Приторно-солнечно

Утро щебетало спокойствием, особенно хранимым дальним коридором, отчужденным от младших классов, что жужжали неутомимым роем на каждом перерыве. Школьная тишина будто была котом: лишенные научного внимания вечные двигатели с косами, коротко остриженными «ежиками» и еще округлыми щечками, красноватыми от передоза конфет, дразнили ее, тянули за хвост и усы, кормили фальшью отрывков из песен своих айдолов, словом, относились к ней по-детски неуважительно, потому она сбегала в закутки школьного лабиринта, туда, где особо ленивые — или болезненно трудолюбивые — могли чуть-чуть поспать, а кто-то, жадный до сплетен, пошептать о чьих-то любовных неурядицах, без которых не обходится ни одна подростковая жизнь. Иван (ценивший тишину и почесывающий ее за ушком) пригрелся под солнышком, прислонившись к подоконнику, и лениво листал заметки на телефоне, чтобы упорядочить расписание дел. Их, к счастью, было немного: собрание студсовета после полудня, вечерняя тренировка, сдать в библиотеку книгу... Он мысленно прокручивал пункты, все больше утопая в патоке ласкового тепла, что настойчиво укрывало его вуалью сонливости. Облака-барашки нерасторопно ползли по небосводу; ветви деревьев столь же осоловело покачивались, играя подвижными тенями на отштукатуренных стенах; птицы копошились в развешанных малышами кормушках, трелью благодарности наполняя воздух; цветок в горшке, который нужно было отнести в кабинет биологии (учительница поймала его на полпути, всучила растение и упорхнула на собрание), составлял приятную молчаливую компанию, фотосинтезируя вместе с ним. Совершенно ничего не предвещало беды. Но… — Иван! Спасай! Разморившись, Иван не успел разлепить глаза, как, скрипнув кедами, в него врезалась фигура, вжавшись лицом под подбородок. Сонливость как рукой сняло, будто кинули за борт колыбели-лодки, и теперь он шел ко дну недоумения. Уставившись на мальчишку, вернее, только на его взъерошенную пепельную макушку, Иван ощущал, как мысли высыхают, сворачиваясь в перекати-поле, и бесполезно катаются внутри черепушки, будто играя в пинбол. Однако растерянность истончилась так же быстро, как появилась, уступив радости, что вздернула голову, точно увидевший любимого хозяина щенок, с высунутым языком и хвостом-пропеллером. Удача сегодня определенно ему улыбалась! Первым порывом было сжать Тилла в объятиях. А может, вообще подхватить и куда-нибудь унести? Куда? Ну, например, в счастливое будущее. Но это неожиданное… нападение? желание упасть к нему в руки?.. ощущалось столь же неустойчивым, как башенка из карт, на которую и дышать страшно. Вот и Иван почти не дышал. Только поинтересовался, почти робко подавая голос: — Что случилось? Ответ прогремел похоронным маршем стремительно приближающихся каблуков. И чем отчетливее он становился, тем выше поднимались края расстегнутой кофты, за которыми Иван прятал Тилла. — Вот ты где! Из-за угла фурией выскочила Суа. Обычно тихая и спокойная в гневе она явно была страшна: аккуратно подведенные брови собрались к переносице, сердитый румянец проступил на матовых от пудры щеках акварельными лужицами кармина… Иван сглотнул, вспоминая, есть ли номер Мизи в его списке экстренных. И во что только влип Тилл?! — Кто? — невинно уточнил Иван, хлопая глазками. У Суа, кажется, раздраженно дернулось веко — очарования, которое могло бы ее смягчить и вымолить прощение, в этих двух чернильных пятнах она не видела. — Тилл! Кто же еще. Иван — актер без Оскара — глянул в одну сторону коридора, потом в другую, пожал плечами и выдал: — Здесь не проходил. От возмущения Суа подавилась следующим, так и канувшим в небытие словом, а взгляд ее продолжал испепелять — теперь их обоих с одинаковой силой. — Отдавай. — Не-а. Мое. — Чуть ли не весь растянувшись в донельзя счастливую улыбку, Иван потерся щекой о макушку Тилла, не беря во внимание его негодующее шипение — не отстранялся же, как ужаленный, словно выбирал из двух зол меньшее. — Он разлил свою газировку прямо на мой учебник! Велика беда, подумалось. Хотя для столь аккуратной особы, у которой в пенале все остро наточенные карандаши и ручки — непременно в колпачках — «по росту» выстроены частоколом, может, и велика… — Он нечаянно. — Да за нечаянно!.. — Он очень-очень извиняется. Суа топнула ногой, сжав кулаки, и, наконец смилостивившись, указала пальцем в сторону