Мор

Понятия времени больше не существует, как такого.       Эллиот знать не знает, сколько они уже тут. Какое-то время он пытался прикинуть, как долго идёт раунд; отсчитывал секунды, но каждый раз что-то шло не по плану — кардинально разные цифры. Пытался выяснить закономерности, заметить хотя бы минимальное движение солнца на небе. Выцарапывал чёрточки на стенах в попытках посчитать количество раундов — безуспешно; они пропадали, появлялись, меняли местоположение. Потом он захотел есть.       Сначала начало немного сосать под ложечкой — Эллиот игнорировал это чувство; даже успешно не замечал. В конце концов, его пицца всегда была нужнее товарищам, а что-то в собственной голове неадекватно твердило, что она несъедобна. Хотя ароматные тёплые кусочки, о которых другие выжившие отзывались крайне положительно, разжигали аппетит не на шутку.       Он всё чаще глядел в рот тем, кого кормил. Истекался слюнями на то, как они пережёвывают простую, но такую гениальную еду: тесто, на котором лежит соус, сыр и пепперони... Эллиот был голоден. Заметно. Но честь; она перебарывала любой голод, тем более, что убийцы будто стали резвее — и всегда было хотя бы пара раненых... Если не убитых.       Тем более, что на защиту Эллиота другие выжившие вставали с особым рвением — и он считал своим долгом отплатить хоть чем-то. Немногим, что имел.       Что-то в собственной голове продолжало твердить о несъедобности этой пиццы; буквально кричало о том, что она для Эллиота — яд. Голос глушил, но парень всё равно аккуратно садится на корточки к пицце, которую проигнорировал Шедлетский, предпочтя одну из куриных ножек. А что если..?       Эллиот тянет ладонь к кусочку, аккуратно, с трепетом поднимая его с земли. Он чуть подостыл, но аромат продолжал стоять невероятный; аккуратные тонкие кружочки пепперони, сыр моцарелла, соус с итальянскими травами, и всё это на тонком тесте. Эллиот подносит кончик кусочка ко рту.       Надкусывает совсем немного и тщательно, очень тщательно прожёвывает. Живот урчит и слюна заполняет весь рот; парень смакует еду, как может, игнорируя внутренний голос.       Наконец, Эллиот проглатывает... Пытается. При прохождении еды в горло его будто огнём охватывает; будто парень глотает не пиццу, а пытается залить в себя раскалённый метал. Эллиота выворачивает прямо на землю; рвота состоит из желудочного сока, раздражая и так болезненные стенки глотки, попадая в нос, выжигая слизистую и там. Доставщик пытается откашляться, а рядом носится Нуб. — Возьми, хотя бы попей, — Бедняга звучит обеспокоенно и протягивает парню колу. Эллиот немного приходит в себя и подарок принимает, трясущимися пальцами поддевает язычок банки, вливая в себя газировку в один присест. Становится легче. — Ты подавился? — На зрелище сбежались почти все свободные выжившие. Они окружили Эллиота в попытках помочь, но не знали, с чем. — Всё в порядке, — Парень продолжал попытки откашляться. — Я в порядке, просто... Я потом расска-       Эллиот не успел договорить, как Гость оттолкнул его в сторону. Парень не осознал, что произошло, но отчётливо увидел пылающий зелёным пламенем меч, пролетевший прямо там, где была его голова... Кажется, пора бежать.

