Только ты

Любовь — это когда твоя душа находит своё отражение в чужих глазах.

— Карл Юнг Юнги стоял у подъезда, как обычно, с вечным выражением “отъебитесь все”, — и даже бетон под его ногами, казалось, был раздражён его настроением. На часах было что-то нелепое для жизни, слишком рано, чтобы терпеть людей, особенно — этого человека. Он сжал ремешок рюкзака так, что костяшки побелели, и в который раз мысленно выругался:— За что мне, блядь, это каждое утро? Потому что, как по расписанию, из полумрака подъезда уже выныривал он. Чонгук. Вечно этот придурок появляется тогда, когда меньше всего хочется кого-то видеть, особенно — кого-то настолько живого, громкого, тёплого. Чонгук ухмылялся своей фирменной, до отвращения солнечной улыбкой, руки по-хулигански в карманах спортивных штанов. На нём опять что-то чёрное, простое, небрежное, — будто только что вылез из спортзала или с ринга. И в глазах, сука, это вечное “я тебя ждал”. — Доброе утро, Юнги-хён, — голос бархатный, как будто он реально рад тебя видеть. Словно в его жизни нет ничего важнее этой минуты, здесь и сейчас, — а ты сам в этот момент мечтаешь просто испариться. Юнги даже не посмотрел в его сторону. Бросил рюкзак на плечо, плотнее натянул капюшон и молча пошёл к остановке, всем своим видом давая понять: “Сегодня я сдохну, но с тобой разговаривать не буду”. Чонгук, естественно, не отставал. Он всегда был такой — липучка, зараза, вечно прицепится и идёт рядом, будто врос в твой ритм, как чужой пульс под кожей. А Юнги… Юнги внутренне кипел. — Ну сколько можно? — хотелось закричать, но вместо этого он только сильнее стиснул зубы. Каждое утро начиналось одинаково. С этим чёртовым мальчиком, который почему-то знал, где и когда тебя ждать. Который смотрел так, будто за этим взглядом скрывается целая грёбаная история, о которой ты сам знать не хочешь. “Дал бы кто-нибудь мне отсрочку от жизни. Или этого ебанутого, наконец, сдуло бы ветром”. Но Чонгук всё шёл и шёл рядом, чуть прикасаясь плечом, дыша, словно после долгого бега наконец вдохнул — и теперь не отпустит. Юнги ненавидел это ощущение. И ненавидел себя за то, что внутри уже не так спокойно, как хотелось бы. Чонгук неотрывно смотрел на Юнги. Его взгляд — тяжёлый, уверенный, с какой-то хищной нежностью, будто он уже давно решил: “этот человек будет мой, чего бы мне это ни стоило”. Юнги чувствовал это нутром — и именно поэтому старался вообще не встречаться с ним глазами. Он знал: стоит только задержаться взглядом, как-то ответить — и Чонгук не отцепится, будет идти до конца, пока не добьётся своего. “Хуй тебе, а не внимание”, — мрачно подумал Юнги, ускоряя шаг. Но, конечно, этот идиот не сдавался. — Ты всегда такой мрачный по утрам или только со мной? — Чонгук говорил легко, даже мягко, но в голосе была усмешка. — Может, мне стоило принести тебе кофе? Или тебя только скандал с утра бодрит? Юнги скосил на него злой взгляд, из-под капюшона. — Съеби уже, а? Или ты реально настолько тупой, что не понимаешь, когда тебя посылают? Чонгук хмыкнул, не убавляя своей грёбаной доброжелательности. — Знал бы ты, как мило ты ругаешься, хён.— Он специально протянул это “хён”, с издёвкой, будто гладил по голове. — Мне иногда кажется, ты меня ждёшь. Юнги едва сдержался, чтобы не бросить рюкзак ему в рожу. — Я тебя жду? Блядь, я тебя терплю — каждое сраное утро, понимаешь? Он повернулся и остановился, смотря Чонгуку прямо в глаза — нагло, зло, с усталой яростью: — Вот скажи, ты мазохист? Почему ты каждый раз прёшься ко мне, хотя я тебя нахуй шесть раз уже послал? Чонгук пожал плечами, улыбнулся как дурак — тепло, до одури искренне. — Потому что мне нравится, когда ты меня посылаешь.— Он подошёл ближе, чуть наклонился, понизив голос: — Знаешь, я вообще люблю, когда ты на меня орёшь. Значит, не всё потеряно, да? Юнги скривился, мотнул головой, тихо выругался: — Ебанутый. Но внутри — всё равно дрогнуло. Эта настойчивость, этот взгляд… Даже раздражение оказалось каким-то странно живым. Он вспомнил — тот самый день, когда впервые увидел Чонгука. Сука, лучше бы тогда не пришёл на тот долбаный праздник. Лучше бы вообще не знал, каково это — когда тебя так смотрят, будто видят всего, до последнего шрама. “Ладно… Всё равно же не отстанет, зараза”. Юнги зашагал дальше, бросив через плечо: — Только не вздумай меня сегодня догонять, понял? А то сверну шею. Чонгук, естественно, пошёл за ним, чуть притормозив, чтобы не слишком раздражать. Но улыбался — как будто этот утренний скандал был для него подарком. 