Не всё сломано

Всё кончено. Финальный раунд на пороге завершения, занавес уже готов опуститься, и зрители с минуты на минуту покинут свои места. Здесь не на что больше смотреть. Последняя интрига развенчана. Остался лишь один заключительный штрих, без которого композиция не станет целостной. Всего один маленький, незначительный нюанс. Можно и закрыть на это глаза, но он привык выполнять работу безупречно. Никаких шероховатостей. Всё должно быть идеально. Ребёнок раскрывает мутноватые, как у всех новорождённых, глаза, когда чувствует, что её подняли. Она не плачет, не извивается в импровизированной пелёнке, как положено всем младенцам. Не издаёт ни звука, просто направляет несфокусированный взгляд на лицо того, в чьей власти оказалась. Существует теория, что примитивная эмпатия и зеркальные нейроны у новорождённых формируются гораздо раньше, чем зачатки самосознания. Если взрослый спокоен и уравновешен — младенец подстроится. Что ж, оно и к лучшему. Ни к чему бессмысленное страдание перед неизбежным концом. Шаг замирает у самого края. Крошечный свёрток зависает над чревом пропасти на вытянутых руках. Они не дрожат. Не колеблются. В этом действе есть нечто почти ритуальное. Апофеоз всех событий, развернувшихся в этом отдельном мире, изолированном от всего остального. От общепринятых представлений о хорошем и дурном, о ценности жизни и значении смерти. Здесь всё иначе. Здесь нет места лицемерию, привилегиям и двойным стандартам. Прямо сейчас в его руках — прямое доказательство того, что в Игре равны все, и не важно, кто ты: мужчина женщина или ребёнок, родившийся не в том месте и не в то время. Исключения не предусмотрены ни для кого. В густом полумраке почти не разглядеть бесконечно далёкого дна пропасти, и всё же финальный аккорд гравитации настолько отчётливый, словно рождается прямо возле уха, а не в десятках метров внизу. Глухой и хрусткий, будто кто-то уронил сырое яйцо. Вот и всё. Игра окончена. Занавес опускается, и насытившиеся зрители покидают дворец впечатлений. Нет необходимости проверять, исход очевиден — и всё же он подходит ближе. Не для того, чтобы удостовериться, и не для того, чтобы ужаснуться деянию рук своих. Здесь нет места раскаянию. Нет места ни жалости, ни сожалениям. Он действовал строго в согласии с правилами. Тем не менее никто не заслуживает покидать этот мир в одиночестве. Всякий покойник, каким бы он ни был, достоин хотя бы молчаливого присутствия, хотя бы одного прощального взгляда. Шаг ближе — аккурат в расползающееся карминное озеро. Нектар угаснувшей жизни медленно растекается над крошечной головкой, словно нимб в иконописной традиции. Кровь не только младенца — всех участников игры от зари её истории. Озеро медленно, но неостановимо разрастается, стремясь заполнить собой всё предоставленное пространство колоссальной арены. Прикосновение ботинка нарушает неспешное течение, зарождая вал концентрических кругов по переливающейся поверхности. Растревоженная гладь идёт жирными и вязкими волнами, глотая блики от прожекторов высоко под потолком. Он замирает, заворожённо наблюдая за плавным покачиванием алого моря, покуда энергия колебаний не сводится к точке равновесия. Маслянисто-блестящая поверхность медленно разглаживается, неестественно отчётливо отражая в себе окружающее пространство, точно гигантское зеркало. И Ки Хун наконец-то видит в нём собственное лицо. Пустоту огромного зала разрывает нечеловеческий крик. Пробуждение резкое и болезненное, как размашистый поцелуй молотком в затылок. Барабанные перепонки рвёт эхо собственного вопля, и далеко не сразу настигает понимание, что в реальности из сдавленного спазмом горла не пробилось ничего, кроме хриплого задушенного стона. Уши забивает белый шум, сердце остервенело таранит рёбра, жаждая вырваться, сбежать от пережитого ужаса. Ки Хун его понимает. Ему бы самому за счастье удрать куда подальше из собственного тела. Отделиться от слабого, уязвимого, несовершенного вместилища, вырваться бесплотным духом и воспарить над необъятным, грязным и жестоким миром. Уйти туда, где никто не сможет его достать. Не сходи с ума. Ты не имеешь права. Плавный вдох — задержать на несколько секунд — медленный выдох. Повторить. Повторить. Повторить. Монотонность простого действия и фокус внимания на собственных ощущениях хоть и не сразу, но помогают унять критический сердечный ритм. Он закрывает глаза, исключая из восприятия визуальный компонент. Пульс постепенно успокаивается, отбивая виски всё слабее. Рёв первобытных инстинктов, единственная цель которых — выживание, бей и