***

— Я голодный, — Эллиот пытался не плакать. Выжившие собрались все вместе, чтобы обсудить случившееся, и теперь парень в центре внимания. — Очень... Но я не могу, просто не могу есть свою пиццу. Она мне комом в горле...       Обречённые начали усердно перешептываться, советоваться, думать. Тишину прервал Шедлетский: — Мне на раунд выдаётся курица, я могу отдавать тебе её. Всё равно ты лечишь меня столько же, сколько и других... — Спасибо, Шед... Я буду в долгу... — А я, — Перебила Эллиота Нуб. — Я могу дать тебе свой бургер! Он не очень вкусный, но, он, мм, питательный... Я думаю!       Выжившие снова засуетились. Эллиот почувствовал себя легче: такая поддержка от людей, которых он совсем не знал при жизни, радовала. Казалось, что вместе им всё по плечу...       Эллиот осознаёт себя вдали от остальных выживших и чувствует, что убийца где-то совсем рядом. Не смотря на это, парень находится на эмоциональном подъёме, игнорируя боль в желудке. Он бежит туда, где должно быть больше людей; на удивление, они стоят толпой, что-то активно обсуждая. Нуб плачет, прикрывая лицо руками, но хныканье слышно хорошо.       Парень встречается взглядом с Шедлетским — его лицо гораздо более обеспокоено, чем обычно: — Эллиот, прости, пожалуйста... — Доставщик не понимает, за что перед ним извиняются. — В этот раз... у меня нет курицы. Она просто не появилась, и у Нуба бургер тоже забрали.       Слова до Эллиота доходят с опозданием. Ему эта ситуация резко начинает казаться невероятно уморительной — и он в голос смеётся. Выживших такая реакция пугает; Шедлетский обнимает доставщика, гладит по спине, что-то успокаивающе шепчет про «Мы что-то придумаем» и «Ничего страшного, всё будет хорошо». Нуб, чуть успокоившись, отдаёт Эллиоту всю свою колу. — Это немногое, но в ней же... Хоть какие-то калории есть, наверное. Может, хоть чуть легче станет... Да и убежать поможет, если что!       Разом все начинают чувствовать, как их сердце бешено бьётся, отстукивая ритм паники — выжившие суетятся. К замку подходит Кулкид, и кирпич летит в толпу — бедолаги разбегаются от него, но Шед всё равно получает по голове. Демоняга уже забирается наверх, бьёт кулаком в отчаянной попытке задеть хоть кого-то, но мимо; он разгоняется с мечом в руках, и его лезвие пылает адским огнём. Кулкид таки задевает Седьмого, но Эллиот кидает тому пиццу. Огонь это не потушит, но хоть чуть вылечит тело...       Демон переключается на доставщика. Тот ослаблен, бежать совсем не может — убийца этим пользуется, за несколько ударов оглушая парня и, наконец, поднимая его за горло над землёй. Эллиота охватывает пламя — он кричит, что есть сил, и очухивается в своей кровати, будто от кошмара. Трясёт головой, и кудри распадаются из хвоста, рассыпаясь на плечи, залезая на лицо, минуя козырёк. Резкая боль в животе напоминает о его главной проблеме. — Пиздец, — Тихо, под нос, будто боясь быть услышанным.       Эллиот пытается лечь назад в кровать, но не сдерживается и начинает рыдать навзрыд. В последний раз он позволял себе такое как только попал сюда, после первой своей смерти. Через время он всё таки отключается в некое подобие сна.       Будит его стук в дверь. Эллиот не встаёт, только прикрикивает «Входите», и голос у него хриплый — Элли, я принёс кое-что, — В проходе стоит Тутайм с деревянной миской в руках. Они подходит и садится на кровать к доставщику, мягко кладя руку тому на плечо. — В Культе нас учили травничеству и... Некоторые растения можно есть, — Тутайм протягивает Эллиоту миску, она наполнена листьями, стеблями, ягодами. Растения залиты небольшим количеством воды, видимо, в попытке сделать отвар. В миске торчит серебряная чайная ложка. Руки трясутся у обоих. — Я собрали несколько... Что нашли, в лесу. Это немногое, но попробуй.       Эллиот жадно заглатывает «суп», не жуя. На удивление, ничего не происходит — еда спокойно проходит в горло, желудок, даря такое забытое чувство. Следующую ложку доставщик уже смакует, тщательно перемалывая растения зубами — на вкус ничего выдающегося, но не мерзко; какие-то ягоды даже придают сладость. Эллиот с большим удовольствием доедает, и впервые за долгое время чувствует... Облегчение. — Тутайм, спасибо! Я в долгу.       После такого резкого приёма пищи подташнивает и болит живот, но это мелочь. Доставщик улыбается, и Тутайм гладит его по голове, плечам, успокаивая; шепчет что-то про Спаун, о том, что тот прошёл своё испытание и теперь станет легче. Эллиот почти не слушает, а лишь глупо улыбается, глядя в потолок.       Раунд прошёл успешно; некоторые серьёзно ранены, но никто не мёртв. Как только Тутайм оказывается в доме, они трепает Эллиота по волосам и просит подождать чуть, убегая в лес за травами. Живот доставщика неприятно ноет, но он не обращает на это внимание, присаживаясь у камина, подогнув ноги под себя. И ждёт возвращения Тутайма. Долго ждёт.       Догорают дрова и затекают ноги — но их всё нет. Эллиот поднимается и чуть ли не падает, но чудом удерживает равновесие. Он выходит на крыльцо и оглядывается: ему кажется, что не он смотрит в лес в поисках Тутайма, а сам лес смотрит на него в поисках... чего-то. Он обращает внимание на фигуру у причала. — Гость! — Голос Эллиота звучит надрывно, и бывший военный отвлекается от своего наблюдения за водой. — Ты не видел Ту? — Не-а. Они уходили в лес же. — Их нет уже... Очень долго, — Эллиот почти шепчет, чувствует себя обессиленным. Гость прислушивается, но всё равно подходит ближе, тихонько переспрашивая одним только «а?», заставляя доставщика повторяться. — Тутайм ушли вглубь и не вернулись. — Вернётся, куда денется, — Гость был спокоен. Его гораздо больше волновал поиск хоть какой-то другой еды; но рыбы в озере не было. Не удивительно. — Сам же знаешь, что в этом лесу хоть по прямой идти можно, и всё равно к хижинам вернуться.       Действительно, Эллиот знает. Сам проверял, как и все тут; убегал в лес после первой смерти, по прямой, не сворачивая. Ветки царапали лицо, руки, разрывали одежду и трепали волосы, но желание больше не быть частью этого кошмара в тот момент было сильнее. И всё равно, как и все — выходил к бревенчатым домикам и начинал всё сначала. Гонка, которую не выиграть — только бесконечно бежать в попытке оторваться хоть на метр. Тутайм не появляется в раунде.       Не появляется в хижине, не выходит из леса, не откликается на зов. Эллиот плачет: от голода, боли, страха, бессилия, но самое главное — от чувства вины. Даже пытаясь быть полезным настолько, насколько это возможно, одно его присутствие в команде проклинало других выживших, тянуло их на дно за собою. Шед без курицы, Нуб без бургера...