🌌🌌🌌 Юнги всегда ненавидел шумные вечеринки. Ненавидел до скрежета зубов, до судорог в висках. Он предпочитал одиночество, тишину и возможность послать мир к чёрту одним взглядом. Но сегодня этот вариант не сработал бы. Сегодня день рождения Тэхёна. Его единственного, чёрт бы его побрал, друга, который каким-то непостижимым образом мог выдержать его несносный, тяжёлый характер. Тэхён никогда не отличался скромностью. Зачем? Он вырос в роскоши, привык к вниманию, привык к деньгам, власти, людям, которые говорили ему только «да». Но с Юнги эта схема ломалась. На него влияние Тэхёна почти не действовало. Почти. Кроме моментов вроде этого, когда Тэхён прижимал его к стене своим самым убийственным аргументом: — Юнги, блядь, я тебя умоляю. Один вечер, мать твою, не убьёт же тебя! Ну сделай одолжение, а? И Юнги, скрипя зубами, уступал. Хотя внутри всё переворачивалось от злости и нежелания видеть пьяные рожи и глупые улыбки. В тот вечер Тэхён буквально вытащил его из квартиры за руку, впихнул в машину и потащил в какой-то дорогой клуб, громко смеясь над Юнги, который всю дорогу матерился себе под нос, стараясь хоть немного успокоиться: — Сука, Тэхён, ну нахуя тебе этот цирк? Я что, блядь, похож на того, кто любит всю эту пьяную дрянь? Тэхён улыбался, качал головой и отвечал с убийственным спокойствием: — Заткнись уже, Юнги-хён. Я знаю, что не любишь. Но хотя бы сегодня притворись нормальным человеком. Юнги мог только раздражённо выдохнуть и отвернуться к окну. Когда они вошли в клуб, первым его желанием было развернуться и сразу же выйти обратно. Музыка долбила в висках, свет раздражал глаза, и каждое лицо, которое мелькало перед ним, вызывало лишь глухую ненависть. Он уже собрался уйти, наплевав на всё, но тут же почувствовал, как Тэхён крепко сжал его руку и потащил за собой в толпу: — Даже не думай. Если сбежишь, я найду тебя и пиздец тебе. Юнги закатил глаза и, пробормотав тихое «да иди ты нахуй», позволил другу тащить его к центру зала. Именно в этот момент он и увидел его. Парень стоял чуть поодаль, в полумраке, прислонившись плечом к стене. В руках бокал с чем-то тёмным. Высокий, крепкий, с притягательным, опасным спокойствием. Лицо освещали клубные огни, выхватывая резкие, красивые черты. И взгляд… Тяжёлый, густой, словно этот человек мог одним взглядом прочитать тебя насквозь. И, чёрт побери, он смотрел именно на Юнги. Прямо, без стеснения, без фальши, с едва уловимой усмешкой на губах. Улыбался так, будто уже знал что-то, чего Юнги ещё даже не подозревал. Юнги ощутил, как внутри всё напряглось, закипело. Он отвернулся, пытаясь стряхнуть с себя странное ощущение беспокойства, неожиданного и раздражающего. Но взгляд парня словно преследовал его, прожигал насквозь, цеплялся за кожу и жёг. — Кто это? — с раздражением бросил Юнги, поворачиваясь к Тэхёну. Тот проследил за взглядом друга и усмехнулся, неопределённо пожав плечами: — А… это Чонгук. Друг моего кузена. — Тэхён хитро улыбнулся. — Что, уже заинтересовался? Юнги резко одёрнул взгляд и процедил сквозь зубы: — Пошёл ты. Но сердце почему-то стукнуло сильнее, и он ещё раз оглянулся — всего на миг, не больше. Чонгук всё ещё смотрел на него. Спокойно, дерзко, с таким упрямым вызовом, что Юнги вдруг захотелось подойти и ударить его по наглой физиономии, стереть эту улыбку. Но вместо этого он только тихо, с яростью прошептал себе под нос: — Сука… зря я вообще пришёл. Юнги не знал, что этот взгляд станет началом его кошмара, его мучения, его бесконечного раздражения. И его грёбаной, чересчур опасной зависимости. Клуб бурлил. Всё смешалось: грохот музыки, дым, чужие смехи, фейковые улыбки, хлопки по плечу. Воздух был тяжёлый, как будто кто-то растворил в нём алкоголь, пот и бесконечную скуку. Тэхён, сияющий, как всегда, не отпускал Юнги ни на шаг. Представлял его каждому второму, перетаскивал от одной компании к другой, то и дело втискивал в ладонь новый бокал с чем-то крепким, и, конечно, не слушал ни одного его ворчания: — Юнги, расслабься, это же мой праздник! — кричал он прямо в ухо, перекрывая музыку. — Вот, выпей, не строй из себя монаха. Сегодня ты — душа компании! Юнги скривился, но сделал глоток, чтобы не слышать очередного “давай-давай”. Крепкий алкоголь обжёг горло, но он стойко держался рядом — терпел, потому что это был Тэхён. Только ему позволено было вести себя вот так — по-дурацки, по-братски, по-своему. В какой-то момент к их столику подошли новые лица. Тэхён, не упуская случая, тут же представил: — А вот и мой любимый кузен — Ким Намджун! И… Он сделал театральную паузу. — …Чон Чонгук, наш гость из Америки. Он не только красавчик, но ещё и певец. Кстати, Юнги, а ты ведь продюсер, да? Может, вам стоит поработать вместе? Намджун добродушно рассмеялся, спросил у Юнги пару банальных вещей про музыку, студию, какие проекты он ведёт. Юнги отвечал неохотно, сухо, не желая вникать в чужие амбиции и предложения. Он даже не заметил, как Чонгук, молча и спокойно, сел рядом. В этот момент всё вокруг стало чуть глуше. Музыка, голоса, даже звон бокалов — всё словно отошло на второй план. Чонгук сидел рядом, не нарушая тишину, но его взгляд… Этот взгляд был цепким, как когти. Он не отрывался от Юнги, следил за каждым движением, словно запоминал, выучивал наизусть все детали: как тот дёргает плечом, как отбрасывает чёлку, как морщит губы, когда пьёт. Юнги почувствовал это напряжение каждой клеткой. Он резко взглянул на Чонгука, хмуро и зло, но тот не отвёл глаз. Наоборот, чуть улыбнулся — искоса, почти неуловимо. — Что, тоже музыкант? — сухо бросил Юнги, чтобы хоть как-то оборвать эту странную, слишком близкую тишину между ними. — Вокалист, — спокойно ответил Чонгук. Голос был низкий, хриплый, с каким-то американским налётом. — Вернулся пару месяцев назад. Всё тут ново. Но люди — они везде одинаковые, правда? Юнги фыркнул, отвернулся к бокалу. — Хуже только в Сеуле, — пробормотал он, надеясь, что на этом разговор закончится. Но Чонгук не