© Hyunjin

Хёнджин всегда возвращается домой свежим, цветущим, пахнущим дорогими духами. Одетый по последней моде Капитолия, накрашенный, весь обвешанный пакетами с подарками, он улыбается ярко, провоцирующе, здоровается с соседями криками с улицы. Он привозит Ёнбоку безделушки и сладости, а Чанбину — уличную еду. Ехать до Первого дистрикта совсем близко, иногда она даже не успевает остыть. Его всегда слышно ещё от ворот, и Чан спешит к окну, чтобы пронаблюдать это триумфальное шествие. Объятия родителей, хлопки друзей по плечу, — парад лицемерия всегда вызывает в нём глухое раздражение. Но, когда Хёнджин добирается до входной двери, Чан тоже расплывается в улыбке. — Какие новости? — спрашивает он, и Хёнджин рассказывает в каких снимался рекламах, с кем встречался, делится последними сплетнями, не забывая хвастаться обновками. Ритуал отработан годами, никто не выходит из отведённой ему роли. Чан привык настолько, что в очередной день возвращения Хёнджина хлопок входной двери, раздавшийся в тишине, заставляет его рывком подняться на ноги, схватив светильник, как оружие. Замерев, он ждёт, прокручивая в голове варианты развития событий — хотя кто мог ворваться в дом? Но других звуков нет, никто не обшаривает комнаты, не поднимается на второй этаж, не окликает его по имени. Чан бесшумно ставит светильник на место и крадётся к лестнице. В вечернем сумраке сверху плохо видно гостиную, но одинокая фигура, сжавшаяся в комок на диване, заставляет его расслабленно выдохнуть. Всего на секунду — и напряжение тут же вгрызается в мышцы вновь. — Хёнджин? — зовёт Чан, но тот даже не поворачивает головы, не вздрагивает. Как будто вообще не слышит. Чан быстро спускается и встаёт на колени рядом, пытается вглядеться в лицо, но Хёнджин сидит, уткнувшись носом в колени и обхватив руками голову. Неподвижный, как статуя, он выглядит, пахнет, даже одет — как всегда. Но всё иначе, и Чан понятия не имеет, что ему делать. В памяти вспыхивают картины из прошлого, когда после своих Игр Хёнджин жался к нему, бессмысленным взглядом уставившись в пустоту. — Я убил их, — шептал он, словно не веря сам себе. — Я учился этому всю жизнь. И я их убил. Тогда у Чана тоже не было слов утешения. Но Хёнджин искал контакта: забирался на колени, утыкался лицом в плечо, тянулся обнять. Первые сутки он от Чана просто не отходил — и этого было достаточно. Рядом с Чаном он дышал ровнее, переставал трястись; словно заново находил себя. Или собирал по частям. Сейчас Хёнджин не оживает, стоит оказаться поблизости, не лезет под руки. Даже не смотрит. Чан остаётся сидеть на полу, не рискуя его касаться. Они молчат. Время тянется, или замирает, или выплёвывает их куда-то вовне. Чан не чувствует ни затекших ног, ни холода, не ощущает боли в спине. Слабый свет уличного фонаря окружает Хёнджина тёплым ореолом, но сам Хёнджин выглядит сделанным изо льда — кажется, он может растаять. Сломаться, если задеть. Чан старается даже дышать осторожнее. Проходит много, бесконечно много пустых — полых — минут, прежде чем Чан наконец понимает, что за чувство гнездится внутри. Годами он не чувствовал такого неизбывного, пронизывающее всё существо ужаса. Может быть — не чувствовал никогда. На арене он был наполнен скорее азартом, чем страхом. Даже чужие смерти воспринимались притуплённо, будто не настоящие. Другие подростки были препятствиями на пути, Чан не воспринимал их живыми людьми, и старается не воспринимать до сих пор. Но Хёнджин — живой, дышащий, ставший за эти годы ближе, чем брат, чем родная мать — одновременно здесь и где-то так далеко, что не дотянуться. Чан ненавидит быть бессильным ему помочь. Впрочем, разве бывало иначе? Сколько бы они оба ни делали вид, что всё в порядке, они никогда не сходили с этой точки. Мокрый вздох вырывается изо рта Хёнджина, когда он наконец опускает руки и Чан всматривается в его бесстрастное бледное лицо. Такое же красивое, как и всегда. Его красоту Чан иногда тоже ненавидит. — Лучше не смотри следующее видео, — медленно, спокойно произносит Хёнджин, всё ещё не глядя на Чана. И больше за вечер не говорит ничего.

