Боги забытых миров

Когда они умерли, они уже не были детьми. Они были осколками. Фракталами. Эхо самих себя, слишком разбитых, чтобы быть погребёнными в одной могиле. Рай не хотел их. Ад не верил в них. И тогда Пустота прислушалась. И подарила им миры. Итами: Сад разбитых часов Она говорит с тенями, как со старыми друзьями. В руинах собора, построенного из разбитых зеркал, идёт Итами. Её плащ тянется за ней, как чернила в воде. Ветер здесь не знает направления. Она создала этот мир не как замысел, а как кровоизлияние. Как выпуск боли наружу. Она назвала этот мир Эвимна. На языке сна, который кровоточит. Каждое здание – как существо, что дышит сном. Каждый фонарь мерцает дыханием памяти. Небо вывернуто – это купол закрытых век, что не хотят открываться. Она останавливается под мигающим светом. Девочка из бумажных журавликов наблюдает за ней. — Ты настоящая? – спрашивает она. Итами наклоняет голову. — Не более, чем ты. Она кивает с серьёзностью, как будто это совершенно логично, и складывается обратно в стену, как забытая мысль. Сая: Логика отсутствия Сая видит сны в евклидовых пространствах. Её мир, Окксис, гудит стерильным светом и белым шумом. Это чистота: геометрия, ставшая плотью. Эмоции были проиндексированы, каталогизированы, а затем стёрты. Деревья – по спирали Фибоначчи. Реки текут в бинарном коде. Босиком, она ступает по гудящему мраморному полу. Тепло давно перестало быть для неё ощущением – теперь оно существует лишь в формулах. Всё человеческое ею было сведено к пустому архиву утверждений, созданному, чтобы стереть любое напоминание о собственной сущности. Но в последнее время алгоритмы начали подёргиваться. Цвета возникают без причины. Запахи появляются без логики. Её башня с часами – сердце Окксиса – тикает со сбоями. Она чувствует это. Что-то просачивается. Другой бог. Схождение Граница рушится, как стеклянное пианино. Там, где края Окксиса касаются складок Эвимны, реальность рушится в возможность. Миры размываются, искажаются. Логика сна вторгается в порядок. Симметрия разрушается эмоцией. Они встретились на перепутье миров. Не людьми. Не подростками. Богами. Итами стоит на лестнице, ведущей в никуда. Сая приближается, шагая по небу. Они смотрят друг на друга, как на воспоминания, слишком болезненные для памяти. — Твой мир плачет, – говорит Сая. Итами улыбается – медленно, как трещина по лицу. — А твой забыл, как. Диалог в Месте Между Они встречаются на Пороге: в месте, не созданном ни одним из них, рождённом из пересечения. Здесь теперь растёт сад: цветы формы эллипсов, дождь со вкусом детской тоски. Первой говорит Итами: — Ты пыталась стать богом, стирая свою человечность. — Я пыталась выжить. — Стерев всё, что могло напомнить тебе о боли? Челюсть Саи напрягается. — Да. Пауза. Дождь замирает в воздухе. — А ты? – спрашивает Сая. Итами отводит взгляд. — Я превратила её в песню. Даже если она играет только для меня. Итами: Эмпатия как святотатство Когда один бог входит в чужой мир, он становится наблюдателем. Итами посещает Окксис. Здания шипят на неё. Свет тускнеет. Смоделированные люди отводят глаза. Здесь горе – это код ошибки: "нелогичная переменная". Она становится на колени у фонтана и плачет. И Окксис слушает. Одна детская симуляция глючит и поворачивает к ней голову. В её глазах появляется нечто, похожее на любопытство. Пока ещё не эмпатия. Но близко. Сая: Ужасное, но необходимое чувство Он входит в Эвимну. Тени касаются её. Воспоминания гудят роем. Она видит себя – ребёнка, горящего, неуслышанного. Слышит имя, которое похоронила. Её ноги подкашиваются. И она почувствовала. «Мир, где страдания – это форма любви.» — Я виновата, – произносит она впервые. В момент, когда форма коснулась тени, а боль коснулась понимания, миры не разрушились. Они обнялись. В этом хаосе рождается узор: не логики, а понимания. Она шепчет: — Итами, я это вижу. Последняя встреча: Общая искра В саду они сидят рядом. Больше не противоположности. Просто две души, пытавшиеся сбежать от самих себя. — Что мы теперь? – спрашивает Итами. — Боги? Призраки? — Просто мы, – отвечает Сая. — Пережившие невозможное. — Мы можем создать новый мир? — Мы можем попытаться. Вместе. И между ними – впервые с тех пор, как рухнуло небо – возникает свет. Тёплый. Не логичный. Не безопасный. Но живой.