Отель «Харбин»

      «Вамъ некуда податься? Потеряли работу? Проиграли всё свое состояніе? Погрязли въ порокахъ, разъѣдающихъ васъ?       ВЫХОДЪ ​ЕСТЬ​!       Отель «Харбинъ» предоставляетъ помощь соотечественникамъ, оказавшимся въ трудной жизненной ситуаціи. Безплатное проживаніе и питаніе, духовное преображеніе и человѣчное отношеніе.»       — Ну, как тебе это нравится, Верочка? — воодушевлённо спросила Шарлотта Александровна, с шуршанием закрыв газету «Наше слово», в которой вчера были отпечатаны эти строки. — Хороша рекламка-то?       — Хороша! — с особенной теплотой ответила ей чернявая бессарабка и, слегка поправив повязку на левом своём глазу, добавила: — Надеюсь, после этого объявления люди сюда толпами пойдут, и никто не уйдёт обиженным.       Они стояли в помещении, служившем обычно местом для общих собраний: оформлено довольно вульгарно, с мягкими красными диванами и розовыми обоями, расписанными цветочным орнаментом, по-китайски. Весьма сочетается с кумачовым платьем чернобровой девицы.       — Я так рада, Верочка, так рада, что мы достигли таких высот вместе! — Шарлотту прямо-таки распирало от счастья, и она с силою обняла верхнюю часть Вериного туловища. Под ней скрипнули старенькие половицы отеля. — Ведь это же скольким душам мы сможем помочь, скольких людей сможем спасти от погибели!       — Не сомневаюсь, золотая моя, — цыганка потрепала светлые волосы принцессы, и, чуть отстранившись, продолжила. — Кажется, на нашем попечении уже состоит кое-какая душонка. Как там Пыльев, не сбежал ещё?       — Андрейка-то Пыльев? Вторую неделю уже ни опия, ни кокаина не потребляет, — словно отчитываясь, проговорила принцесса. — Думаю, и от связей своих порочных в скором времени откажется.       Цыганка широко улыбнулась, обнажив красивые зубы.       — Надеюсь, Шарли, ты понимаешь, что наши связи тоже не очень благопристойны.       В главном зале отеля, прямо по центру его, располагался закуток, будто бы выдранный из самого захудалого московского кабака. На существовании этого закутка в таком пышащем святостью месте настоял управляющий отелем господин Аласторов, о котором мы, непременно, поговорим чуть позже. Итак, там, конечно, была стойка, за которой в часы своего рабочего времени стоял Харитон Никитич Кошкин — мужчина средних лет и невысокого роста с неопрятными усами и бакенбардами. Поговаривали, что Кошкин до эмиграции был человеком поистине выдающимся — кончал государственную академию, восемь языков иностранных знал (а своими познаниями в китайском удивляет до сих пор), однако весь его талант был унижен одним большим недугом, ибо Харитон Никитич был потерянным лудоманом. Игра за игрой и ставка за ставкой, у него оставалось всё меньше и меньше денег, привезённых с собой из Омска, и вот он уже был должен всему Харбину, а особенно — Аласторову, который и предложил ему работать тут, возмещая всё проигранное в преферанс.       Потешаться над Кошкиным любил другой не менее примечательный обитатель отеля, а точнее его первый постоялец — Андрей Пыльев. Красавец-юноша, белокурый, с женственными чертами лица, этот купеческий отпрыск в обнажённом виде неоднократно фигурировал на страницах «мужских» журналов, издающихся нынче в Европе и Америке. Пыльев обрёл славу известнейшего педераста и жиголо в Харбине, пристрастился к морфию и кокаину, а в отеле он поселился лишь потому, что хотел жить отстранённо от своих богатых любовников и не желал платить за апартаменты.       Шарлотта всерьёз верила в то, что Пыльев исправится — «первым человеком, последовавшим за Христом в рай, был разбойник», любила повторять она.       Эти двое перечисленных нередко сталкивались между собой, хоть диалоги их зачастую проходили по одному и тому же сценарию.       — Ну здррравствуй, Харитошенька, — Пыльев подсел на высокое, по-американски сделанное сиденье возле кабачной стойки, закинул ногу на ногу и начал разговаривать с работником, изображая в речи кошачье мурчание. — Угостишь вином? О, сладостен напиток сей… — Андрей начал цитировать Омара Хайяма, но был прерван.       — На дух тебя, Пыльев, не переношу! — оскалясь, прорычал Кошкин. — Держался подальше бы от меня, демократ половой, а то боюсь от тебя сифилис подхватить! — Харитон Никитич гневно потрясал кулаком.       — А Кошкин-то у нас с коготками оказался… — Андрей наклонился к кабачнику и ласково обхватил кулак, которым тот активно тряс. Харитон отскочил от него, как от чумного.       — Нахуй иди, уранист, мужеложец, ящер печной, очкодолб, чужежопник, шпидагуз, конь педальный! — Харитон Кошкин разговаривал на восьми иностранных языках, но русским он владел лучше всего.       — УБИИИ-ИИИ-ИИИИ!! — кричала с кухни горничная отеля, китаянка Ниф Ти, пытаясь заколоть ножом семью тараканов.       Ниф Ти была приведена в отель Аласторовым, причём неведомо из какой адской пропастины. Он говорил, что эта китаянка — бывшая хунхузка, грабившая русские обозы и рубившая головы многим дворянам. Ростом она была совсем крохотной, однако выносливости и жестокости в ней было хоть отбавляй, из-за чего Шарлотта Александровна сильно её побаивалась. Но, во всяком случае, это существо работало полный рабочий день и было абсолютно неприхотливо в еде и денежном довольствии — ей часто хватало миски риса на день, а в свойствах денег она, похоже, не очень разбиралась.       В один из дней в двери отеля кто-то очень нерешительно постучался. Открыла принцесса в сопровождении своей Верочки, и их взору предстал старик, одетый по англофильской моде конца прошлого века: он носил монструозный цилиндр, длинный фрак, жилет, усы щёточкой и всё то, что сейчас считается абсолютно отмершим за ненадобностью.       — Милостивая государыня, это жъ вы! Шарлотта Александровна изъ богоспасаемаго рода ​Романовыхъ​, помоги вамъ Господь, Христосъ, Дѣва-Марія, богонародъ... — старик снял свой цилиндр и попытался поцеловать руку Шарлотты, однако был остановлен Верой.       — Здравствуйте, не стоит таких любезностей, батюшка! — добросердечно ответила ему принцесса. — Вы к нам по каким делам пожаловали? Заселяться хотите?       — ​Преставленный​ ко кресту ​Святаго Андрея Первозваннаго въ чертогѣ своемъ, гдѣ нѣтъ ни плача, ни вопля! Боже, царя храни, сильный, державный, царствуй во славу намъ… — гость запел своим противным голосом.       — Шарли, может скажем ему уже, что государь-император отрёкся от престола? — цыганка толкнула Шарлотту в бок. Та лишь учтиво улыбалась бредившему захожанину.       — Забылъ представиться — графъ Веніаминовъ-Пятигорскій! — отойдя от верноподданнического припадка, старик заговорил вполне обычно. — Трудился на квантунской желѣзной дорогѣ, былъ уволенъ большевиками за отказъ принять сатанинское гражданство. Потерялъ родовое имѣніе и даже маленькую ​каморку​, гдѣ жилъ, нынѣ крыши надъ головой не имѣю. Прошу вашей, государыня, поддержки, ибо больше ​некому​ за меня заступиться.       — Конечно, граф, мы помогаем всем, кому нужна помощь! — Шарлотта взяла странного гостя за рукав и потащила за собой, проводя ему экскурсию по отелю. — Тут мы проводим занятия, вот наш целовальник, Харитон Никитич, вот наша горничная Ниф Ти приносит крысу в жертву китайским богам, а вот этот господин…       От него пахло французским парфюмом. Он был высок и статен, но до конца не было понятно, сколько ему лет — казалось, около сорока, но лицо имело очень моложавый вид, притом он постоянно держался будто бы в тени, даже когда на него светили десятки ламп. Зализанные волосы. Красный смокинг, держащийся на нём не безвкусно, как на других мужчинах.       — Этот господин — наш дорогой управляющий. — рассказывала Шарли. Граф заметно побледнел, увидев его.       — Никодим Аласторов, — он снял с себя белую перчатку и протянул руку старику. Тот пожал. — Помнится, граф, вы обещались, цитирую, сдать меня в управу, а также грозили мне своими связями с компартией. Говорили, большевики скоро в город войдут и таких, как я, повесят. Ну так давайте, звоните в управу, вот он я. Аласторов сжимал его руку всё сильнее.       — Милостивый государь, да я, надо сказать, выпивши въ тотъ день былъ! — дрожащим голосом сказал Пятигорский.       — Вам, граф, следует извиниться за такое, — поставив руки в боки, чуть строго приметила принцесса.       — Извините, милостивый государь, выпивши былъ! — новый постоялец нервно улыбается. Аласторов отпускает руку.       — Вот и славно. Хорошего пребывания. — управляющий садится на прибывший лифт-патерностер и скрывается где-то внизу.       Аласторов прибыл в Харбин после революции. Он не говорил, откуда он, и жители города могли лишь строить догадки. Говорили, он из московских старообрядцев, или из обрусевших балтийских немцев, или что он служил офицером в армии Дитерихса и прибыл с ним из Приамурского края. Во всяком случае, эта загадочная личность сразу же получила в городе статус дельца и, неведомо как, обзавелась самыми различными связями среди всех слоёв харбинского общества. Он завтракал с мятежным китайским губернатором, обедал с новым, назначенным коммунистами управляющим КВЖД, и ужинал в окружении глав местных триад. Аласторов стал зачинателем харбинского радиовещания и построил огромную ажурную цельнометаллическую башню недалеко от вокзала, а также спонсировал покупку громкоговорителей для многих городских общественных зданий. Он свято верил в то, что радио в скором времени победит газеты и нажил себе врагов в лице журналистов и писак, обличавших его со страниц своих изданий.       Зачем Аласторову было помогать заведомо безнадёжному благотворительному приюту — большой вопрос. Быть может, он хотел получить надёжных покровителей в лице монарших особ, или желал создать себе доброе имя, или это было одной из его очередных причуд. Так или иначе, именно благодаря нему над трёхэтажным зданием возвышается переливающаяся неоновая вывеска, гласящая о том, что здесь располагается отель «Харбин».       Рядом с ним всегда звучала классическая музыка.       Итак, жизнь в отеле шла своим чередом, приобретая черты обыденности. Шарлотта и Вера пытались привлечь новых посетителей и писали во все русскоязычные издания, не найдя, однако, особого отклика. Принцесса устраивала для работников и постояльцев регулярные «упражнения для душевного здоровья», на которых они учились доверию, ставили театральные постановки и играли на музыкальных инструментах. Не обходилось и без забавных оказий.       — А ну посмотрите-ка, господа, на примечательнейшие фотокарточки, которые я недавно получил! — провозгласил Пыльев, держа в руках альбом в розовой обложке.       — Семейные фотографии? Это действительно мило! Давайте посмотрим, друзья! — Шарлотта Александровна похлопала в ладоши.       Харитон Никитич придвинулся к Пыльеву, надел очки-велосипеды, пригляделся к фотоальбому и тут же отстранился в невероятном ужасе.       — Это ж ты и с арапами любишь мужеложествовать?! Он же тебя и так, и эдак, и.. — Кошкин снова надел очки, чтобы рассмотреть получше, но от омерзения тотчас снял их. — И туда, и сюда! И вашим, и нашим! Тяни-толкай!       — Андрей, нехорошо, очень нехорошо! Мы всё-таки разбираем тут основы православного вероучения! — принцесса топнула ногой и продолжила цитировать ещё не отошедшей от шока публике «Закон Божий».       Вера сразу невзлюбила нового постояльца, графа Пятигорского. За его доброжелательным слабоумием и фальшивой улыбкой явно что-то скрывалось. Пятигорский, по его собственным словам, служил на железной дороге инженером и в свободное время мастерил различные машины на потеху — например, забавных круглых человечков на ножках, всюду следовавших за ним и повторявшими «Папенька! Папенька!». После занятий граф менялся в лице и мгновенно удалялся в свою комнату, где сидел до самого позднего вечера, участвовал в общей трапезе и ложился спать. Был он скрытен, очень учтив и ни с кем особо не общался, а по ночам из комнаты графа слышались странные звуки, похожие на мелодию «Интернационала».       