®

Впервые, кажется, за всю жизнь Хёнджин встаёт раньше него. Когда Чан просыпается, ранним утром, без будильника, как всегда — одной секундой, кровать пуста. Если бы Чан, как обычно, как каждую ночь, обнимал бы Хёнджина, то, конечно, не смог бы не заметить пропажи. Если бы он выспался, то услышал бы даже самые тихие шаги. Но вместо этого он полночи вслушивался в прерывистое дыхание, лёжа на другой половине кровати. Знал, что Хёнджин не спит, также как и Хёнджин знал, что не спит Чан. По-прежнему не смел протянуть руку. Каждый раз, возвращаясь домой, Хёнджин набрасывался на него как подросток в самый разгар пубертата, трахался с таким остервенением, будто пытался переписать воспоминания о поездке, заменить каждое касание, каждый вздох. Каждое слово. Чан говорил то, о чём Хёнджин просил, почти не осознавая смысла. Значения оскорблений стёрлись, обтесались со временем до гладкой гальки, неспособной ранить. Не Хёнджина — его самого. Хёнджин, должно быть, хотел, чтобы было больно. Этим утром Хёнджин готовит завтрак. Хотя не умеет и не любит готовить, и всегда говорил, что выиграл все эти деньги не для того, чтобы стоять у плиты. Чан садится за стойку рядом и следит за его аккуратными, экономными движениями, и всё, чего он хочет — перестать находить различия. — Обсудим? Хёнджин дёргает плечом, не отвлекаясь от нарезания овощей. — А ты что услышать-то хочешь? — спрашивает он в ответ, ироничным, утомлённым тоном. — Был дерьмовый день, Чан. Дерьмовый мир, дерьмовая жизнь, дерьмовая работа. Тебе как будто так сильно нравится нянчиться с малышнёй. Нравится — неверное слово. Не чувствовать себя бесполезной тратой кислорода, ресурсов и чужого времени — побочный эффект от сверхурочных, проведённых в зале, тренируя других убивать. В первый год Чан смотрел трансляцию Игры своих воспитанников, испытывая мрачное удовлетворение от результатов вложенных усилий. Он почти гордился. Ими и собой — хотя их ремеслом была охота на тощих, недокормленных детей, которым просто выпал несчастливый билет. Чан смотрел, пока Сумин не разнесло взрывом на куски. Её узкое, вечно строгое лицо застыло в выражении крайнего удивления. Случайная жертва заскучавших зрителей, яркая вспышка вечернего эфира. Оторванную голову показывали крупным планом, казалось, она смотрит Чану прямо в глаза — ничего не спрашивая, не обвиняя. Сумин была благодарным учеником, она никогда не считала маниакальную увлённость Чана чем-то самим собой разумеющимся. Воспоминания о тысячах её поклонов и коротких «спасибо, учитель» прервались выстрелом пушки. Чан слышал его столько раз, с раннего детства — и впервые настолько чётко осознал, что так звучит невосполнимая потеря. Может быть, он должен был проводить каждого до финала, каким бы он ни был. Анализировать свои и чужие ошибки, становиться лучше. Может быть, его моральный долг состоял в том, чтобы не бросать их одних. Но Чан закрывал глаза и видел поджатые узкие губы Сумин, которая стискивала в руке кинжал, пытаясь снова и снова, до глубокой ночи, истекая потом и злыми слезами. Она не ошиблась в тот день. Она сделала всё, что могла. Никто не смог бы сделать больше. — Вкусно пахнет, — невпопад произносит Чан, подпирая подбородок рукой. Напряженные плечи Хёнджина расслабляются, и он наконец оборачивается, самодовольно ухмыляясь. Так похоже на самого себя. Чан нежно улыбается, не вслушиваясь в полу-ироничную шутку о том, насколько Хёнджин исключительный и как хорош во всём, за что ни возьмётся. Как собака, ловит знакомые интонации. — Ешь и иди уже. — Хёнджин ставит перед Чаном тарелку с слегка разваливающимся нарезанным кимпбабом. — Давай, до вечера. И уходит наверх.