беги, беги, беги, спасайся! — стихает, ретируется в тень, не обнаружив реальной опасности, и на свет неповоротливо выползает прибитая шоком рациональная составляющая. Что-то не так. Эта мысль настигает ещё раньше, чем парализованное иррациональным страхом сознание окончательно выкарабкивается из мутного, топкого болота ночного кошмара. От попытки сглотнуть приставший к горлу ком становится только хуже: рот наполняется не слюной, а битым стеклом. Отдельные мышцы конвульсивно подёргиваются, до сих пор дрейфуя в сумеречном пограничье между сном и бодрствованием, безнадёжно цепляясь за ускользающие урывки восстановления, но процесс уже необратим. Открыть глаза вновь получается далеко не с первой попытки. Ки Хун успевает разжать веки лишь наполовину — и тут же болезненно жмурится. Тусклый желтоватый свет ночника бьёт по зрительным нервам яркостью тысячи солнц. Мозг со скрипом проржавевшего механизма возобновляет связь с телом и восприятие положения в пространстве. Ки Хун насилу отрывает голову от подлокотника кресла, высвобождая придавленную ладонь, полностью потерявшую чувствительность. Кисть лежит безвольно, словно чужая, похожая на труп мелкого животного. Биоэлектрический сигнал теряется на полпути от мозга к неподвижным пальцам, однако прежде, чем он успевает по-настоящему запаниковать, приток крови устремляется по расправившимся сосудам, омерзительно покалывая отдавленную плоть, но вместе с тем возвращая чувствительность и мышечный тонус. Ки Хун сжимает-разжимает кулак, только бы поскорее избавиться от неприятных ощущений, ещё не осознав, что это даже не меньшая из его проблем, а не проблема вовсе. Он медленно вытягивает поджатые под себя ноги, осторожно разгибает затёкшую спину, заторможенно недоумевая, как надо было так извернуться во сне, чтобы целиком уместить долговязое тело в узком кресле? Что-то почти невесомо соскальзывает по плечу, с тихим шелестом съезжая на колени. Ки Хун бессмысленным взглядом упирается в клетчатую плюшевую ткань пледа, медленно опускает сверху ладонь. Нежный материал приятно ласкает подушечки пальцев. Откуда он взялся? Переферийное зрение улавливает какой-то блик по правую руку. На кофейном столике призывно поблёскивает хрустальный графин с прозрачной жидкостью и с ним же рядом — наполненный стакан. Пересохший язык возбуждённо перекатывается во рту, уже привычно царапая нёбо. Ки Хун старался по возможности не выходить из комнаты, а когда становилось совсем невмоготу — пил прямо из-под крана, как животное, демонстративно не притрагиваясь к оставляемым под дверью подносам со свежей едой и напитками, лишь изредка выхватывая кусок хлеба или фрукт, чтобы совсем не упасть замертво. Глупо, конечно глупо. Силы и выносливость тают с каждым днём, подобно снегу под весенним солнцепёком, но его пробирает какое-то почти физическое отторжение при одной только мысли принять что-то от этого ублюдка. В гробу он видал такую издевательскую заботу, тем более от него. Особенно от него. Внезапная вспышка паники отравленной стрелой пронзает разбитое тело от сердца до мозга. Он был здесь. Преступил порог этой комнаты, пока Ки Хун спал, он-… Яростно отшвыривая плед, Ки Хун запутывается в нём ногами и чуть не пропахивает носом пол, когда подскакивает с кресла, бросаясь к кроватке, теряя душу в пятках от осознания, что действительно не так. Вовсе не привычный плач младенца, а неестественная тишина. Слишком тихо. Как в гробу, как на кладбище. Всё тело мгновенно прошибает пот, ледяные, скользкие пальцы впиваются в деревянный бортик кроватки, подскочивший пульс отбойником таранит виски, глаза едва не выкатываются из орбит… Малышка, закукленная в шёлковое одеяльце, лежит ровно в том положении, в каком он её оставил. Глазки скрыты под тонкими до полупрозрачности веками, круглое румяное личико не тронуто даже тенью тревоги. Мелко дрожа всем телом, Ки Хун наклоняется ближе, поворачивая к ней ухо, и задерживает дыхание. И лишь звук тихого, равномерного сопения даёт отмашку сжавшимся на сердце когтям. Наспех вытерев руку о ткань футболки на животе, он медленно, едва дыша, протягивает трясущиеся пальцы к хрупкому свёртку. Нужно убедиться, нужно подтвердить, что он не выжил из ума и что глаза его не обманывают. Коснуться розовой кожицы напрямую он не решается, опасаясь спугнуть эфемерный детский сон. Осторожно, медленно, без давления опускает подрагивающую ладонь поверх крошечной грудки, улавливая нежное тепло и легчайшие, размеренные движения под слоями ткани. Облегчение и размазывающая по стенке нежность ударяют в голову сродни опьянению, рассыпаясь