Тутайм.

      На его поиски уходит почти весь перерыв. Выжившие осматривают лес, ходят вокруг хижин, разжигают костры и факела. Эллиот опирается на Гостя — слишком слаб, чтобы идти один, но чувство вины и ответственности не дают просто смиренно ждать, и парень оглядывается вокруг, держа факел чуть впереди себя. Поиски безуспешны. Они выходят к хижинам — снова и снова, даже если идти вперёд напрямик. Тутайм бы вышел, если бы был в порядке. В этом лесу невозможно затеряться, только пропасть снова. Доставщик, в очередной раз видя деревянные домики, застывает на месте. Слёзы неумолимо текут по его щекам.       В истерике Эллиот ловит себя на мысли, что, может быть, Тутайма отпустили. Он вышел из лесу на светлую поляну и убежал в сторону восхода, набредя на какую-нибудь деревушку, где его откормили и отпоили, согрели и разрешили погладить коровок. Может, Тутайм даже вернётся с целооой группой спасателей совсем скоро, и их всех вытащат отсюда, завернут в одеяла, дадут по сухпаю или по чашке горячего, наваристого бульона; чуть более солёного, чем стоило бы, но такого вкусного. В сухпайке наверняка были бы хлебцы и каша с мясом в консерве, а запивать предлагалось бы странным соком из порошка; кислым, с повышенным содержанием витамина «D», настолько кислотно-жёлтым, что гляди, и он проплавит пластиковый стакан.       Два меча пронзают тело, и хруст сломанной грудной клетки отчётлив, как никогда. Эллиот не сопротивляется, позволяя помехам заполонить свой разум и взор; 1х4 подходит ближе, останавливается в полшаге от доставщика, и внимательно смотрит, ожидая... Хоть чего-нибудь. — Скучно. Меч сносит голову Эллиоту.       В своей кровати он мечется, кусает одеяло. Боль и голод невыносимы, он уже пытался погрызть ветки, углы стола; жевал плакаты с доски объявлений. Парень весь трясётся, некоторые мышцы сводит судорога. Визжит, стонет, плачет — абсолютно не обращает внимание на сочувствующую толпу, собравшуюся вокруг его хижины. Тутайм не вернулся. — Элли...       Шед без курицы, и это значит, что теперь, по вине Эллиота, он не сможет лечить себя самостоятельно. Позор. — Малой, пожалуйста,       Нуб без бургера — теперь он не сможет стать невидимым, всё из-за его искреннего желания помочь доставщику.       Следующий раунд. Эллиот даже не двигается с места появления — он сворачивается клубочком на земле, рыдает навзрыд, желая лишь прекращения этой пытки любой ценой. Кулкид, на удивление, его совсем игнорирует — лишь пробегает рядом, почти спотыкаясь. Выжившие, изначально пытавшиеся огородить и защитить Эллиота, разбегаются кто куда в попытках спасти свою шкуру. Доставщик почти не двигается, еле дышит, молча умоляя бога о чем-нибудь. О тарелке супа. О сыре. О китайской еде в картонной коробочке. Окружающий мир будто не существует для него — он не слышит и не слушает, не ощущает ничего, кроме

запаха жареного мяса.