®

Нарушение собственного распорядка царапает ещё глубже, зудит, как заноза, но Чан впервые за всю неделю — и, возможно, за всё вовремя работы — уходит вовремя. Заходит за любимой выпечкой Хёнджина, замирает на мосту, глядя на реку. Монументальное спокойствие природы омывает его слабое, издёргавшееся нутро. Крошечным зверькам незачем любоваться красотой — они заняты лишь мыслями о том, как бы выжить, но Чан может остаться на месте хоть на весь вечер, пока продрогшее на осеннем ветру тело не заставит его вернуться домой. Помпезный, по капитолийской моде, особняк за столько лет стало немного проще назвать этим словом. Как и самовлюблённую, капризную снисходительную суку, вернувшуюся в родной дистрикт после Игр — Хёнджином. Чан уже почти не помнит неловкого, стеснительного подростка, которому пришлось учиться продавать свою сексуальность, чтобы привлечь спонсоров. Как и старый пыльный таунхаус, пропахший бабушкиными вещами и пылью. Он почти не скучает. Нужно уметь быть благодарным за то, что имеешь. Бросив последний взгляд на гладь воды, Чан возвращается в деревню Победителей. Играющие в салочки дети, пожилая пара, прогуливающаяся вдоль главной улицы — мирная картина кажется вырванной из рекламы пансионата. В гостиной темно, тяжелые бархатные гардины не пускают в дом закатный свет. Чан на секунду замирает в проходе, привычно сканируя помещение, и останавливает взгляд на диване: Хёнджин сидит в обнимку с Ёнбоком, но они отрываются друг от друга, едва заслышав шум, Ёнбок отпрыгивает чуть не на подлокотник. — Привет, Чан! — высоким для себя голосом восклицает он. Звучит всё ещё удивительно низко. — Не знал, что Хёнджин приехал. Решил зайти и… Ты сегодня рано! Сам Хёнджин не выглядит ни смущенным, ни удивлённым. Поправляет кардиган, быстрым движением проводит ладонью по лицу. — Круассан? — предлагает Чан, кидая Хёнджину пакет. Тот ловит отточенным резким движением тренированного убийцы. Не проститутки. — Спасибо, я пойду, наверное. Был рад повидаться. Хёнджин… Ёнбок замолкает, пытается подобрать слова, но в итоге только снова лезет обняться и уходит так быстро, словно скрывается с места преступления, мимолётно сжав Чану плечо. Бросает пронзительный, будто бы умоляющий взгляд. За ним захлопывается дверь, Хёнджин спускает одну ногу на пол. — Пока не пришёл Ёнбок, я собирался на пленэр. Раз уж ты своим мрачным видом его спугнул, схожу всё-таки проветрюсь. На кофейном столике действительно лежат этюдник и огромный пенал, дорогие, ручной работы — подарки от огромных фанатов его таланта. Хёнджин редко рисует пейзажи и не любит выходить на улицу в одиночку, но за столько лет Чан лучше всех выучил: если он всё же хочет побыть наедине с собой, не нужно мешать. Хёнджин может сиять ярче всех на любой вечеринке, очаровать каждого гостя званного ужина, а потом будет двое суток лежать в кровати, ни разу не подав голос. Что делать одному в пустом доме целый вечер Чан представляет плохо. Ещё можно вернуться в академию: Джиён и Хаджун, будущие трибуты этого года, не могли никуда уйти. Каждая минута, проведённая с ними — вклад в шансы на выживание одного. Как можно сказать: «Я устал», когда цена твоей слабости так высока? Чан ложится на диван, ещё хранящий тепло чужих тел. Закрывает глаза. И засыпает ни о чём не думая, не прокручивая часами то, что случилось — и что могло случиться. И что случится обязательно. Засыпает, в конце концов, днём. Впервые лет с пяти.