ушёл. Наоборот, чуть придвинулся, небрежно опираясь локтем о стол, и всё так же внимательно, откровенно рассматривал Юнги, будто между ними не было никого, кроме них двоих. Даже смех Тэхёна не мог прорвать это натянутое, колючее пространство. Юнги чувствовал, как под кожей начинает зудеть от этого взгляда. Он вдруг поймал себя на мысли: “Вот бы исчезнуть. Или — чтобы исчез он”. Но было поздно. Что-то в этом чужом, наглом внимании уже проросло в нём — как заноза, как предупреждение о том, что спокойной жизни больше не будет. — Ты чё так смотришь, а? Я тебе чем-то задолжал? — Голос был резким, чуть хриплым от раздражения и алкоголя. Он надеялся, что наглый парнишка отступит, отведёт глаза, начнёт отшучиваться — но тот, наоборот, лишь улыбнулся шире, дерзко и тепло, будто увидел в нём нечто особенное. Чонгук чуть склонился вперёд, придвинувшись так, чтобы их почти не слышали остальные. Его голос был низким, тихим, но в нём не было ни капли фальши или издёвки: — У тебя красивые глаза, Юнги-хён. Серьёзно.— Он не отводил взгляда — совсем не стеснялся. — Ещё… ты круто морщишь нос, когда злишься.— Лёгкая улыбка тронула уголки его губ. — И вообще… ты тут единственный, кто не пытается казаться тем, кем не является. Он говорил просто, без пафоса. Будто говорил очевидную правду, как о погоде или вкусе вина. Юнги на мгновение опешил, сглотнул раздражение и попытался скинуть с себя этот странный жар, что поднимался где-то под кожей. — Ты это… хватит. Заигрываешь, что ли? Он попытался перевести всё в шутку, вскинул бровь, изобразил кривую ухмылку. — Не по адресу, малыш. Я тебе не какая-нибудь девочка, чтоб так комплименты ловить. Но Чонгук даже не подумал подыграть. Он смотрел так серьёзно, что все слова Юнги показались глупыми и мелкими. — Я не шучу, — спокойно ответил Чонгук, почти шёпотом, но так, чтобы слышал только он. — Мне просто… реально интересно. Он провёл взглядом по лицу Юнги, чуть задержавшись на губах, потом снова встретил его глаза. — Ты не представляешь, как сложно найти человека, который живой. Не притворяется. Ты, наверное, себя ненавидишь за это, да?— В его голосе не было жалости — только понимание и тихая, чужая сила. Юнги замолчал. На секунду весь зал будто затих, музыка ушла на задний план, даже смех Тэхёна перестал пробиваться сквозь шум. Остались только эти слова и этот взгляд, который прожигал насквозь. Он хотел что-то сказать, но горло вдруг пересохло. Юнги сглотнул, отвёл глаза, проклиная себя за эту слабость, за то, что вдруг стало не по себе. — Ты реально ебанутый, — буркнул он, но уже не так уверенно, как минуту назад. Чонгук тихо улыбнулся, не отводя взгляда, и Юнги вдруг понял — эта игра не закончится быстро. Юнги упорно делал вид, что ему глубоко плевать на то, как этот парень смотрит на него. Но, сука, выходило плохо. Чонгук сидел спокойно, без всякой спешки переговаривался с кем-то за столом, не забывая то и дело взглянуть на него — уверенно, откровенно и совершенно неприкрыто. Эти взгляды жгли, будто под кожей ходил электрический ток, от которого никуда не деться. Юнги раздражённо зашипел про себя, делая ещё один большой глоток алкоголя: — Да он же, блядь, точно не натурал, сука… Чё палишь-то, а? Но внутренне он тут же оборвал себя — думать об этом парне было бы большой ошибкой. Он заставил себя не размышлять, не анализировать и уж тем более не задумываться над тем, почему этот незнакомец, словно хищник, пристально следит за каждым его движением. Он решил, что проще будет просто не замечать и пить дальше, пока не станет плевать вообще на всех и вся. Но тут подключился Тэхён. Он, похоже, давно заметил эти цепкие взгляды Чонгука, и теперь явно решил поиграть с ситуацией. Приблизившись к Юнги чуть ближе, чем нужно, он демонстративно и соблазнительно прошептал тому прямо в ухо, чтобы слышали все: — Юнги-хён, ты сегодня просто нереально горячий… Может, я тебя отсюда украду? Что скажешь? Его голос звучал вызывающе и томно, а пальцы намеренно медленно скользнули по плечу Юнги. Тот, конечно, моментально понял эту маленькую игру и еле заметно усмехнулся, подыгрывая другу: — Валяй. Укради меня, — тихо и с иронией бросил он, лениво глянув на Чонгука, ожидая реакции. Реакция последовала мгновенно. Лицо Чонгука в одну секунду изменилось — улыбка исчезла, а глаза стали холоднее и темнее. Он смотрел теперь совершенно иначе — резко, тяжело, почти агрессивно, словно кто-то тронул его собственность. «Ого, — подумал Юнги, чувствуя, как внутри всё с любопытством напряглось, — кажется, кто-то злится. Это уже интересно». Он снова приблизился к Тэхёну, специально понизив голос, но прекрасно зная, что Чонгук видит и слышит каждое его слово: — Ты, сука, конечно, молодец. Но этот идиот начинает реально меня бесить. — Голос его был чуть раздражённым, чуть игривым. — Серьёзно, я сейчас встану и въебу ему прямо тут. Тэхён тихо рассмеялся, лениво перебирая пальцами пряди волос Юнги, игнорируя убийственные взгляды со стороны Чонгука: — Потерпи, хён. Он же тебе просто комплименты делает. Радуйся. Юнги тяжело вздохнул и скривился: — Нахер такие комплименты. Лучше бы провалил уже отсюда. Но сам снова поднял глаза и поймал на себе тяжёлый, горящий гневом взгляд Чонгука, который теперь уже не скрывал ни раздражения, ни ревности. И Юнги с садистским удовольствием подумал: «А ты, малыш, оказывается, опасный. Очень даже опасный». И он снова чуть улыбнулся — на этот раз открыто, вызывающе, не отводя глаз от того, кто, кажется, слишком сильно и слишком быстро решил, что имеет на него права. 