приятными мурашками по коже, щемя под рёбрами так горько-сладко. Пульс радостно частит в жилах, а прилив чувства, настолько мощного и всепоглощающего, что дышится с трудом, перекрывает и сверлящую череп усталость, и ломоту в теле, и мучительный жар. Сейчас всё это не важно. Он сам — не важен. Ки Хун даже представить себе не мог, насколько важна станет для него эта девочка. Эти чувства перекликаются с тем, что он уже испытывал много лет назад, когда на свет появилась Ка Ён и разделила его жизнь на до и после. Он был на седьмом небе в тот день, когда впервые прислонил к сердцу тёплый свёрток, однако ещё даже не представлял в полной мере, каково это: держать в руках новую, хрупкую жизнь. Нести за неё ответственность, отдать всего себя маленькому человеку, задвинув на десятый план собственные потребности и желания. Когда весь белый свет схлопывается и сжимается до отдельного мира, сокрытого внутри крохотного, беззащитного тельца. Когда каждая минута переполнена смертельным ужасом сделать что-то неправильно — и неземной эйфорией, восторгом и блаженством. Ему не дано понять, что ощущают матери, которые вырастили и выносили маленькую жизнь внутри собственного тела. Но что испытывает он — не понять тем, кто не имел детей вовсе. Он смотрит — и не может наглядеться. Это выше, чем любовь. Это сильнее, чем привязанность. Это тотальная зависимость от благополучия другого человека. Пока дышит она — его лёгкие тоже могут функционировать. Пока она в порядке, безопасности и довольстве — он тоже имеет право вспомнить о своих потребностях. Пока существует она — к нему возвращается восприятие реальности. Цвета. Запахи. Звуки. Ощущения. Измождённая истома в мышцах. Гудящее давление в висках. Шершавость пересохшего языка по ребристому нёбу. Губы, прилипшие к зубам. Периферийное зрение всё сильнее заостряется на бликующей в слабом свете кристально-прозрачной жидкости — совсем рядом, только руку протяни — в мозгу что-то перемыкает. Ки Хун, себя не помня, спотыкается на полпути и больно падает на колени, бросаясь к источнику жизни, точно зверь, много дней скитавшийся по засушливой пустыне. Даже если в воде яд — плевать. Хуже уже не будет. Полный до краёв стакан пролетает в два счёта. Ки Хун жадно заглатывает воду, будто в последний раз в жизни, давится, драгоценные капли стекают по шее, заливаясь за шиворот, дыхания не хватает, слёзы брызжут из глаз от натуги, но остановиться невозможно — до тех пор пока в глотку вдруг не вонзается мучительный спазм, точно ржавое лезвие, моментально схлопывая райское наслаждение. Опустошённый стакан выскальзывает из мокрых пальцев, с глухим звуком приземляется на ковёр и укатывается в сторону. Ки Хун машинально захлопывает рот ладонью, сгибаясь в три погибели. На секунду кажется, что его сейчас вырвет, вот только корчит его вовсе не от тошноты — глотку рассекает жгучая и саднящая боль, словно нечто, запертое внутри, когтями отчаянно продирается на свободу. Из горла вырывается не рвота, а надсадный, сухой кашель. Ки Хун бы точно решил, что его отравили, если бы не почувствовал неладное ещё раньше. Только не хотел признавать. Он сильнее зажимает рот, жмурится, молясь про себя, чтобы мучительные позывы прекратились, но тело не слушается, корёжится в изнуряющих спазмах, безнадёжно пытаясь извергнуть из себя неведомый раздражитель. Последние силы сгорают в напряжённых попытках подняться, не издавая при этом лишнего шума. Неуклюже волоча дрожащие ноги, будто пьяный, он практически вываливается из детской, спеша укрыться в ванной. Хватает зубную щётку из стакана, неловкими пальцами выдавливает слишком много пасты, часть обронив в раковину, пихает в рот быстро и яростно, будто надеясь вычистить из себя всю заразу. Вдруг всё-таки показалось? Господи, ну пожалуйста, пусть ему показалось… Да только когда он набирает воды в рот, чтобы прополоскать, в глотке снова вспыхивает адский зуд, и Ки Хун едва не захлёбывается, в последний момент успевая опрокинуться над раковиной с надрывным кашлем. Рефлекторные слёзы ручьями стекают по щекам, его чуть ли не рвёт насухую. Такое чувство, будто ещё чуть-чуть — и в раковину посыпятся внутренние органы, как конфеты из раскуроченной пиньяты. Приступ не успокаивается, пока к уже отчётливому першению в горле не примешивается привкус железа. С чудовищным усилием над собственными рефлексами подавив повторный приступ, он в страхе распахивает глаза, но к огромному облегчению, не обнаруживает крови — только воронку тягучей мутноватой мешанины из вспененной пасты, слюны, слёз и пока ещё прозрачных соплей. Брезгливо