®

В одной из многочисленных ни для чего ненужных комнат стоит стеллаж с дисками. Каждая коробка — лимитированного издания, несколько десятков таких же, с автографом звезды, разосланы самым преданным поклонникам. Они за них даже не платят. Мерч входит в стоимость часов, которые Хёнджин проводит в их компании, делает то, что они хотят, говорит то, что ему скажут. На вечерах встреч трибутов Чан лично видел, как лощёные богатеи, заливаясь слюной, подходили перекинуться с ним парой слов. Склониться к уху так близко, чтобы коснуться сальными губами кожи. Открыто положить руку на бедро, прижать за талию, покровительственно обхватить ладонью за загривок. Хёнджин всегда улыбался им так, будто только и делал, что ждал встречи. Жмурился, стрелял взглядом, мурлыкал как котёнок. Поверить в то, что для него любой из этих людей — самый особенный на свете, было легче лёгкого даже наблюдая со стороны за общением с каждым. Рекорд донатов Хёнджина на Играх так никто и не побил, и сейчас никто больше не приносит распорядителям столько прибыли. Дойная корова индустрии, самая невероятная удача многих лет. Тех баснословных денег хватило на противоядие в самом финале шоу; у Хёнджина даже не осталось шрама на плече, куда пришёлся удар отравленного клинка. Он бы погиб, не заплати все эти похотливые животные за возможность позже пихать ему в горло хуи. Или, может быть, противоядие отправили бы и так — оценив невероятный потенциал. Как глупо было бы потерять его в начале пути. Чан перебирает богатую коллекцию, не всматриваясь в обложки. Хёнджин отлично получается на фотографиях, каждая из них — шедевр, которому место в музее. Если бы только в музеях выставляли настолько откровенную похабщину. Впрочем, может и выставляют — Чан никогда в них не был. Может, где-то в Капитолии есть целая экспозиция портретов Хёнджина, сосущего всё подряд. Чан никогда не пересматривал ролики. Их крутят по платному каналу, доступному, вообще-то, только для жителей столицы, но привилегии Первого дистрикта и его чемпионов распространяются действительно далеко. Через несколько дней после каждого возвращения Хёнджина они с Чаном собираются в гостиной, берут вино и сыр, заворачиваются в плед и проводят час в компании очередного проекта господина Пака. Чану на его месте, наверное, было бы мучительно стыдно. Он бы предпочёл сохранить такое унижение в глубине себя, ни за что не поделился бы с самым близким. Попытка держать лицо, когда все вокруг знают, что ты делаешь, убога по своей задумке, кого он собирался бы обмануть? Хёнджин понимает это лучше, и сам придумал вечера кино. — Ха, смотри, этот тип похож на того актёра из… Ну, эта дурацкая мелодрама про полицейских, помнишь? — рассказывал он, закинув ноги на бёдра Чана. — Как увидел его, сразу вспомнил, как ты разнылся, когда мы её смотрели. Чан не «разнывался», но в такие моменты он не спорит. Хёнджин и на экране, и в жизни кажется совершенно расслабленным; в первый год у него едва ли получалось скрывать нервозность. Он бросал на Чана тревожные взгляды, а на видео — испуганно распахивал глаза, когда ему вставляли, и пытался отвернуться от камер. Но его заставляли держать голову ровно, и Чан тоже учился не отводить взгляд. Теперь они оба профессионалы. Шутят, пока Хёнджина ебут как резиновую куклу, обсуждают меню на следующую неделю, чтобы выдать Джисону распоряжения. Комментируют других актёров и даже самого Хёнджина. Кто-то с грустной рожей дрочит на фоне, потому что до него никак не дойдёт очередь, Хёнджин оступился и чуть не упал, пока слезал с чьих-то рук, один актер случайно попал спермой в глаз другому, хотя должен был кончать, конечно, на Хёнджина — и Хёнджин хохотал даже в студии: на финальном монтаже видно, как он пытается сдержать свой дурацкий, совсем не подходящий порнозвезде смех. Чан добирается до самого старого диска. Обнажённый, прикрытый только логотипами производителей, Хёнджин лежит в призывной позе. Он немного зажат, немного неловок. Прикусывает пухлую блестящую губу, но в глазах нет той томности, на которую теперь дрочит половина Капитолия. Он подросток. И он напуган. Возбуждало ли их сочетание невинности и разврата? Чувствуют ли все эти люди удовлетворение от того, что уничтожили, с мясом вырвали всё стеснение? За несколько месяцев до этого видео Чан впервые его поцеловал. Единственное «первое», что им досталось. Первый раз Хёнджина купили за огромную сумму, и Чан не может простить себе, что сам не решился до Игры. Он тогда думал: обещание — сродни оберегу, пока они связаны, Хёнджин не может не вернуться. Но единственное, чего он добился — лишил Хёнджина возможности в первый раз заняться сексом по любви или хотя бы согласию. Ошибка. Одна из множества.