🌌🌌🌌 После той злосчастной вечеринки жизнь Юнги превратилась в какую-то абсурдную пьесу, в которой главную роль вдруг занял Чонгук. Этот парень теперь преследовал его буквально везде, и всегда находил какую-то, сука, вескую причину появиться рядом. Случайно встретится на парковке у студии, то зайдёт с кем-то перекусить в тот же бар, где Юнги обычно отдыхал, то напишет дурацкое сообщение насчёт “совместной работы”. Главная отмазка, конечно, была — “продюсер и вокалист, надо попробовать что-то вместе, может, получится хит”. Юнги с самого начала говорил твёрдое “нет”, но Тэхён с его кузеном были на редкость настойчивыми ублюдками. Уговаривал, уговаривал его кузен Намджун, уговаривал и сам Чонгук. Юнги сперва отмахивался, посылал всех нахуй, но потом — скорее от отчаяния и чтобы хоть ненадолго заставить Тэхёна заткнуться — согласился встретиться пару раз на студии. Они поработали вместе — ровно настолько, чтобы Юнги признал, что у Чонгука действительно крутой голос и талант. Но как только он допустил эту мысль, тот начал наглеть ещё сильнее: пару раз они пообедали вместе, потом ещё пару раз выкурили сигарету у студии, и так незаметно Юнги привык, что этот наглый парень постоянно вертится рядом. Хотя он, конечно, никому в жизни бы в этом не признался. И вот однажды вечером, стоя у студии, закуривая уже вторую сигарету подряд, Чонгук вдруг ни с того ни с сего произнёс: — Знаешь, Юнги-хён, я ведь сразу в тебя влюбился. Он сказал это легко, почти непринуждённо, будто говорил о погоде или новой песне. Юнги на мгновение завис с зажигалкой в руках, но тут же рассмеялся, коротко, сухо, пытаясь свести всё к шутке: — Ты сейчас серьёзно, что ли? Совсем уже охуел, Чонгук? — Он затянулся глубже, сердито выпустив дым. — Ты, видимо, плохо расслышал: мне девочки нравятся. Я абсолютно натурал, сто процентов, так что сразу можешь забыть эту тупую идею. Чонгук только спокойно улыбнулся в ответ, глядя на него без тени смущения или сомнения. — Я тоже, — просто сказал он, пожимая плечами и выпуская дым. — Я абсолютно натурал. Но какая разница? Ты просто… особенный. Я ведь не сказал, что мне все мужики нравятся. Я сказал — ты мне нравишься. Это разные вещи.— Просто когда я тебя увидел в тот первый день, я понял — всё, меня накрыло. Ты, наверное, не замечаешь, но ты совсем другой. Он сделал паузу, сбросил пепел с сигареты. — Это не про ориентацию. Это вообще не про пол. Просто иногда попадаются такие люди, что всё остальное становится неважным. Юнги нервно усмехнулся, решил сыграть до конца: — Да брось, не придумывай себе сказок. Ты что, тоже “за всё хорошее против всего плохого”? Он выдохнул дым ему в лицо. — Забудь. Давай без этой ерунды, а? Работаем — и хватит. Я тебе не подхожу, и ты мне — тем более. — Я же не требую ничего. Просто честно сказал.— Чонгук посмотрел на Юнги пристально, слишком близко. — Ты почему-то из головы не выходишь. Юнги нахмурился, зашипев что-то раздражённое под нос: — Ты ещё больше тупостей наговори, малой. Я же сказал — забудь. Всё, что нас связывает, это музыка, вокал и продакшн. Точка. Дальше даже не думай лезть. Чонгук хмыкнул, глядя в сторону, а затем медленно снова перевёл взгляд на него — внимательный, серьёзный, с какой-то упрямой решимостью. — Я и не лезу, Юнги-хён. Я просто хотел сказать правду. Ты же не против правды? — Ты охренел, блядь, со своей правдой, — буркнул Юнги, резко отвернувшись. Он чувствовал, как внутри снова загорается что-то странное и нервное. — Если ты хотел услышать, как я тебя пошлю — я пошлю. Мне не сложно. Съеби с такими разговорами, понял? Чонгук усмехнулся, затягиваясь ещё раз. Его голос звучал спокойно, почти расслабленно: — Ладно, понял. Просто знай: я всё равно не передумаю. И ещё… — он бросил окурок под ноги, наступая на него кроссовком, и посмотрел прямо в глаза Юнги, слегка улыбнувшись: — …когда передумаешь ты, скажи мне первым. Я буду ждать. Юнги застыл на месте, чувствуя, как всё внутри напряглось от этих слов. Захотелось врезать этому парню, а ещё больше захотелось сделать вид, что он не расслышал ничего из того, что сейчас сказал этот ебанутый, наглый, упрямый малолетний идиот. — Вот же сука упрямая, — процедил он себе под нос, чувствуя, как на губах невольно появляется злой, напряжённый полуулыбка-полускал. Ему почему-то было не смешно. Ему было охренительно тревожно от того, что в глубине души эта мысль не давала ему покоя: А что, если Чонгук прав? 