать за этим терапевтиеским зрелищем для него: Кихун продвигался все дальше к другим игрокам, стоял над ними тенью, дышал беспорядочно и в один момент вонзал нож снова прямо в шею, глядел на истекающих пьяных мужчин. И Инхо нутром ощущал, как с каждой секундой там Кихун теряет все, что делало его им. Это перерождало его в глазах Инхо, меняло, делало лучше, и он блаженно любовался тем, какую совершенную статую под стать себе он лепил, какого партнёра по жизни, по его грехам и страданиям он сотворил. Сон оставил в живых тех, кто не намеревался навредить девочке, это игроки 333 и 125. Он подошёл к ребёнку, но не смел к нему прикасаться, он не хотел брать его такими грязными, кровавыми руками. Его мутило, потому что ему казалось, что он не может стереть эту кровь, он будто бы купался в ней, как в море, купался в этом греховном блюде, которое медленно вкушал тревожным, кошмарным сном, просыпаясь каждые полчаса в поту. Он еще задавался вопросом, почему солдаты в розовом не приходили за телами, но спустя какое-то время те притащили несколько гробов, похожих на коробки из-под конфет, и тихо утащили растерзанные Кихуном тела. С утра игроки 333 и 125 ещё долго не могли понять, куда делись все остальные, почему исчезли тела. Кихун смотрел на них затравленно, ему было душно, пока они глядели на него с непониманием. Громкий голос объявил, что 6 игроков были исключены из игры. Главный солдат в розовом предложил провести ещё раз голосование, на этот раз Кихун не стал оставаться в стороне. — Игрок 456, — объявил механическим голосом солдат, и Кихун, все ещё не отойдя от сна и всей прошедшей ночи, подошёл к двум кнопкам: крестику и кружочку. Он тяжело нажал на крестик и отдалился поскорее к ребёнку, девочка начала тихонько пищать, потому что чувствовала, что тепло, которое грело её в течение этих двух дней, вдруг исчезло. Кихун стеклянным взглядом провожал 125 и 333 игроков, не отрываясь, но и те не были сильно против его голоса. Трясущийся и испуганный 125, по которому было видно, что его мучила нехватка дозы, со слезами подошёл и тоже нажал на крестик. Дело оставалось за малым: игрок 333. Кихун помнил, что тот подходил к Чжунхи тогда и что-то от неё хотел, он его нервировал тем, что объединился с этими мужчинами из банды игрока 100. Кихун, наверное, вложил все свои оставшиеся силы на то, чтобы посмотреть на 333 так, что он вмиг должен был передумать делать какую-либо глупость. В моменте он себя словил на мысли, что делает сейчас так же, как Инхо. Угрожает, давит, влияет — нет, не словами, невербально, но источает всем телом и своим видом всю таящуюся в нём гниль, яд и тьму. То ли 333 в последний момент передумал, то ли Кихун действительно на него повлиял, но он тоже проголосовал крестиком. Ребёнка солдаты посчитали воздержавшимся, поэтому единогласно было объявлено, что игры по голосованию большинства окончены. Розовые попросили всех игроков проследовать в комнату ожидания, кроме Кихуна. К нему подошёл солдат с кружком на маске и попросил его двинуться в другую сторону, объяснив всё тем, что с ним хотят поговорить. «Снова эти его длинные разговоры», — раздражённо подумал про себя Кихун, прижимая крепче зелёный свёрток. Зайдя в ту же комнату, где он был прошлой ночью, он нехотя отдал ребёнка тому же солдату с кружком на маске. Его охватил страх, что Инхо не сдержит обещания и ребёнка убьют, но, увидев напуганные глаза Кихуна, Инхо поспешил его уверить в обратном. — Я сдержу своё обещание, победитель 456. Кихун жаждал плюнуть ему прямо в лицо, его невозможно бесило, как он клеймит его этим номером, как свою собственность. Но он был настолько в состоянии истерики, смешанной с паникой, у него не хватало сил даже дотянуться до Инхо, вальяжно воцарившемся на кресле. Сон чувствовал, как нечто стало все ближе подступать к нему, он с придыханием повторял, что он не такой, как Инхо. — Я так горжусь тобой, Кихун. Возможно, это была та самая точка, которая довела его до предела. Сработал триггер, сработали все теплые слова от Ён Иля, последнего человека, относившегося к нему с такой заботой, которую ему даже жена в период их хороших отношений не дарила. Кихун осел на пол, всхлипывая и трясясь, глаза застилала пелена, туман охватил все вокруг — и ему было просто бесконечно страшно двигаться и вообще существовать в этом мире. Он не заслуживал больше жизни, он выполнил долг и спас девочку — жить ему было больше незачем. Он искал по карманам в поисках кинжала, чтобы совершить последний рывок и зарезать себя, но чьи-то тёплые руки с нежной кожей ладоней перехватили его тело в объятьях, и он затрясся в этом кольце рук. — Чудовище, убийца… — безостановочно повторял Кихун, и говорил он это не про Инхо, а про себя. — Ты сделал всё правильно, Кихун, — Инхо гладил его по плечам, будто бы проникая этими прикосновениями внутрь его тела. — Ты поймёшь, что сделал всё правильно. Ты поймёшь меня, — последнюю свою фразу Инхо проговорил особенно четко, выделяя слово «меня». Он имеет в виду, что он стал таким же монстром, как и ведущий? Его правой рукой? Кихун чувствовал Инхо повсюду: его особенный запах, смешанный с дорогим парфюмом и виски, его руки без перчаток, которые сцепляли его так крепко, словно он правда был ему нужен. Не потому что он его игрушка, не потому что он хочет продолжить над ним издеваться. Конечно, Кихун смеялся про себя и отрицал какие-либо человеческие и искренние чувства у Инхо, но ведь и он сам отрёкся от своей человечности, пойдя на такой шаг, предав себя, предав всё то, во что он свято верил. Понемногу он успокаивался, пока Инхо укачивал его в своих объятьях, Кихун блаженно, за что так сильно ругал и ненавидел себя, расслаблялся в руках этого хищника, тигра, который мог тут же его растерзать, как раненного животного перед смертью. Он учуял знакомый запах усыпляющего газа и постепенно, приговаривая, что он теперь всё-таки такой же, как Инхо, чему тот был несомненно рад, Кихун это понял по его улыбке, заснул в кольце его больших рук. Последнее, что он запомнил затуманенными глазами, это то, как Инхо сказал: — Я надеюсь, тебе понравится мой дом.