®

Возвращается Хёнджин далеко за полночь. Говорит, что зашёл к родителям и теперь хочет спать. Отмахивается от просьбы показать этюды, даже не отвечает: «Потом». Уже лёжа в кровати, в тишине, нарушаемой только лаем соседской собаки, Чан впервые за неделю чувствует осторожное, лёгкое прикосновение к руке. Хёнджин кладёт ладонь поверх его, переплетает пальцы. У него очень нежная кожа, совсем без мозолей — его уходовыми средствами можно наполнить бассейн на заднем дворе и даже ещё останется. За них платить не приходится уже Хёнджину, спасибо нескольким рекламным контрактам. Единственная работа, о которой он рассказывает с удовольствием. В другом, лучшем и справедливом мире, она могла бы быть в принципе — единственной. Бережно сжав его руку, Чан запрещает себе представлять, как могла бы сложиться их жизнь без Игр. Если бы родители не принесли в жертву во имя подъёма по социальной лестнице собственных детей. К моменту, когда Чана отправили в академию, у него уже была сестра, и пускай он всё ещё не понимает, как можно на такое решиться, у его семьи хотя бы был запасной вариант. Ребёнок, в котором можно найти утешение после смерти первенца — если тот не постарается достаточно. Может быть, погибни Чан на арене, они бы даже не сильно расстроились. Неудачники не нужны в семье Бан. Но в своей семье Хёнджин один. Его родители плакали, глядя как он корчится от боли на арене от ран. Затаивали дыхание, когда он скрывался за деревом от преследователей. И радовались каждому успеху — найденной воде, полученном от спонсоров перекусе, убийству. Радуются и сейчас: новым картинам, новым контрактам. Чан никогда не спрашивал ни у Хёнджина, ни у них — новые спонсоры тоже считаются за успех? За дом, в котором Хваны живут, за деньги, которые они тратят, их сын расплачивается каждый день. — Хёнджин, — начинает Чан, — я… — Тише. — Хёнджин мотает головой. — Давай просто полежим. И Чан лежит. Безысходная нежность, не найдя выход, разъедает его изнутри.