поморщившись, он пробивает нос, полоскает рот ещё раз, после чего выкручивает кран на холодную воду и яростно умывается, будто в надежде стереть улики собственной слабости. Спина мучительно ноет, когда он наконец-то разгибается, зачёсывает назад волосы мокрыми пальцами и всё же набирается смелости взглянуть на собственное отражение. Оценить масштаб катастрофы всё равно придётся. Вердикт неутешительный. Слезящиеся запавшие глаза в сетке лопнувших капилляров, синяки, как у покойника, кожа белее мела, покрасневший свербящий нос и обескровленные губы. В горле саднит и давит, будто от внутреннего ожога. Как же так?.. Как угораздило подхватить простуду, неделю не высовываясь на улицу? Ки Хун опирается ладонями на раковину, устало свешивая голову, и прислушивается к сигналам собственного организма. Ничего обнадёживающего они не сообщают. Опостылевшая, но уже привычная слабость ощущается иначе теперь, когда тело вынуждено бороться не только с усталостью. Мышцы гудят от надвигающейся ломоты. Подступающая лихорадка жжёт изнутри, и в то же время кожу лижет омерзительный ледяной озноб, приклеивая тонкий хлопок футболки к спине. С чувством опустошения и обречённости он почти бездумно оттягивает от живота обрызганную водой ткань. По-хорошему, надо бы принять душ, но при одной только мысли о лишних телодвижениях хочется немедленно удавиться. Под тёплой водой его развезёт окончательно, захочется присесть, а если он сядет, то собственными силами уже не встанет. Воспалённый взгляд заторможенно плывёт к небольшому настенному шкафчику с парой сменных вещей. Вода высохнет, до пятен детской смеси ему дела нет, а уж до эстетики так тем более… Но внезапно в голову бьют обрывки прошлой ночи: как через эту самую ткань его беспардонно лапали, будто имели на то полное право, не спрашивая разрешения, не реагируя на безмолвный протест, пользуясь уязвимостью… Он срывает с себя футболку с неожиданной энергией, в одно движение, чуть не растерзав по швам, с размаху швыряет в бельевую корзину, будто главную виновницу всех неприятностей. Выхватывает с полки первую попавшуюся замену — тёмно-синюю, стараясь не присматриваться, не задумываться о том, новая ли она или же с чужого, ненавистного плеча. Надевает на ходу и вываливается из ванной, спешит обратно, с позорным осознанием, что слишком задержался, непозволительно много времени на себя потратил. И резко застывает перед спальней, будто врезавшись в невидимую стену, даже не до конца выпростав руку из второго рукава. Из-под неплотно прикрытой двери выскальзывает полоска тёплого света, хотя он, при всём своём состоянии, пока ещё не сошёл с ума и точно помнит, что закрывал дверь полностью. Ки Хун хватается за ручку до хруста в механизме — или в собственных, мгновенно взмокших пальцах. Обзор на колыбельку перекрывает неподвижно возвышающаяся над ней фигура в чёрном. Из сходства со статуей выбивается только левая рука плавно покачивающая люльку. Голова медленно поворачивается, Ин Хо боковым зрением ловит взгляд застывшего в проёме Ки Хуна, прикладывает указательный палец к губам и шепчет едва слышно: — Она только что заснула. На секунду кажется, что земля выворачивается из-под ног. Раскалывается пополам — и Ки Хун срывается в смертоносную чёрную бездну. Поле зрения захлёстывает удушливый мрак, сжимая фокус до одной-единственной дрожащей точки: там, где чужая рука вонзилась в край детской кроватки. Невероятно. Стоило только на минуту отвернуться! Тело действует на автопилоте, почти не сообщаясь с оглушённым от гнева и ужаса разумом. Все разумные доводы вместе с чувством самосохранения встали и вышли вон, уступив полную власть глухой первобытной ярости и защитному инстинкту. Но вопреки этому он не бросается в бой очертя голову — осторожно, осторожно, почти крадучись, словно к непредсказуемому хищнику. Ин Хо прекрасно это видит, но не предпринимает ровным счётом ничего, продолжая медленно, почти гипнотически покачивать люльку. Не отпуская зрительный контакт, позабыв о потребности в кислороде, Ки Хун боком протискивается в узкий зазор между его неподвижным телом и кроваткой, заслоняя ребёнка собой, и ожесточённо впивается в чужую руку, отдирая от деревянного бортика. Всё происходит без единого звука, будто сцена из немого кино. Усилие оказывается чрезмерным, не встретив ни малейшего сопротивления. Ни тогда, когда Ки Хун сминает запястье Ин Хо, мечтая раздробить кости. Ни тогда, когда напирает грудью, вынуждая пятиться к выходу. Ни даже тогда, когда со всей накопленной яростью вколачивает Ин Хо лопатками в стену коридора, пережимая предплечьем