🌌🌌🌌 Они сидели в маленьком кафе, за невзрачным столиком у окна. Юнги молча жевал свой рис с курицей, механически кивая на бесконечные разглагольствования Тэхёна. Тот, как всегда, был полон энергии и энтузиазма — прыгал с темы на тему, успевая то обсуждать музыку, то обсуждать чьи-то идиотские тусовки, то возмущаться ценами на кофе. Юнги делал вид, что слушает, время от времени кивая, но на самом деле думал о том, как быстро выкурит сигарету после еды. И вдруг Тэхён, опершись локтем на стол, хитро улыбнулся, понизил голос и, заговорщически наклонившись к Юнги, бросил: — Слушай, знаешь, что было недавно? Я встретился с Намджуном. Чонгук тоже был. Так вот, — Тэхён фыркнул, — этот твой новый фанат, между прочим, когда мы остались вдвоём, внезапно спросил у меня: “У тебя с Юнги что-то есть? Вы пара?” Юнги чуть не подавился едой, уставившись на Тэхёна: — Ты, блядь, серьёзно? Он это в лоб спросил? Тэхён довольно ухмыльнулся, лениво повёл плечом: — Ага. Ещё и смотрел так, будто вот-вот в морду даст, если я скажу “да”. Прикинь? — Я сначала охуел, если честно. Потом решил его подразнить и сказал: “А что, если есть? Будешь ревновать?” — Тэхён залился смехом, — А этот просто замер, как айсберг. Такой серьёзный стал, даже жутко чуть-чуть. Потом, — Тэхён хитро прищурился, — выдал: “Мне не пофиг. Просто я не собираюсь никуда деваться. У меня серьёзные намерения. Так что, надеюсь, ты не против, если я буду за ним охотиться?” Юнги выругался сквозь зубы, ощущая, как кусок застревает в горле: — Заебал… Что за долбоёб, а? Я что, по-твоему, приз на конкурсе? “Буду охотиться”… Он тяжело выдохнул, раздражённо оттолкнув вилку: — Вот скажи мне, Тэхён, почему все уёбки в итоге липнут ко мне? Я вообще что, на мазохиста похож? Тэхён смеялся, откинувшись на спинку стула, и бросил ещё одну подколку: — Ты не на мазохиста похож, Юнги. Ты просто слишком вкусный для всяких вот таких… натуральных хищников. Юнги фыркнул, катая в зубах зубочистку: — Да иди ты, со своими советами… Он скривился, бросил взгляд в окно, потом раздражённо пробормотал: — Этот малой реально ебанутый. Надеюсь, его энтузиазм скоро закончится. В глубине души, правда, он не был в этом так уверен. Тэхён вдруг стал чуть серьезнее. Он посмотрел на Юнги, отложил телефон и, понизив голос, сказал без своих привычных насмешек: — Слушай, Юнги… Может, пора хоть раз в жизни позволить чему-то новому войти в свою жизнь? Он сделал паузу, смотря прямо в глаза — не хихикая, не ёрничая, просто по-взрослому, по-другому. — Ты же видишь, Чонгук не просто какой-то там твой фанат. Это даже смешно — думать о нём как о фанате. Юнги хотел что-то буркнуть, но Тэхён продолжил, не давая ему сбежать в привычное раздражение: — Намджун рассказывал… Говорит, у Чонгука до этого вообще не было никаких странных… интересов к парням. Наоборот, тот ещё бабник был. Он хмыкнул: — Девчонок менял, как перчатки, прямо при всей их компании. Но вот что забавно — Намджун говорит, что как только Чонгук вернулся в Корею, как-то… изменился. Стал каким-то более тихим, что ли, задумчивым. И, да, он никогда ни за кем не бегал. До тебя. Тэхён опёрся на стол, кивнул, глядя внимательно: — Так что, может, это даже не вопрос — парень ты или не парень. Может, ты для него вообще что-то большее, чем просто очередное увлечение. Он чуть улыбнулся, добавив мягче: — Иногда, знаешь, стоит хотя бы попытаться понять, чего ты сам на самом деле хочешь. Тэхён пожал плечами: — Всё равно ведь проебать тут нечего. Ты и так всегда всё делаешь наперекор себе. Почему бы хоть раз не попробовать пойти не от упрямства, а к тому, что по-настоящему хочется? Юнги резко отодвинул от себя тарелку, уставился в точку где-то за окном, будто пытался найти там что-то, что поможет ему удержаться на плаву. Слова Тэхёна звучали в голове эхом — слишком прямые, слишком опасные. Он выдохнул, сжал кулаки на столе, по привычке пытаясь спрятать свою злость за равнодушием, но на этот раз ничего не вышло. — Да заебал ты, — процедил он сквозь зубы, пытаясь удержать остатки спокойствия. — Не начинай мне эту херню, Тэхён. Голос его был грубым, злым, но в нём сквозило отчаяние. — Не может быть такого, понял? — Юнги посмотрел прямо на друга, в глазах мелькнула тень страха. — Не может! Я, блядь… я не для таких штук. У меня, вообще-то, жизнь без того через жопу идёт. Мне только ещё вот этого ебанутого не хватало. Он шумно выдохнул, опуская взгляд: — Пусть у себя там свои “серьёзные намерения” засунет… знаешь куда? Я ему не игрушка и не новый опыт, понял? Он тряхнул головой, стискивая зубы. — Я не хочу, чтобы кто-то лез в мою жизнь просто потому, что ему вдруг “интересно”. Я, сука, не чей-то квест. Внутри всё клокотало. Хотелось врезать по столу, хотелось убежать, хотелось просто перестать думать об этом мальчишке и о себе рядом с ним. Но слова Тэхёна уже впились в мозг — ядом, которым нельзя просто так вытравить. Юнги ещё раз зло выдохнул, поднимая на друга тяжёлый, уставший взгляд: — Не бывает таких историй, понял? Не со мной. Он снова замолчал, впиваясь ногтями в ладонь под столом, но про себя уже знал: эта война внутри него только начинается. Тэхён чуть улыбнулся, совсем без обиды — в его взгляде читалась только знакомая усталость и понимание. Он лучше всех знал, насколько Юнги бывает жёстким, когда внутри кипит настоящая буря. Он поднял руки в примиряющем жесте: — Всё, хён, успокойся. Лезть больше не буду, обещаю. Голос был спокойным, чуть насмешливым, как будто он умел разрядить даже самую тяжёлую атмосферу. Тэхён чуть наклонился вперёд, внимательно посмотрел на Юнги и, почти шёпотом, сказал: — Просто помни, Хён, иногда мы сами себя наказываем хуже всех. Иногда упрямство — худшая из клеток. Он усмехнулся, бросил взгляд в окно, а потом легко, по-дружески хлопнул Юнги по плечу: — Ты же знаешь, я всегда рядом. О чём бы ты меня ни попросил — даже если это “заткнись, Тэхён”. И, чтобы окончательно снять напряжение, добавил чуть громче, с фирменной ухмылкой: — Ладно, давай жрать дальше, а то остынет. И переключился на другую тему, болтая ни о чём — как будто и не было этого трудного, остроугольного разговора. Но в воздухе всё равно ещё долго стояло что-то невысказанное, тёплое и крепкое, как настоящая дружба: Тэхён понимал — главное, быть рядом. Даже когда тебя отталкивают. 