Ивана, даруя амнистию на своих условиях: — Принесешь мне новый учебник! — Слушаюсь и повинуюсь. Фыркнув на подхалимство, она развернулась на каблуках и ушла не в силах больше терпеть эту сладкую парочку. Тилл тут же поднял голову, как зверек, ощутивший, что опасность отступила, и посмотрел вслед однокласснице. — Фух, пронесло. Затем перевел взгляд на Ивана и чуть не поежился от маньячной ухмылочки. Он тотчас ретировался, удалившись на несколько шагов и делая вид, что не он тут притиснулся к Ивану, уткнувшись в самую шею и весь непродолжительный диалог этих двоих невольно вдыхая мятный аромат дезодоранта и каких-то духов (Тилл не разбирался, деля все на вкусное и невкусное). Жуть какая. Он правда это сделал? И почему только… Мог ведь просто спрятаться в мужской уборной. Суа бы туда не сунулась — она же не Хёна. С каких это пор Иван — его безопасное место? Тилл почесал макушку, улетая в космос размышлений и теряя сигнал с Землей. — Эм… Спасибо. — Обращайся, — хмыкнул Иван. — На учебник забей. Поменяюсь с ней. У меня там правда рисунки… Ла-а-адно, считай эксклюзивное издание. — Советую приобрести новый учебник. Я завтра проверяю их состояние у нашего класса. Меня ответственным назначили. Вот с тебя и начну. У Тилла расширились глаза, а вот у Ивана, напротив, — довольно прищурились, как у объевшегося свежими вкусными консервами кота. — Мне пора, — нервно хихикнул Тилл, сделав шаг назад, — кажется… — Постой, ты куда?.. — Иван оттолкнулся от подоконника, но не успел что-либо предпринять, как Тилл уже умчался в сторону лестницы. — К Мизи! — Что?! От Суа же вновь влетит! Бессмертный что ли? — Он ринулся следом… Ах, черт, растение для кабинета биологии! Пришлось вернуться, схватить цветочный горшок и, прибавив скорость, догонять Тилла.

───── ◉ ─────

Облака-барашки к полудню расползлись по небу волокнами сахарной ваты, будто растаяв под раззадоренным солнцем. Дул приятный ветерок, остужающий голову, пульсирующую от десятков теорем и кусачих столбиков тригонометрических уравнений. Тилл не был уверен, что написанная им контрольная не повергнет учителя в математический ужас — он провел прошлую ночь в обнимку с гитарой, а не задачником, выбирая быть счастливым в моменте, а не в перспективе. Тилл распорол пасть потрепанного рюкзака — много усилий прикладывать не пришлось, ибо местами беззубая молния расходилась сама, удерживая килограммы содержимого каким-то чудом — и достал свой обед: одно мучное и сладкое, чтобы запастись силами на оставшийся день. Взяв булочку, он принялся с наслаждением вгрызаться в растворяющееся прямо на языке тесто, попутно наслаждаясь не только гастрономически, но и духовно: одиночеством укромной лавочки под козырьком нависшей кроны, что создавала уютную тень. Нога в такт накануне сочиненной мелодии подрагивала, отчего развязанный шнурок, расползшийся змейкой, то и дело энергично подскакивал. Но что такое одиночество на кампусе школы? Нет, вернее сказать: что такое одиночество Тилла? Роскошь, не иначе. Шоркая кроссовками, на периферии показался не кто иной, как Иван. При встрече взглядов он изобразил удивленно-радостную улыбку, хотя сомнений в том, что он за Тиллом проследил, не было. Перемалывающий механизм рта на мгновение остановился, а потом продолжил ожесточенно кромсать булочку. — Приятного аппетита! — резануло слух повышенной тональностью. Тилл что-то пробормотал: благодарность или проклятие — было не разобрать. Иван сбросил ремешок сумки с плеча, приземлил ее на лавочку, будто помечая захваченную чужую территорию своим знаменем, и, к неожиданности, опустился перед Тиллом на одно колено. У Тилла обескураженно распахнулись глаза, которыми он весьма красноречиво вместо набитого рта кричал «подожди, рано, я еще не готов!», внешне, право, походя на пучеглазого хомяка. Иван же, насвистывая под нос что-то беззаботное, как ни в чем не бывало завязал тот самый «танцующий» шнурок, убедился в благонадежности узла, встал, прытко отряхнув брюки, и притиснулся к Тиллу под бок, вдоволь потягиваясь. Будто подобное рыцарство было в порядке вещей! Тилл фыркнул и отвел взгляд в противоположную Ивану сторону. В воздухе разлилась новая волна шелеста блестящих упаковок. Да такая назойливая, будто сумка Ивана была бездонной и он все никак не мог выловить угощение в царящей там невесомости. Ко всему прочему он еще и очень шумно