®

Дни сливаются в одну мутную, вязкую массу. Чан с трудом пробирается сквозь их студенистое тело, он задыхается. Хёнджин редко выходит из своей мастерской, не хочет разговаривать. Почти не ест. Чан заказывает его любимые блюда, готовит сам, едва шевеля руками после изматывающей индивидуальной тренировки Хаджуна. Еда остаётся стынуть в столовой, Хёнджин не спускается даже посмотреть. Жители дальних дистриктов убили бы за такой пир. И убивают — буквально. Хочется схватить Хёнджина, усадить за стол и заставить хотя бы позавтракать. Припереть к стене и силой вырвать нормальный диалог. Но Чан не может так с ним поступать — уподобляться всем, кто считает, что может им распоряжаться. Даже если Чан единственный, кто сделал бы это не для своей выгоды, лишь из заботы. Хёнджин говорил, что только с Чаном чувствует себя человеком. Люди могут спать до полудня, лениться мыть голову, сутками смотреть дурацкие шоу, вести себя как уёбки. Могут действовать себе во вред. Чану остаётся только ждать. Он возвращается домой пораньше, нервно отмечая в календаре дни до новой Жатвы, занимается делами, до которых давно не доходили руки. Они могут позволить себе всё, что угодно: нанять дворецкого, садовника и ещё целую толпу прислуги, но Чан предпочитает не перепоручать то, что может сделать сам, другим. Просто отремонтирует текущий кран чуть позже, повесит полку после пятого напоминания самому себе. Он шлифует заготовки для рам, которые давно обещал сделать, когда Хёнджин выглядывает из-за двери. Спокойный, собранный, он спрашивает: «Пойдём?», и Чан бросает взгляд на часы. Вечер кино всё же состоится, хотя Хёнджин не взял с собой ни вина, ни закусок. Он кивает в ответ на: «Ты уверен?» и молча идёт в гостиную. Чан, сняв маску и рабочий комбинезон, тащится следом. Мертвенная бледность, сгорбленная спина, словно неживой голос. Хёнджин, только вернувшийся из Капитолия, не был бы рад тому, что они делают. Но Чан садится рядом с тем Хёнджином, который передумал, и включает телевизор. Чан не раз ловил себя на мысли, что после кинематографичного насилия, хотя он и нечасто смотрит кино, насилие настоящее выглядит совсем не страшным. Удар, способный оставить человека инвалидом, должен быть эффективным, а не эффектным. Даже Игры монтируют так, чтобы добавить больше драйва, накладывают музыку, комментаторы стараются поддерживать накал. Если отвлечься, не позволять мыслям сосредоточиться на экране, можно спокойно сидеть рядом с человеком, которого несколько дней назад таскали за волосы, били по лицу и швыряли на пол, даже не дав подставить руки. Реальный Хёнджин не вздрагивает, когда в Хёнджина из недавнего прошлого засовывают предметы, слишком большие для того, чтобы на это было комфортно хотя бы смотреть. — Они сказали, просмотры проседают, — говорит Хёнджин, когда показывают его лицо крупным планом. Там он улыбается. Его взгляд совершенно пустой. И ни разу в жизни, за все годы тренировок, отчаяния и потерь, Чан не видел, чтобы он плакал. Даже не представлял, на что это может быть похоже. Просто — не представлял. Слёзы тоже выглядят искусственно. Они просто текут из глаз: Хёнджин не всхлипывает, не сводит брови, не морщится. Как будто всё происходит не с ним. — Сказали, нужно что-то новое. Нужно удивлять зрителя. Камера отдаляется, и слёз больше не видно. Крупные мужчины, высокие, накаченные, запихивают в него сразу три — тоже крупных — члена. Поза выглядит неудобной, нелепой. Всем участникам явно непросто, вряд ли приятно хоть одному из них. Слово «неестественно» давно потеряло своё значение, истлело. Хёнджин, не отводящий взгляд от экрана, кажется скучающим. Наверное, он тоже не позволяет себе много об этом думать. — Хорошо, что я был объёбан. — комментирует он. — Почти ничего не помню. Чан не знает, как поддержать разговор. Не может больше смотреть. Он поворачивается к Хёнджину всем телом; только на периферии взгляда сменяются картинки, не складывающиеся в осмысленные образы. Не сразу Хёнджин отрывается от телевизора, но всё же тоже опирается плечом о спинку дивана, склоняется к нему виском, будто устал сидеть прямо. — Не впечатляйся. Я правда плохо помню. И капитолийская медицина творит чудеса, — невесело ухмыляется он, избегая смотреть Чану в глаза. — Ничего не болит. Это как будто даже не я. — Мне жаль. Бессмысленная, жалкая фраза. Хёнджин даже не обращает на неё внимание. — Но это даже хорошо. Теперь ты видишь… Однажды, и судя по всему этот день уже не так далёк, я перестану приносить достаточно денег. Тогда кто-нибудь раскошелится в последний раз — и действительно сможет сделать со мной всё, что угодно. Чан. Я не хочу. Не только порно, слова тоже теряют смысл. Чан не понимает. Пытается нащупать нить, идёт за ней по коридору лабиринта, но встречает на конце обрыв — пустоту. — Я знаю, ты не такой человек. На моём месте ты бы боролся до конца — как борешься на своём. Ты не поймёшь… Но я не прошу тебя понимать. Только принять. Всю жизнь я был чьим-то имуществом. Они всё забрали, присвоили себе. Даже мои картины. Но это я могу выбрать сам. Пустота ширится, вытесняя тревогу, не оставляющую Чана ни на миг, напряжение, сковывающее тело до кончиков пальцев, даже парализующую боль осознания. Чан не мог уберечь своих учеников. Хёнджина он не уберегал каждый день. Всё время, что они закрывали глаза на то, что не могли изменить, смеялись над самым пугающим. Делали вид, что их ничто не трогает, не может задеть. Правда всегда была на поверхности, не прикрытая даже для вида. Хёнджин не справлялся. Чан не справлялся тем более. — Ты думал… — начинает Чан и не узнаёт свой голос. Хёнджин хмурится, готовый защищаться. — Ты думал, как именно это сделать? Болезненные стоны и грязные комментарии на фоне. Неподвижная тишина за окном, будто вымерла вся деревня. Хёнджин недоверчиво, изумлённо смотрит на Чана и вдруг слабо улыбается, поджав губы. В его взгляде никогда не было столько любви.