горло. — Какого чёрта! — шипит Ки Хун в ненавистное невозмутимое лицо. — Как ты смеешь?! — Не нужно так нервничать, — придушенный голос пробивается с трудом. Однако Ин Хо спокоен до тошноты, будто угроза перелома трахеи страшит его не более, чем порез бумагой. — Не приближайся к ней! — Ки Хун по-животному клацает зубами, сильнее придавливая предплечьем чужую глотку. Ин Хо стонет едва слышно, радужки его глаз поглощает чёрный туман. И всё равно даже не пытается отбиться — только смотрит, неотрывно и внимательно. Без тени страха, без намёка на ответную агрессию. Лишь непонятная тоска робко плещется в блеске глаз. Прекрати. Ты снова пытаешься разглядеть то, чего нет. Даже сейчас, даже после всего, что он с тобой сделал!.. Край языка защемляется между зубов, расплёскивая солоно-горький привкус во рту. От ломоты в мышцах, от собственной выматывающей агрессии и смертельной усталости на глазах наворачиваются злые слёзы. Ки Хун сгребает в кулак ворот чужой рубашки и остервенело встряхивает. — Ещё хоть раз тронешь мою дочь, и я тебя-… — он резко осекается, осознавая, что сейчас сказал. Но ни насмешки, ни издёвки. Внезапное прикосновение ладони ко лбу пускает поезд его ярости под откос. Рука холодная, как лёд. На самом деле нет. Это сам Ки Хун пылает, как действующий вулкан. — Ты весь горишь. Ки Хун глупо таращится на него из тени от руки. С толку сбивает всё. Чужие действия, чужие слова, чужой взгляд. Будто с лица бессердечного убийцы смотрит кто-то другой, кто-то, кого Ки Хун знал до всего этого, кому доверял и симпатизировал, в кого он-… Истощённый разум со скрипом выбирается из ступора. Ки Хун встряхивается, приводя себя в чувство, ожесточённо отбивает от лица холодящую руку и пятится, давя предательский робкий голосок сожаления. Жар и болезненная пульсация ударяют в голову с новой силой. — Я услышал плач, — спокойно сообщает Ин Хо, задумчиво потирая освобождённую шею. Тон для светской беседы о погоде, а уж никак не для ситуации, где ты загнан в угол человеком, вибрирующим от жажды не оставить от тебя и мокрого места. — Довольно продолжительный. Ки Хун чувствует, как дёргается нижнее веко. Это что, упрёк?! Он яростно пихает Ин Хо в грудь, ещё раз вколачивая в стену коридора, а сам по инерции отлетает к противоположной. Ин Хо едва заметно морщится, приложившись затылком, но по-прежнему сохраняет издевательское, приводящее в бешенство спокойствие. — Убирайся! — шипит Ки Хун. Каждая мышца в теле вибрирует от кипящего адреналина, его будто жжёт изнутри. Сбитое дыхание клочками срывается с обмётанных губ, кровь мощью гигантского водопада ревёт в ушах, давит на мозг, он почти ничего не видит сквозь кровавое марево, мысли хаотично мечутся, сталкиваясь, наскакивая друг на друга. Чжун Хи проснулась, она нуждалась в нём, а он даже не услышал… — Ки Хун, — прохладная рука ложится на пылающую щёку, и сверхчувствительная кожа почти стонет оттого, как это хорошо и невыносимо одновременно. Этот лживый ублюдок опять совсем близко, опять лапает, опять проникновенно заглядывает в глаза, опять лезет со своей мнимой заботой. — Нет ничего постыдного в том, чтобы принимать помощь. — Отойди… — хрипит Ки Хун не своим голосом, прожигает дикими глазами, но почему-то не может пошевелиться. — Ты себя угробишь, — Ин Хо даже бровью не ведёт, будто не замечает фонящей от него звериной ярости. Он что, совсем бессмертный? — Я сказ-… — по изнанке гортани внезапно будто чиркает наждачкой, и Ки Хун, не успев опомниться, уже сгибается в приступе надсадного кашля, поневоле повиснув на чужом плече. На сей раз гораздо хуже, чем прежде. Глотку дерёт нестерпимо, от изводящей болезненной щекотки наворачиваются слёзы, и кашель совсем не помогает погасить этот чудовищный зуд — наоборот, только сильнее распаляет. Ки Хун чувствует, как его держат в капкане рук, как гладят по спине и волосам, но в мареве приступа ничего не может поделать даже с собственным телом. Машинально пытается прикрыть рот, но рука обессиленно падает на чужое плечо, влажными пальцами сминая ткань рубашки. Ин Хо не остаёт от него, даже когда Ки Хун прекращает драть глотку, окончательно выбившись из сил. Широкие ладони медленно блуждают по спине, не переходя границ, но не оставляя шанса забыть о своём присутствии. — Ты едва на ногах держишься, — низкий, проникающий в самую душу голос вливается в ухо. Горячее дыхание лижет мокрую шею до дрожи. — Пойдём в гостиную, приляг. Я вызову тебе врача. — Катись к чёрту! — жалкий сорванный голос иглами вонзается в гудящую от жара голову. Ки Хун бьёт его кулаком по хребту, но удар