🌌🌌🌌 После того разговора с Тэхёном в Юнги что-то окончательно надломилось. Он стал ещё более агрессивным, раздражительным, будто кто-то открыл внутри него ящик Пандоры. Всё и все начали бесить. Он стал реже выходить на связь, студию обходил стороной, на звонки Чонгука не отвечал, сообщения даже не открывал. Иногда удалял их, не читая, чтобы не видеть ни единого слова. Чонгук это почувствовал сразу. Его упорство было почти болезненным — он пытался достучаться до Юнги через общих знакомых, звонил, писал, оставлял какие-то нелепые голосовые, будто боялся упустить хоть одну возможность поговорить. Юнги злился. Каждый день, просыпаясь, он чувствовал, как нарастает новая волна раздражения. Теперь и на улице не было покоя: несколько раз, выйдя из подъезда утром, он ловил на себе этот упрямый, горящий взгляд. Чонгук стоял у машины или где-то на углу, как призрак. Иногда просто молча ждал его на скамейке у подъезда, иногда пытался догнать. — Да что ты, блядь, за херня такая? — Юнги выругался себе под нос, когда в очередной раз заметил знакомую фигуру возле дома. Он даже не оборачивался, не здоровался, шёл мимо, всем своим видом показывая: “Съеби. Я не твой”. Но Чонгук будто не замечал этого холода. Его настойчивость раздражала, бесила, давила на нервы так, что хотелось орать, кидаться, бить стекла. Он стоял, смотрел, иногда бросал тихое “Юнги-хён”, но не шёл за ним, если тот ускорял шаг. Вся эта игра в одни ворота начинала Юнги медленно, но верно сжигать изнутри. “Почему он не может просто уйти? Почему не понимает, что ему тут не рады?” — Заебал… — снова бросал он вполголоса, проходя мимо. Но с каждым днём становилось только хуже. Чем больше Юнги отдалялся, тем упорнее Чонгук искал любую лазейку, любой повод остаться хотя бы в тени рядом. Юнги внутри буквально выл: “Дал бы кто-нибудь мне паузу от этой грёбаной жизни. Или пусть хоть он сдохнет а, или исчезнет — я больше не выдержу этого прессинга”. Он хотел тишины, одиночества — и в то же время всё, что происходило, только подчеркивало: Одиночество с ним — это хуже, чем война с кем бы то ни было. Очередное утро. Юнги, в привычном ритме, с наушниками в ушах и тяжёлым взглядом, идёт к остановке, пытаясь мысленно вычеркнуть этот день из жизни заранее. И тут, как из ниоткуда, — снова он. Чонгук, на этот раз уже не просто молча наблюдающий издалека, а решительно перегораживающий дорогу. — Юнги-хён! — его голос резче обычного, в нём дрожит сдерживаемое отчаяние. — Подожди, остановись, блядь. Я должен понять… что я сделал не так? Юнги не сбавляет шаг, всем телом показывая — никакого разговора не будет, но Чонгук не сдаётся. На этот раз он даже хватает его за локоть, заставляя остановиться. — Слушай, мне плевать, что ты думаешь, но я хочу знать: почему ты вдруг начал меня игнорировать? Почему ты ведёшь себя так, будто меня не существовало вообще? Я что, настолько проебался? Он тяжело дышит, злится — но злится не на Юнги, а на себя, на это глупое бессилие, на невозможность всё объяснить. Юнги вырывает руку, смотрит на него зло и устало: — Ты не проебался, Чонгук. Просто ты… не понимаешь, куда лезешь. Голос срывается на нервный смешок. — Слушай, у нас с тобой ничего нет и не было, понял? Забудь вообще всё, что было. Мне такие, как ты, не нужны. Чонгук сжимает кулаки, смотрит прямо в глаза — в его взгляде злость и обида, но и настоящая боль: — Серьёзно? Вот так просто? Ты хоть скажи, я чем тебя задел? Я правда не понимаю, в чём мой грёбаный косяк! Юнги нервно замирает, на секунду в нём всё замирает, потом он зло, с яростью бросает: — Мой косяк — это вообще вся эта история, понял? Он выдыхает, голос становится чуть тише, но от этого только злее: — Я не хочу… и не могу тянуть на себе чужие ожидания, твои эти… “серьёзные намерения”. Мне не нужны твои признания, не нужны твои чувства. Всё это — херня, которую ты придумал себе сам. Он смотрит в сторону, чтобы не видеть этого взгляда: — Просто уйди, Чонгук. Найди себе нормальную жизнь, не мучай ни себя, ни меня. Внутри всё сжимается, но Юнги держит оборону до конца, не позволяя себе ни слабости, ни сожаления. Чонгук молчит секунду, затем тихо, но отчаянно шепчет: — А ты когда-нибудь вообще даёшь кому-то шанс? Или ты всех вот так гонишь нахуй, потому что страшно, а? Юнги зло усмехается, бросает через плечо: — Отъебись уже. Я тебе не “шанс”, понял? И уходит прочь, не оглядываясь, но внутри всё гремит, рвётся, пульсирует новой, мучительной пустотой. 