Богоматерь Великая Панагия

К Богу я пришла сама.  Случилось это спонтанно. Однажды, засыпая, я вдруг вспомнила Творца и решила поблагодарить его за всё хорошее, что у меня было. То же самое повторилось и в следующую ночь — мне подумалось, что на меня обидятся, если я не поблагодарю вновь. Собственно, таким образом меня встретила вера.  Позже я начала ходить в церковь. Сначала, чтобы молиться за помощь в учебе, а потом для души. Я выяснила, что слёзы, пролитые у иконы Божьей Матери, освобождают душу лучше всего.  Это был один из тех же случайных визитов в храм. Службы я не любила, поэтому старалась приходить до их начала. Дни тянулись к празднеству Ивана Купалы. Я, как обычно, зашла внутрь, перекрестившись, и первым делом направилась за свечами.  Людей было немало. Все они сновали туда-сюда и громким шепотом молились. Кто-то даже истерил и падал на колени. Меня это сбивало с толку и мешало сосредоточиться на себе. К церковному гулу присоединился скрип открывающейся двери. Я, стоявшая почти по центру, напротив иконы Господа, непроизвольно обернулась. Мой взгляд встретился с серыми глазами вошедшего незнакомца. Тот был выше меня на две головы — вероятнее всего, из-за туфель на каблуке — и нездорово худощав. Его белые щеки впали, а светлые короткие волосы, зачесанные назад, уже обрамила седина. Однако несмотря на внешнюю болезненность, мужчина источал по-настоящему живую энергетику и держался крепко на ногах.  Он послал мне мимолетную улыбку, и в краешках его глаз зародились  маленькие морщинки-лучики. На вид незнакомец был чуть старше моего отца.  Я кивнула ему в ответ и быстрым шагом завернула за угол, где находилась икона Богородицы. Позади меня раздалось цокание лаковых туфель, направленное в противоположную сторону. Мне показалось, что этот звук поглотил всю внутренность храма и даже заглушил все людские стенания.  Некоторое время я не могла найти правильных слов для начала молитвы: лик Богородицы был необычайно мрачен и серьезен, а её взгляд словно старался заглянуть в другую часть зала… Я завершала свое таинство, когда эхом по церкви пронесся чей-то разгневанный голос:  — Нашлись тут работники! Даже икон не знают!  Я выглянула, чтобы застать сцену скандала. Прихожанки и настоятельницы бранились между собой не хуже порицаемых ими безбожников. Старуха — зачинщица этой дискуссии, все тараторила без умолку своим противным прокуренным пожилым голосом: что так и так, на иконе этой у Богородицы руки вверх подняты, и Иисус посередине расположен, тоже с такими же руками! Все были так раззадорены случившейся ссорой, что о помощи речи даже и не шло.  — Вы, вероятнее всего, имеете ввиду икону «Ярославская Оранта», — раздался поставленный мужской голос из-за моей спины. Я вздрогнула и обернулась. Бранящиеся женщины затихли и перевели взгляд на человека, стоявшего позади меня. — Её также называют «Богоматерь Великая Панагия» или «Знамение Божьей Матери».  Женщины в исступлении глупо таращащись на моего незнакомца. В храме воцарилась гнетущая тишина, которую никто не смел прервать. Разве что Иисус, воплощенный у алтаря, хотел явно что-то сказать.  Мужчина беззлобно усмехнулся, но напускное веселье не коснулось дна его серых глаз. Проследив за его взглядом, я убедилась, что он тоже заметил осуждение в лике Сына Божьего. Незнакомец достал из внутреннего кармана своего нежно-лилового пиджака телефон.  — Вот она, — он повернул свой гаджет, как ни странно, сначала ко мне, а потом шагнул ближе к женщинам и продемонстрировал икону им. На ней действительно была изображена Богородица во весь рост, с поднятыми руками к небу. В районе её груди был расположен маленький Христос с тем же жестом.  Женщины неохотно посмотрели сначала на него, а потом в его телефон. Незнакомец возвышался над ними, и все в его жестах, голосе и мимике говорило о его превосходстве. Я легко представляла его с тростью в руках и разноцветными глазами. Я покидала стены храма, когда мой локоть обхватила чья-то ледяная и крепкая хватка. Я вновь вздрогнула. По моей спине сошел холодный пот. — Девушка, — сказал этот загадочный человек, — вы не знаете, можно ли оставить пожертвования церкви? — голос его был вкрадчив и приятен, но будто нерешителен.  Охваченная страхом, я замерла на месте и смогла лишь покачать головой. Он смотрел на меня спокойно, но отчего-то его взгляд вынести было невозможно: незнакомец смотрел в самую душу, пробирался внутрь и выискивал самые злачные места моего нутра.  После небольшой паузы он поджал свои тонкие бледные губы и отпустил мой локоть. В его глазах промелькнуло что-то неразличимое: то ли разочарование, то ли смирение, то ли безразличие.  Он вынул из кармана брюк кожаный портмоне. Вскоре в мою правую руку вложили красную купюру.  — Сделайте пожертвование, — он наклонился ближе, чтобы не оставить свидетелей своей просьбы, — и поставьте за меня bitte!  Находясь во власти страха и стеснения, я могла только тревожно смотреть на него, как мышь на удава. Наверное, я тогда даже не заметила, что он перешел на немецкий.  — А от кого пожертвование? — оттаяла я, когда мужчина уже вышел. Он так и остался для меня незнакомцем.  Я внесла сумму на пожертвование и купила для него свечу. Я не удивилась его щедрости, так как читала о меценатстве. Но я была обескуражена и напугана, когда свеча трижды погасла при мысли и молитве о нем…