выходит унизительно слабым и смазанным. — Мне не всралась твоя забота, — он пытается вырваться, все мысли занимает только Чжун Хи, оставшаяся совсем одна. Ин Хо не отпускает. Сдерживает с возмутительной лёгкостью, почти играючи, даёт отстраниться на полшага — и вновь прижимает к себе, железным кольцом рук на талии. — Собственное упрямство тебе важнее здоровья ребёнка? — странно рокочущий голос возле виска пробирает до дрожи, сильные пальцы предупредительно вминаются в поясницу. — Знаешь, младенцы чрезвычайно хрупкие… Разговаривает терпеливо так, внушительно, как с неразумным мальчишкой. Какой, сука, рассудительный, высокомерный, фальшивый до мозга костей… — Закрой рот! — Ки Хун остервенело впивается отросшими ногтями в каменные плечи. — Будто тебе не плевать на неё, ты-… — лёгкие сдавливает новым спазмом, отрезая возможность как говорить, так и дышать. Ин Хо тяжело вздыхает, будто перепалка страсть как его утомила. — Твоя правда, Ки Хун. В отличие от тебя, мне не интересно, что будет с этим ребёнком, — одна рука проезжается по гряде выпирающих позвонков, скользит выше, чтобы несильно, но ощутимо обхватить Ки Хуна за загривок. Будто утихомиривает буйную лошадь. — Меня волнуешь только ты, — кончики пальцев дразняще поглаживают шею. И Ки Хун ненавидит собственное тело за пробежавшие по нему искры. От затылка до самых пяток. — Возможно, это изменится со временем, но пока что она для меня — лишь причина твоего нервного срыва. Расплавленный от хронической усталости и болезни мозг обрабатывает информацию со скрипом, скрежеща, как заржавевший несмазанный механизм. Со временем? С каким таким временем? Почему он говорит так, будто всё уже распланировал на годы вперёд? Ки Хун отстраняется, насколько это вообще возможно, чтобы заглянуть в непроницаемое лицо. Хочет ответить и не может. Речевые сигналы теряются где-то на середине закоротившей нервной цепи, и из глупо приоткрытого рта не вырывается ни звука. — Ты ведь ценишь искренность, Ки Хун, — Ин Хо чуть тянет рот в косой улыбке, откровенно рассматривая его замученное помятое лицо. Веселится, ублюдок. — Так вот она, как есть. Нижнее веко дёргает очередной тик. Зубы оголяются в презрительном оскале: — Отвратительно. — Но это правда, — Ин Хо не ведёт и бровью. От него пасёт чувством собственного превосходства. — И раз уж на то пошло, будь честен и сам. Ты не справляешься, тебе нужна помощь. И либо ты примешь мою, либо… я буду вынужден избавиться от причины твоего состояния. Ки Хун бессмысленно моргает. Кривит губы, недоверчиво хмурит брови. Чужие слова пробиваются к мозгу с трудом, как через топкое болото. И когда до него наконец доходит, Ки Хун рывком отталкивается ладонями от чужой груди, отшатывается, неожиданно легко вырвавшись из капкана. Лопатки врезаются в стену, и острая боль простреливает от спины до затылка. — Ты… — дыхание сбивает не то от удара, не то от эмоционального потрясения. Зрение мерцает в такт изнуряющей пульсации в висках. Дрожащие, скользкие от пота пальцы вслепую шарят по стене. Нащупав косяк двери, Ки Хун сдвигается в сторону, заслоняя вход в детскую. — Только попробуй. Ин Хо не спешит с ответом, только смотритсмотритсмотрит, цепко отслеживая малейшее движение. Мрачно, испытующе. Жадно. И Ки Хун вдруг понимает с уничтожающей ясностью, что тот абсолютно серьёзен. — Мне бы этого не хотелось, — отвечает наконец Ин Хо, предоставив ему достаточно времени повариться в собственном ужасе и бессильной ярости. — Вижу, как она важна для тебя. Однако… — он делает плавный шаг вперёд. Ки Хун сильнее вжимается спиной в дверь, но это лишь самообман. Расстояние между ними неумолимо сокращается. Ин Хо не даёт ему даже спрятать глаза. Настойчивые пальцы под подбородком, обжигающее дыхание возле щеки. Опять. Словно помрёт, если не будет прикасаться каждую минуту. — Я не позволю тебе закончить начатое, — речь прерывается. Тёмные глаза странно стекленеют. Ки Хун чувствует пробегающий по спине мороз. Хочет отпрянуть, хочет отвести глаза — и не может ничего, кроме как туго сглотнуть, невольно задерживая дыхание. От этих двух чёрных дыр веет смертью. Но когда Ин Хо наконец моргает спустя целую вечность, будто выныривая из иной реальности, это потустороннее ощущение пропадает без следа. — Не забывай, что благополучие младенца напрямую зависит от твоего собственного, — продолжает Ин Хо. Спокойный, взвешенный, собранный. Как ни в чём не бывало. — Хочешь ты того или нет, тебе придётся на меня положиться. Ки Хун что есть сил впивается обломанными ногтями в нахальную руку, отдирая от своего лица. Выедает глазами