®

Пейзаж озера на закате такой безмятежный. Пастельные тона, нежные мазки кисти. Чан слабо разбирается в искусстве, но знает, что Хёнджин нечасто пишет маслом. Он благодарен, что эта работа — исключение; проводит по полотну кончиками пальцев, ощущая неровность поверхности. Маленькое напоминание о Хёнджине, его увлечённой страсти и сосредоточенности. Свидетельство тех сторон личности, которые мало интересуют толпу. — Очень красиво, — тихо говорит Чан, сдержав в голосе дрожь. Он не плачет, но глаза печёт: больно смотреть на знакомое место. Их лучшее лето последнего года, пока Игры не перемололи одного за другим. У воды, омытый последними лучами солнца, согретый улыбкой Хёнджина Чан забывал, что может вот-вот умереть. Или думал: «Зато у меня было всё это». Обычно Хёнджин рисует цветы; после интервью, на котором его спросили почему, Чан не хочет смотреть на эти работы. Ментор не мог согласовать такой ответ, Хёнджину наверняка потом прилетело. — Они прекрасны, когда цветут, но почему-то смотреть на них грустно… Цветы как будто просят, чтобы их увидели. Говорят: посмотри на нас, мы красивые… Выглядит жалко. Отвратительно видеть автопортрет в каждом натюрморте. Но в этом пейзаже тоже Хёнджин, и Чан, и всё, что они с боем вырвали у беспощадной системы. — Я никогда для тебя не рисовал, — подаёт голос Хёнджин из-за спины. — Решил, надо исправить. Чан разворачивается и прижимает его к себе, утыкается носом в шею и медленно, размеренно дышит. Хёнджин пахнет не духами — только самим собой. На каких из тысяч его тряпок, занимающих двухэтажную гардеробную, останется этот запах? Как надолго? Хёнджин медленно гладит Чана по спине, бережно, утешительно. Это выше его сил. Он так не сможет. Но именно здесь, в его руках, Чан принимает единственное правильное решение. Хёнджин о нём не просил. Но он и не должен.