Утром граф постоянно куда-то уходил, и в один из дней Вера этим воспользовалась: взяла ключи от комнаты Пятигорского и вошла туда. Весь его письменный стол был усыпан многочисленными шифровками, и бессарабке не пришлось долго ломать голову, чтобы расшифровать их — они всего лишь были написаны задом наперёд. Из них можно было узнать, что инженер с железной дороги собирает досье на каждого из работников и единственного постояльца отеля, обвиняя их в «белогвардейщине» и «контрреволюционной организации». Письма были предназначены для советской агентуры, причём провальный шпион не позаботился даже о минимальной конспирации — он так и подписал, что шифровка предназначена для человека из хабаровского ОГПУ. Вера уже собиралась рассказать об этом Шарлотте, взяла графовы бумажки в охапку, но вдруг в комнату вбежал запыхавшийся Пятигорский.       — Здравствуйте, сударыня! Какими судьбами? — пытаясь разрядить обстановку, произнёс он. Вера вынула саблю из чехла, но, поняв, что не хочет убивать Пятигорского сразу (точнее, это не понравится Шарлотте), накинулась на него и принялась душить.       — Ты будешь долго мучаться, большевистская шавка! Я от тебя по кусочку буду отрезать и скармливать свиньям! — кричала на весь отель суровая воительница. На её крики первой прибежала Ниф Ти, и, желая поучаствовать в разборке, вонзила вилку графу в ногу. Тот хотел очень громко заорать, но у него не получилось.       Ворвались Шарлотта, Кошкин и Пыльев. Аласторов мистическим образом то появлялся в комнате, то исчезал, но в пылу страстей на это никто не обратил внимания.       — Вера, ХВАТИТ! Зачем ты истязаешь нашего гостя?! — воскликнула принцесса. Цыганка прекратила и указала им на стол.       — Посмотрите, что эта тварь о нас пишет! И главное, кому он пишет! — Вера осыпала шпиона очень больными пощёчинами.       Пыльев подошёл к столу и быстро прочёл написанное.       — Что ж, да вы, батенька, и в правду слабоумны. С вашими шифровками справится и неполовозрелая обезьяна, — сладострастно прокомментировал он. — Итак, тут написано, что я — «участник контрреволюционного подполья и развратитель видных членов партии большевиков». Стоит отметить, что у ваших членов члены не очень-то и видные.       — Да я съ Врангелемъ на Галлиполи стоялъ! Я на послѣднемъ пароходѣ изъ Севастополя отплывалъ! Не убивайте меня, ​милостивые​ государи! — взревел Пятигорский.       Шарлотта стояла в отстранении, изучая шифровки.       — Порешить его надо. Слишком много знает, падла. — сухо сказал Кошкин.       — УБИИИ-ИИ!! — ответила ему Ниф Ти.       — Да меня и большевики-то предали, вотъ, прочтите! Пощадите, ​милостивые​ государи, не убивайте старика! — Пятигорский вынул из нагрудного кармана ещё одно письмо и драматично расположил его на полу. Шарлотта подобрала и прочла.       «За крайнюю безотвественность и алкоголизм, ВЕНИАМИНОВ-ПЯТИГОРСКИЙ Ф.Ю. отстраняется от должности внегласного сотрудника ОГПУ при ХБДЖ КВБЙ».       — ​Всѣ​ оставили меня, ​всѣ​! Умру я, охъ, умру-у-у! — коленопреклоненно вопил экс-граф, ныне бывший сексот.       — ГОВОРИ ТЫ УЖЕ НОРМАЛЬНО!! — пригрозив саблей, закричала на него одноглазая цыганка.       — Все-е-е оставили меня-я-я!! — Вениаминов-Пятигорский с вилкой в ноге подполз к принцессе. — Заступитесь за меня, заступница русского народа! Не введите во искушение, но избавьте от лукавого.       — Хорошо... — вздохнула она. — Думаю, граф может остаться тут. При одном условии. Извинитесь перед нами, ведь своими деяниями вы поставили под угрозу весь наш отель.       — Государи мои, Шарлотта Александровна, Харитон Никитич, Никодим, не помню, как вас по отчеству, Андрей Проститутович!       — Чего?! — оскорбился Пыльев.       — Извините меня, ради Христа, ради Сына, ради Духа Святаго! — граф перекрестился трижды и снова зарыдал. Зрелище жалкое, однако извинения его были искренними, и слёзы не выглядели наигранными.       Итак, Пятигорский остался в приюте и пребывает там до сих пор, не зная никаких притеснений.       Пыльев ушёл из отеля в истерике.       Он и раньше уходил «на работу», и возвращался лишь поздней ночью, такое было обыденным для него. Все знали, что это была за работа — съёмки для журналов китайских педерастов, услуги для именитых британских и американских бизнесменов, приехавших в Харбин для ведения торговых дел и какие-то мелкие криминальные стычки, в которых Андрей тоже был замешан.       Но сейчас Пыльев сказал, что уходит насовсем. Последней каплей, кажется, стали упрёки со стороны Кошкина в том, что он вовсе не хочет исправляться, а хочет «оседлать как можно больше елдаков мужицких». Пыльев в ответ сказал, что ему совершенно безразличны бесконечные нравоучения и попытки навязать другой образ жизни.       — Н-не желаю больше находиться тут! Лицемерные ханжи и сектанты! — Андрей драматично взмахнул рукой и хлопнул дверью.       По прошествии некоторого времени стало ясно, что это не ложная тревога и Пыльев действительно и всерьёз ушёл. Шарлотта Александровна за него беспокоилась — этот нераскаявшийся грешник, кажется, был той надеждой, за которую она цеплялась в своих попытках исправить русских харбинцев.       — Харитон Никитич, — обратилась она к кабачнику, протиравшему пыль на полках. — Не думаете ли, что вам следует выручить нашего Пыльева? Он, кажется, к вам единственному питал дружеские чувства.       — На кой хуй мне сдался этот содомит?! — Кошкин взял с полки бутылку коньяку и сделал из неё глоток. — Он сношаться со мной хочет, только и всего!       — Вы не поняли, Харитон Никитич. Пыльев и в правду вас ценит, и я действительно хочу, чтобы вы проследили за ним и удостоверились, что с ним всё в порядке, — с грустью, свойственной ей в такие моменты, произнесла принцесса.       — Ладно, ваше высочество, — Харитон взял расчёску (кажется, впервые за время пребывания здесь), и привёл в порядок растрёпанные волосы, усы и бакенбарды. — Но только в последний раз. Не хочу с этим педерастом водиться, ой как не хочу.       — Спасибо, Харитон Никитич! — Шарлотта смотрела на уходящего игромана с большим воодушевлением. Кошкин же с отвращением смотрел на ненавистный ему дождливый Харбин.       Любители уранической любви собирались в заведении, называемом «Юэгуан», находящемся недалеко от центра города. Вокруг были торговые ряды и питейные, контролируемые местными триадами и хунхузскими бандами, конфликтовавшими между собой и изредка объединявшимися против «понаехавших» русских эмигрантов. Кошкин шёл по следу из женского парфюма, которым обычно пользовался Пыльев — нюх у Никитича был отменным, хотя он и без того знал, куда захаживают педерасты (опыт любовных дел у кабачника был весьма и весьма разнообразным, однако нигде он не находил успеха).       Запах Пыльева внутри теряется. Тут пахнет потом и дешёвым алкоголем. Кошкин садится в позу лотоса и заказывает рюмку сорго, пытаясь выследить цель из театрального бинокля. К нему подходит и предлагает соитие слащавый китайчонок, но Харитон отправляет его, выражаясь по-китайски, «в пизду матери».       Итак, вот он. Народу в «Юэгуане» много, но эти очень приметные. Пыльев сидит на коленях у человека из местной триады, закинув ноги на другого бандита. Они о чём-то весело разглагольствуют, китайцы смеются. В это время третий тайно подмешивает Андрею что-то в напиток. Так дело не пойдёт.       Кошкин направляется к столу с очень решительным видом. Он берёт стакан с мешаниной и швыряет его вглубь зала.       — Кошкин, ты-то тут что делаешь?! Я отдыхаю, не мешай мне!! — Пыльев снова забился в истерике, тарабаня пальцами по столу.       — Эти пиздоглазые черти тебе что-то подмешали, я сам видел!       — Тебе-то какое дело?! Я развлекаюсь и всё тут! — Андрей встал и отпихнул Кошкина. Тот пошатнулся и вынул из за пазухи «Браунинг», целясь в бандитов, пребывающих в некотором замешательстве. Начал говорить на китайском.       — Я его забираю. Друг друга ебите, а этот — наш постоялец.       — Ты задолжал семье крупную сумму, Ха Ри То, — спокойно сказал ему бандит в красном галстуке. — Забирай свою шлюху, но запомни — если мы пересечёмся в следующий раз, то это будет последний раз, когда мы, эээ... пересечёмся.       Кошкин взял Пыльева под руку и вывел его из питейной. Спасённый проститут был в гневе.       — Я разве ПРОСИЛ, чтобы вы мне помогали?! — надрывно кричит Пыльев, устремляя свой голос в харбинскую ночь. Лил сильный дождь, грозивший перерасти в разрушительное наводнение.       — Я спас тебя от похищения и страшного насилья, Андрей. На твоём месте я бы был благодарен, — Харитон закурил сигарету и предложил ещё одну Пыльеву. Тот отказался.       — Может, я хотел, чтобы меня похитили и насиловали! Мне, может, по нраву такое! Я НЕНАВИЖУ, когда мне указывают, тыкают меня лицом в мою похоть, говорят, что это неправильно, что так нельзя! Как будто бы я сам этого НЕ ЗНАЮ! — Пыльев опустился вниз и сел на каменную мостовую, поливаемую дождём. Его вызывающие одеяния превращались в мокрое тряпьё, а кудри свисали сосульками. Сам он плакал.       — Проебал всё! Какое же я ничтожество! Я ебусь со всеми за деньги, и меня используют, используют, используют! — Андрей бил себя кулаками об голову.       — Кажется, ты прав, — Кошкин подсел к нему и затянулся. — Ты — ничтожество и жалкий червяк.       — Да иди ты нахуй! — Пыльев попытался отпихнуть его от себя, но Кошкин — глыба, и с места не сдвинулся.       — Но ведь я такой же. Мало того — я хуже, чем ты. Тебя, может, выебала какая-то часть города, но меня поимел весь Харбин, и не оставил на мне живого места.       — Не может такого быть! — упирался Андрей. — Тебе ведь по-ху-ю, разве нет?!       — У меня было всё. Свечной заводик в Омске, м-м.. Почти идиллическая жизнь, и всё было просрано. Я мог открыть предприятие и здесь, но стал игроком и теперь каждая собака хочет укусить меня за жопу, чтобы выбить те гроши, которые я ей задолжал. Я был должен даже официанту, у которого заказал сорго, и он не хотел тащить мне это пойло. И теперь я в долговом рабстве у Аласторова, ёб мать его и всех родственников до шестого колена, — рассказывал сибиряк, глядя на пробегающую возле них стаю крыс.       — А я.. — Пыльев утирал слёзы, — Я в плену у этого итальяшки, который ставит меня раком и снимает на камеру. Он действительно убьёт меня, если я перестану на него работать. Я такое ссыкло, Харитон... — Андрей посмотрел на новообретённого друга, желая его поддержки.       И Кошкин обнял его. У русских есть одна славная традиция — целоваться. Они поцеловались по-русски, в обе щеки и в губы. Древнерусские дружинники таким образом проверяли, не хотят ли их отравить, гоняя напиток из одних уст в другие через целование. И вот, эта традиция дошла и до дождливого ночного Харбина.       — Ну вот мы и встретились снова, Ха Ри То, — сказал вышедший из питейной член триады, ведя за собой подельников. — Они что тут, ебутся?! Какая мерзость! Огонь!       Кошкин и Пыльев успели перебежать в соседнюю подворотню, хотя отступающего Харитона и подстрелили в плечо. У Андрея тоже было оружие — верный маузер. Они продолжили отстреливаться из тьмы закоулка, причём довольно успешно — был поражён один из трёх китайцев.       — Ты отдашь мне все свои деньги, Ха Ри То! — угрожающий триадовец был яростен, однако в следующую же секунду его убил дружественный огонь своего же товарища.       — Теперь я — глава банды! — заорал он и убежал во тьму, загадочно посмеиваясь.       Оглядевшись, Кошкин и Пыльев тоже засмеялись. Выходит, они живы.       — Пошли домой, Андрей, — раненый Кошкин закинул руку на плечо товарищу. Вместе они побрели на запад.       Скоро рассвет.