до тошноты невозмутимую, безупречную физиономию. — Ты к ней не притронешься. Только через мой труп. Взгляды схлёстываются. Бушующее пламя набрасывается на непроницаемую стену. Но именно себя Ки Хун чувствует под атакой. Загнанный в угол буквально и фигурально. Затянувшееся молчание наматывает нервные окончания на раскалённый прут, чужое монолитное спокойствие медленно сводит с ума. Когда-то эта уравновешенность Ин Хо сдерживала самого Ки Хуна, была ему надёжным пристанищем во время шторма, скалой, за которую можно уцепиться. А теперь он выброшен на середину океана, и та самая скала — камень, привязанный к его шее. Ин Хо склоняет голову чуть набок и ещё долго пялится пристально и оценивающе, прежде чем ответить наконец: — Я понял. К счастью, на такой случай существуют специально обученные люди. Одинаковые комбинезоны, идентичные маски. Безликая рука подносит бутылочку с детской смесью столь же механически, как нажимает на спусковой крючок. Словно перед ними не человек, не маленький ребёнок, а бездушный предмет. Очередное задание в череде убийств. Ки Хун знал, что под масками — люди. Со своей историей, со своими печалями и радостями, мечтами и разочарованиями. Знал, но не мог воспринимать их так. Или не хотел. Ведь сама система заточена на это. Обезличить, расчеловечить, уравнять всех причастных и замазать в творящемся беспределе. Свести ценность одних жизней до цифр на табло, а других — вовсе до нуля. — Кого-то из своих шавок позовёшь? — чуждая лексика горьким пеплом оседает на языке. Он ведь не был таким. Не желал таким становиться. Не хотел так говорить и даже думать про других людей. Ты не такой человек, Ки Хун. Точно? Точно?.. Ин Хо с тяжёлым вздохом трёт пальцами между бровей. Терпение явно на исходе, да неужели. — Ты принципиально будешь упираться на каждое моё слово, даже если я скажу, что трава зелёная? Я пытаюсь помочь, Ки Хун. Ки Хун яростно чиркает зубами, сжимает кулаки до хруста в суставах. — Я сам. Дай мне телефон. Ин Хо молчит. Не двигается — только смотрит так, будто Ки Хун ляпнул величайшую глупость. Его молчание, его бездействие, его настойчивое внимание вымораживают, выматывают нервы по ниточке, и в какой-то момент терпение Ки Хуна взрывается: — Может, напомнить, как ты буквально вчера клялся, что всё для меня сделаешь? Я требую не звезду с неба, а всего лишь блядский телефон, Ён Иль! Чужое имя разрывает воздух раскатом грома — и тонет в разделяющей их пропасти, словно камень, брошенный в болото. Повисшая тишина стерильна настолько, что можно услышать яростное биение то ли своего, то ли чужого сердца. Ин Хо не произносит ни слова, не выдаёт ни единой микроэмоции — только лишь его взгляд странно темнеет. И Ки Хун отстранённо понимает, что нарушил никогда не озвученное, но непреложное правило. Не будь он почти ослеплён собственной яростью, истощением и недомоганием, то уже осознал бы всю серьёзность допущенной ошибки. Однако болезнь поражает организм лишь в том случае, если тот восприимчив к её возбудителю. Вероятно, он осознает всё позже, но явно не сейчас. Ин Хо неспешно, но неумолимо шагает вперёд — и на сей раз Ки Хун не вздрагивает, не отшатывается, даже не моргает, упрямо выдерживая пасмурный взгляд. Он слишком вымотан, чтобы дать физический отпор, и не может добровольно бросить своё последнее оружие. Они стоят так близко, что делят один и тот же воздух, и Ки Хун позволяет себе мелочную, мстительную фантазию о том, как скосившая его зараза перекидывается на ненавистного человека напротив. Он не дрожит. Не разрывает зрительный контакт. Не дрейфит перед грядущим наказанием. Отчего-то сейчас абсолютно не страшно, будто болезнь, лишив его способности сопротивляться физически, взамен дала нечто иное. Однако он совсем не ждёт, что вместо рукоприкладства или крика последует твёрдое, но безболезненное прикосновение к запястью, и через мгновение приподнятая по чужой воле ладонь ощутит гладкость и вес. Он пялится на разблокированный смартфон так, будто впервые видит. — Без глупостей, Ки Хун, — голос Ин Хо ровный, как поверхность моря в безветренный день. Но одним лишь богам известно, какие чудовища затаились на глубоком дне. — И на будущее имей в виду: это первый и последний раз, когда я прощаю тебе такую оплошность. Забудь это имя. Возмущение вскипает где-то в солнечном сплетении и устремляется вверх, как приступ рвоты. Или что? — едкие слова почти физически ощущаются на языке. Сухостью и горечью, как после обморока. Что ещё ты выкинешь, если и так держишь нас в плену, чёрт знает где, без связи с внешним миром? Ки Хун вовремя