©

Тусклый свет ночника, гора мягких подушек. Хёнджин сидит на кровати в домашней одежде, укрытый пледом: вид настолько обыденный, словно он собрался почитать перед сном. Бутылка воды на тумбочке, упаковка снотворного. Все детали находятся на местах, где и были, только значат что-то другое. Хёнджин пытался спорить. Говорил, что может уйти куда угодно: на озеро, в лес. К родителям — вот утром будет сюрприз. Чан не согласился. Хёнджин домосед. Дом — то самое место. Он не должен умирать в одиночестве. Не чувствуя тела, Чан опускается рядом, тянет Хёнджина к себе на колени. Привычный вес, щекочущее шею мягкие волосы. Впервые отросшие ниже каре; Хёнджин говорил, ему нравится такая длина. Чану нравились нежные завитки, падающие на щёку. — Ёнбоки сказал, ты скорее разгромишь весь Капитолий, чем согласишься, — произносит Хёнджин, открывая крышку. — Поднимешь восстание. Перестреляешь всех, кто меня касался. Смешной, да? Видно, что в семье Ли не ему посчастливилось стать Победителем. Но мне нравится, как он от нас отличается. Не счесть, сколько раз Чан представлял себе революцию. Даже пытался осторожно обсуждать свои идеи, когда был моложе, но быстро понял, что Первому дистрикту никогда не стать её очагом. — Если бы мы родились где-то подальше… — произносит он, глядя на то, как Хёнджин глотает пригоршни таблеток одну за другой, запивает, жмурится, глотает снова. Не может оторвать взгляд. Теперь, когда мгновения, пока он ещё может смотреть, утекают как вода в слив, он жалеет о каждой секунде, когда смотрел куда-то ещё — не на Хёнджина. — Голодные оборванцы из двенадцатого, — согласно хмыкает Хёнджин. — Грязные, немытые, с отобранными у миротворцев винтовками. Что было бы за зрелище… — Тебе бы пошла солдатская стрижка. Как и после окончания Игр — Чан чувствует себя онемевшим. Пальцы сводит судорогой: Хёнджину, которого он придерживает за плечи, должно быть больно, но он не вздрагивает, не говорит. — А тебе — военная форма. Пожалуйста, прости меня. — Тебе не за что извиняться. Он рассказывает о перестрелках, тайных вылазках, партизанской войне. Взмахивает рукой, описывая эпичный взрыв планолёта — жест выходит заторможенным, вялым. Язык начинает заплетаться, прорезается былая трогательная шепелявость. — И ты — стреляешь президенту Сноу в голову на фоне пожара. Я так это всё ненавижу. Даже не сами поездки. Я даже здесь не могу от них сбежать, повсюду вижу их мерзкие смеющиеся рожи. Эти животные… в объятиях Ёнбока, в хлопках Чанбина по плечу, в шутках Джисона… Даже в тебе. Но знаешь. Если бы я не попал в академию… То, наверное, никогда бы тебя не встретил. Слова становятся совсем неразборчивыми, и Чан прижимается губами к его волосам. Слушает затихающее дыхание. Хёнджин засыпает так крепко, что сдерживаться больше нет смысла, но плакать не выходит. Чан баюкает его, укачивает как ребёнка. Размеренно, долго. Пока не остаётся один на один с осознанием. Теперь это просто тело. Самого красивого человека Панема. Известнейшей шлюхи современности. Любви всей его жизни. Победителя шестьдесят шестых Голодных Игр.