🌌🌌🌌 Прошла неделя. Может, чуть больше — Юнги уже не считал дни. Вроде бы всё наладилось: под окнами больше не маячил настырный идиот, в студии никто не ждал с глупой улыбкой, телефон молчал. Казалось бы, мечта сбылась — покой, тишина, свобода. Но, странно, от этой свободы хотелось только выть. В студии стояла тягучая, липкая тишина. Юнги сидел у монитора, в очередной раз пытаясь собрать новый бит для какого-то очередного безликого исполнителя. Пальцы машинально перебирали клавиши, экран мигал, мелодия складывалась — но всё было не то. Мысли разъезжались, рассыпались, как стеклянные бусины по полу. Перед глазами то и дело вспыхивал тот самый взгляд. Сначала — наглый, уверенный, искрящийся упрямством. Потом — растерянный, побитый, но всё ещё надеющийся. Эти глаза, полные обиды и немого вопроса: “Почему?” Юнги злился на себя. — Вот и что, блядь, теперь? Доволен? Он стиснул зубы, вжал плечи, глядя в пустоту экрана. Музыка не шла, слова казались фальшивыми, все его бунтарское спокойствие вдруг стало тяжёлым грузом. Казалось, что даже воздух стал плотнее. Никто больше не мешал ему жить. Никто не ждал у подъезда. Никто не пытался прорваться через его ледяную броню. И почему-то от этого хотелось только биться головой об стену. Он тяжело вздохнул, прикрыл глаза и услышал внутри себя тот самый голос: — Ты хоть раз кому-то даёшь шанс? Или ты всех вот так гонишь нахуй, потому что страшно? В груди скребло острое, злое беспокойство. Юнги хотел избавиться от этих мыслей, но они только теснее опутывали голову. Он попробовал вернуться к работе, но, проклиная всё на свете, быстро понял: — Пиздец, даже музыку нормально делать не могу, когда этот долбоёб в башке крутится… Юнги стиснул кулаки и наконец понял: тишина — самая отвратительная пытка, когда сам стал причиной этой пустоты. С шумом захлопнулась дверь студии — и Юнги шагнул в мокрый, промозглый вечер. Наушники, тяжелый бит на фоне, под ногами — лужи и всплески. Дождь моросил не спеша, но упорно. Его свежесть сбивала напряжение, остужала мысли, умывала лицо так, как никто из живых не мог. Юнги шёл медленно, не спеша укрываться, не думая ни о зонтax, ни о расписании. Ощущал только этот странный, невыносимо честный запах мокрого асфальта и разогретой городом воды. Он уже почти дошёл до перекрёстка, как вдруг взгляд зацепился за маленькое кафе, едва освещённое фонарём. Из стеклянной двери, прикрываясь от дождя розовым зонтиком, вышла она. Хеин. Её невозможно было спутать ни с кем другим — хрупкая, с фирменной лёгкой улыбкой, с теми самыми глазами, которые когда-то сносили ему крышу одним взглядом. В тот момент всё внутри на секунду сжалось — воспоминания вспыхнули и тут же обожгли. Сколько раз он думал, что уже забыл её? Сколько раз клялся себе, что всё давно в прошлом? Но сейчас, когда она вышла навстречу, остановилась прямо перед ним, чуть тряхнув волосами — всё стало как тогда. — Юнги? — её голос был такой же светлый, как этот дождливый вечер. — Привет… Не ожидала тебя встретить, честно. Ты… как? В её глазах не было ни обиды, ни упрёка — только мягкая доброта, почти детская. Юнги заставил себя улыбнуться спокойно. Он вдруг поймал себя на мысли, что больше не чувствует боли от этой встречи — будто бы всё, что было между ними, стало частью какого-то старого, дорогого, но уже давно перечитанного письма. — Привет, Хеин, — кивнул он, убирая наушники, — Я… нормально. Работаю, как всегда. А ты как? Ты здесь… давно? Девушка засмеялась, чуть ближе подошла, ловко подхватив его за локоть, будто бы никуда не пропадала из его жизни. — Давно не виделись… Я по работе рядом была. Решила спрятаться от дождя в любимом кафе. И вот — судьба, — она озорно покрутила зонт в руке. — Ты совсем не изменился, Юнги. Всё такой же упрямый и… почему ты опять без зонта? Ты же простудишься. Юнги только пожал плечами, криво улыбаясь: — Люблю дождь. Он говорил спокойно, но внутри, где-то глубоко, почувствовал странное облегчение. Было приятно — видеть знакомое лицо, слышать родной, любимый голос, понимать, что всё в прошлом, и теперь ничто не болит. Но тут же, в этом облегчении, была и пустота — потому что даже сейчас, глядя в добрые, светлые глаза Хеин, он не ощущал того трепета, который раньше выбивал землю из-под ног. В голове вдруг всплыли другие глаза — колючие, тёмные, дерзко живые. И Юнги вдруг очень ясно понял: сердце его теперь болит по кому-то другому. — Раз уж судьба так распорядилась… — Хеин мягко улыбнулась, встряхнула зонт и жестом пригласила Юнги войти обратно в кафе, — Может, выпьем кофе? По-дружески, как когда-то. Юнги не спорил, он был не из тех, кто устраивает неловкие сцены. Да и в глубине души ему сейчас казалось — ему просто нужно хоть какое-то простое, человеческое тепло. Пусть даже это прошлое. Они выбрали столик у окна — за стеклом дождь стучал всё громче, капли размазывали свет фар, люди спешили под зонтами, а в кафе было сухо, тепло и уютно. Они сидели молча какое-то время, делая вид, что изучают меню, хотя оба прекрасно знали, что закажут обычный чёрный кофе — привычку не сломаешь, сколько бы времени ни прошло. — Я недавно видела Тэхёна, — вдруг сказала Хеин, улыбаясь в чашку, — Он, кажется, сильно изменился. Уже не тот сумасшедший мальчишка… Ну, почти, — она подмигнула. — Ты с ним часто видишься? Юнги пожал плечами, отпил кофе, не встречая её взгляда: — Видимся… но сейчас редко. Все как-то по своим углам разбежались. Он говорил спокойно, почти безучастно. Но Хеин, кажется, чувствовала, что за этим спокойствием