дышал — ну, или Тилл так остро это слышал. Что неудивительно: во всем виноват музыкальный слух; он и бормотание Луки с другого конца кабинета слышит. Так что Иван не какая-то там особая персона, на которую у него радары выкручены во всю мощь. Даже мысленно льстить ему не стоит — вдруг каким-нибудь образом прочтет. — Держи, — добродушно произнес Иван, кажется, не собиравшийся залезать ему в голову. Тилл скосил взгляд и наткнулся им на протянутую жестянку, ядовито-зеленого цвета с мультяшным персонажем, смешно искаженным с такого угла, — та самая газировка, которую он не успел всласть посмаковать, пролив большую часть на учебник Суа. — Зачем? — Твоя любимая ведь. Почти каждое утро покупаешь в автомате внизу, пока не разобрали. А сегодня разлил ее. Обидно наверняка. Резонно. Тилл взял баночку, бросив наконец внятное «спасибо», и со звонким щелчком открыл ее — тут же в нос ударил аромат химозного лайма, от которого во рту появился привкус освежающей цитрусовой сладости. Он сделал крупный глоток — пузырьки напитка куражливо покалывали язык, концентрируя внутри приторную радость. Настроение быстро взлетело до верхушек деревьев… — Как контрольную написал? …и шлепнулось оземь. — Не знаю, — буркнул Тилл, куснув край банки. — Контрольная как контрольная. — Хочешь, вместе потом работу над ошибками сделаем? Учитывая, что обычно ошибок Иван не делал, это будет чистое унижение Тилла. — Это ты так намекаешь, что у меня все плохо? — попытался он уберечь свое достоинство. — Пф, обойдусь. Вздохнув с театральным «эх», Иван разорвал упаковку круассана. — Давай тогда помогу с плакатом, который тебе нужно нарисовать. — Откуда ты знаешь? — Это я порекомендовал тебя! — гордо возвестил Иван, мол, какой я молодец, похвали и погладь по макушке. Но Тилл в восторге не был. — Так это ты работенки мне прибавил… — Вот и помогу с ней справиться. Уровень рисования Ивана ограничивался каракулями на полях тетрадей и рисунками, которые время от времени оказывались на парте Тилла: на вырванном листе в клетку косой домик, будто низкорослая Пизанская башня, два человечка (из кружков и палочек) и несуразные зверьки у их ног-тростинок, соответственно подписанные «котенок», «щенок» — за внесение ясности горе-художника можно было и поблагодарить, — а называлось все это «Наше счастливое будущее» (так было написано над крышей упомянутого домика). В общем, толку от его художественных способностей мало. — Нет уж. — Ну пожа-а-а-алуйста. Иван прижался к нему, по-кошачьи потираясь головой о плечо, а потом поднял ее и взглянул с озорством. Они были нос к носу, отчего Тилл застыл, испытывая определенные неудобства, но деревенея, будто темные глаза гипнотизировали. Взгляд сам по себе опустился вниз и выцепил крошку в уголке изогнутых уст. Что им двигало — и Богу неизвестно; если их мир — игра-симулятор, то Господь явно тыкает на рандомные кнопочки и наблюдает последствия с попкорном. Тем не менее Тилл мазнул большим пальцем, убирая мозолившую глаза крошку и случайно задевая нижнюю губу. Действия шокировали обоих, и Ивана, кажется, похлеще, чем Тилла. Его ошеломление, написанное на лице совершенно откровенно, так и кричало: «Дотронулся! Он до меня дотронулся!». А в голове явно творился невообразимый хаос. Но, к удивлению, он ничего не сказал, только отвернулся, смотря куда-то вниз перед собой, теребя пальцами пилообразный край обертки и кротко улыбаясь, будто всегда был таким вот застенчивым юношей и никогда не флиртовал. Тилл тоже молчал, уши горели, а внутри перекатывалось странное чувство — словно шипение пузырьков газировки ощущалось и в желудке. И все же совсем другое, непохожее на мимолетную усладу рецепторов. И зачем он это сделал?.. Даже есть перехотелось. — Можешь… — нерешительно начал Тилл, — помочь: принесешь краски и ватман из мастерской. Предложил не столько из доброты душевной, сколько из желания развеять дымку неловкости (впрочем, обрекая себя на, возможно, большую, ибо теперь он проведет с Иваном на пару часов дольше). Иван, сбросив с себя оцепенение, немедленно закивал. — Хорошо! Из-за вспышки этой щенячьей радости пришлось прикусить уголок губ, чтоб не потянулся куда не следует. А над головой продолжало растекаться жаром солнце; шоколад, до которого Тиллу уже не было дела, размяк в упаковке, а жестянка досадно нагрелась. Однако внутри было приторно и без газировки…