      Тело 7н7 прямо перед ним: обугленное, уродливое, переломанное почти пополам, упавшее в неестественной позе. Собственный сын сделал это с отцом, какая жалость? Или это... Один из клонов?       Это клон. Это точно клон! Вот 7н7 ходит там, где-то на горизонте, за белой стеной виднеется его аппетитная шапка-бургер, которую он последнее время не носил, чтобы не делать Эллиоту ещё хуже. 7н7 в порядке, он в полном порядке; это лишь иллюзия, и если доставщик себе позволит — а не позволить он себе это не может — он послужит обедом.       Эллиот подползает к телу на четвереньках. Жмурит глаза, наслаждаясь запахом жаренного мяса. Этот аромат затмевает разум, заставляет слюну не просто выделяться, а стекать изо рта по подбородку, крупными каплями падая на землю. Впивается куда-то в руку пастью, жадно, по звериному, и парень уверен ни в чём, но лишь в одном — это самое вкусное, что он ел за жизнь. Обугленная человечина, сырая внутри, с приплавленной тканью куртки. Такая аппетитная, и Эллиоту хочется ещё — он хватает чужую руку, вгрызаясь каждый раз с большей жадностью, измазываясь в саже и крови.       Доставщик не замечал ничего вокруг. Хрустели хрящи на зубах — тугие, резиновые. Они ломались во рту с почти оглушающим звуком. Жилы было почти невозможно прожевать, но парень не хочет даже их выплёвывать, от того прикладывает огромные усилия, чтобы их оторвать, и глотает почти целиком. Привычный запах жаренного мяса вставал в контраст со вкусом крови на языке — не дотягивает даже до прожарки «рэер», но и Эллиот не требует в своём состоянии кулинарных изысков, наслаждаясь даже склизким жиром и игнорируя обугленные куски одежды так же, как игнорирует обожжённый рот и горечь золы.       Гость стоял рядом, в шоке, но мешать не смел — он видел подобное там... Раз. Оставшиеся к тому моменту в живых игроки быстро прибежали на звуки, но никто из них, по итогу, не смел проронить и слова — просто смотрели, пялились; с отвращением, чисто физиологическим, но пониманием. Нуб тихо заплакала, прижалась к Шеду — он обнял её, прижимая к себе, закрывая ей обзор на эту картину.       Тело клона всё не пропадало и не пропадало. Взамен боли от голода наступила другая — боль от слишком резкого поедания пищи; сердце колотилось бешено, голова кружилась, всё тело парадоксально ощущалось ещё более слабым. Тошнило... Не так, как тогда, в попытку съесть собственную пиццу. По-другому, теперь Эллиот почти спокойно терпел эти порывы. Не так важно, что он конкретно ест — важно то, что он может это есть. Тело схватывало судорогами, но доставщик не обращал внимание на это — его интересовал только свежий, горячий труп перед его носом.       Кулкид обратил на это внимание. Он не понимал, что Эллиот делал с его спящим папой — но, в любом случае, решил его отогнать; чтобы не мешал отдыхать 7н7! Демонёнок влетел в доставщика с разбегу, отталкивая того, заставляя отлететь в стену позади, выбивая этим кислород из лёгких. Эллиот не сопротивлялся, даже не попытался увернуться от кирпича, летящего в его голову; просто принял свою судьбу, глупо улыбаясь. Всё произошло... быстро. Быстрее, чем то, на что мог бы среагировать Гость или Шед.       Эллиот в своей кровати. Его тошнит; кружится голова, сердце выдаёт все сто двадцать. Лицо, ноги, пальцы — всё ужасно, отвратительно отекло. Слишком слабый, чтобы встать... Да и голова кружится. Во рту мерзотнейший привкус, из него воняет сладко-гнилостно, и вся кожа гораздо более серая, чем «здоровая». Хочется пить; выпить всё озеро рядом с хижинами, даже не кипятя. Но... Голода больше нет. Наконец-то.