закусывает острое желание плеснуть керосина в словесную баталию, со скрипом признавая, что ответ кроется в самом вопросе. Взгляд на долю секунды задерживается на иконке набора номера вместе с крамольной мыслью, что в большинстве современных смартфонов предусмотрена кнопка быстрого вызова службы спасения. Стремительно отводит глаза, прогоняя искушение. Открывает браузер, забивая в поисковик рейтинги частных центров по уходу за новорождёнными. Включать геолокацию, чтобы определить ближайшие, нет смысла, не говоря уже о самом безумии этой затеи. Очевидно, что в мире богачей не существует проблемы расстояния. Нужного человека доставят сюда в максимально сжатые сроки, будто еду на вынос, и даже без всяких угроз. Деньги перекрывают любые неудобства и затраты времени, вопрос лишь в их количестве. Чужой немигающий взгляд молча, но настойчиво буравит дырку во лбу, сбивает с толку, подрывает и без того рассеянную из-за болезни концентрацию. Какого чёрта он так пялится? Неужели верит, что Ки Хун рискнёт всерьёз наступить хищнику на хвост, рискуя ребёнком?! Он знает твою главную слабость. И ты сам преподнёс её ему на блюдечке. Ки Хун беспощадно жуёт собственный язык, сдерживая рвущиеся из души проклятия. Его всё равно не оставят наедине с гаджетом, что бы он ни сказал. Нужно сосредоточиться. Его комфорт сейчас не имеет никакого значения, нужно взять себя в руки и принять решение, пока Ин Хо не передумал. Через несколько убийственно напряжённых минут под безмолвным прицелом чужого внимания Ки Хун с избыточным усилием пихает смартфон практически ему в нос. Ин Хо наконец переключается с его лица в экран, задерживая внимание на профильной карточке с данными о сотруднице службы по уходу за новорождёнными. — Хорошо, — кивает он. — При одном условии. Ну естественно. Можно подумать, этот ублюдок хоть что-то сделает для него бескорыстно. — Отныне ты будешь есть всё, что я тебе готовлю. Начиная с сегодняшнего дня. Что?.. Ки Хун растерянно моргает, разом растерявши все слова. Он сам не знает, что ожидал услышать. Но точно не это. — Ты издеваешься?.. — недоверчиво тянет он. От изумления даже бурлящая злость дрейфует куда-то в сторону. Ин Хо молча, выжидающе смотрит в ответ. Ки Хун раскрывает рот, но захлопывает обратно, так и не найдя подходящих слов. Ничто в чужом взгляде, мимике или позе не оставляет даже надежды победить в этом споре. Ему нечего противопоставить. У него больше нет рычагов давления. Их и не было с самого начала, если уж на то пошло. Ему просто позволили думать, будто он здесь может на что-то влиять. Остатки адреналина в крови выгорают и гаснут, как язычки пламени в засыпанном землёй костре. Внутренние резервы закончились резко, все и разом, как бензин в заглохшем посреди трассы автомобиле. Зубы сжимаются до судорог в лицевых мышцах. — Ладно… — цедит Ки Хун так, будто каждый звук причиняет нестерпимую боль. Принимая поражение. Глотая горькое осознание, что битва была проиграна ещё до её начала. Ведь Ин Хо знал его уязвимость, знал куда давить. Мог потребовать куда большего — и не стоит обольщаться, что этого не случится в будущем. Ки Хун уже готовится к саркастичным комментариям, ожидает увидеть самодовольство и победоносный блеск, когда зрительный контакт возобновляется, однако Ин Хо лишь кивает слегка, и что-то в его лице неуловимо смягчается. — Я позову, когда завтрак будет готов, — произносит Ин Хо так буднично, будто не было ни ругани, ни насилия. Будто не сомневался в своей победе с самого начала. А теперь с чувством самоудовлетворения расслабленно уходит по лестнице на первый этаж, на ходу прикладывая трубку к уху. Ки Хун провожает его широкую спину застывшим взглядом. Фрустрация от перепалки, закончившейся так внезапно и на чужих условиях, выжигает последние остатки сил, точно кислород в охваченной пожаром запертой комнате. Измученное тело грузно приваливается к двери и сползает вниз, оседая на пол. Взмокшие непослушные пальцы оттягивают и треплют футболку на груди в безуспешной попытке стравить нарастающий жар. Под давящим эмоциональным напряжением физическое состояние отодвинулось далеко на десятый план, зато теперь, в краткую минуту передышки, симптомы простуды навалились все разом. Ки Хун подбирает колени к груди и упирается лбом поверх сложенных рук. Лихорадка мерзкой пульсацией стучит в висках, давя на корню минимальную мыслительную активность, а монотонность её усыпляет. Нельзя. Нельзя расслабляться, нельзя вновь потерять бдительность... Но за этой мантрой Ки Хун сам не замечает, как соскальзывает в поверхностную, беспокойную дрёму.