есть что-то неуловимое. — Знаешь… — она засмеялась, вспоминая что-то тёплое, — Ты по-прежнему умеешь быть молчаливым и упрямым. Помнишь, как мы могли часами молчать и нам не было неловко? Юнги кивнул, чуть улыбнулся. Внутри на мгновение шевельнулась благодарность — за то, что есть люди, с которыми даже тишина — это не пустота, а свой особый уют. Хеин вдруг спросила, уже совсем по-доброму: — А у тебя… кто-то есть? Она спросила без намёка, без ревности — просто как старый друг, которому не всё равно. Юнги на секунду задумался, посмотрел на капли на стекле, потом, чуть усмехнувшись, сказал: — Было бы кому быть… — И, чтобы сменить тему, спросил в ответ: — А у тебя? — Нет Они оба рассмеялись. За окном дождь лил всё сильнее, и казалось, что весь мир застывает в этой небольшой паузе между прошлым и будущим. Потом снова пошли лёгкие разговоры — об учебе, о музыке, о старых глупых шутках, о Тэхёне и его “коронных” выходках. Юнги слушал её голос и думал: “Здесь хорошо. Но я уже совсем другой. И эта близость — теперь просто тихое, мягкое воспоминание.” Они какое-то время молчали, разглядывая, как дождь полосит стекло. Кафе заполнилось лёгким гулом голосов и тихой музыкой — уют, которому не мешали даже тени старых чувств. В какой-то момент Хеин, облокотившись локтями о стол, внимательно посмотрела на Юнги. В её взгляде не было ничего, кроме доброты и той особой чуткости, которая приходит только с настоящей близостью: — Можно глупый вопрос? Она чуть улыбнулась. — Ты… счастлив, Юнги? В её голосе не было ни иронии, ни испытания, ни ревности — только искренний интерес, почти забота. Юнги поймал её взгляд, но тут же отвёл глаза, уткнувшись в чашку. Ответ возник на языке автоматически — привычное “да всё нормально”, “живём” — но вдруг стало тошно врать даже ради спасения собственного спокойствия. Он задержал дыхание, будто борясь с ответом внутри себя. Потом нехотя пожал плечами: — Не знаю. Сказал тихо, почти шёпотом. — Иногда кажется, что да. Или хотя бы учусь быть… Он попробовал улыбнуться, но получилось только устало: — Счастье — это, наверное, когда не думаешь о прошлом и не жалеешь о будущем. Он посмотрел на неё уже чуть теплее: — А ты? Ты счастлива? Хеин на секунду задумалась, а потом кивнула с такой искренностью, будто не осталось ни одной маски: — Да. Думаю, да. Иногда просто нужно перестать ждать чего-то грандиозного и научиться радоваться тому, что есть. Она улыбнулась ещё шире, уже совсем по-дружески: — Ты ведь тоже это умеешь, Юнги. Просто забываешь иногда. Она подмигнула, вздыхая, и добавила: — Но, знаешь, не всегда то, что казалось концом, становится настоящим концом. Иногда всё самое важное происходит намного позже. Они оба снова замолчали — на этот раз в каком-то очень правильном, почти домашнем молчании. За окном дождь шёл всё сильнее. — Слушай… — шёпотом сказала Хеин, кивая на окно. — Это твой друг тебя ждёт? Юнги не сразу понял, о чём речь, но тут же напрягся: — Какой ещё друг? Хеин кивнула в сторону стекла, чуть улыбаясь: — Вот там, у дороги. Он уже минут десять как только на тебя смотрит. Юнги, будто не веря, медленно обернулся к окну. И сразу понял — дыхание застряло в горле. Под дождём, совсем без зонта, стоял Чонгук. Вода стекала по его лицу и волосам, одежда облепила плечи, но он не двигался, просто смотрел. Смотрел так, как будто в этот момент в его мире не было никого, кроме Юнги. Во взгляде — ни мольбы, ни упрёка, только усталое, ледяное спокойствие и что-то такое, от чего хотелось сжаться, исчезнуть, закрыться от всего мира. Юнги, словно получив удар в солнечное сплетение, застыл на месте. Его рука с чашкой замерла в воздухе, мысли разбежались. Он даже не сразу услышал, как Хеин тихо спросила: — Это… твой друг? Юнги, почти не слыша себя, выдавил сквозь зубы, глядя сквозь дождь: — Просто знакомый. В груди вдруг стало так холодно, что захотелось закричать. Он смотрел на Чонгука через стекло и понимал: вот оно, настоящее одиночество. Вот оно — то, от чего невозможно сбежать. Юнги поднялся из-за стола, неловко улыбнулся Хеин. — Спасибо за вечер, — тихо сказал он, на секунду задержав её взгляд. Хеин, не выспрашивая, не требуя большего, обняла его крепко — как обнимают только тех, кто навсегда останется близким, даже если уже не твой человек. — Удачи тебе, Юнги, — прошептала она. — Если что — ты знаешь, где меня найти. — Знаю, — слабо улыбнулся он. Потом быстро вышел в холодный, мокрый воздух. Дождь бил по щекам, холодил кожу, но мысли были горячими, спутанными. Юнги шагнул на тротуар, не глядя ни вправо, ни влево, только бросив быстрый взгляд на фигуру Чонгука, застывшую у стены под потоками воды. Чонгук смотрел на него — в этом взгляде была злость, обида, отчаяние и что-то совсем чужое, почти угрожающее. Он дрожал — то ли от холода, то ли от бешенства, то ли от бессилия. Юнги сделал короткий, усталый жест рукой — как будто звал его следом, и не оборачивался, уверенный, что тот всё поймёт. Проходя мимо, почувствовал на себе тяжёлый, прожигающий взгляд. Чонгук на миг задержался, бросил через плечо ледяной взгляд в сторону окна, где всё ещё стояла Хеин, и лишь затем медленно, почти машинально, двинулся за Юнги, плотно ступая по лужам. Сзади тянулся ледяной след дождя, шагов и неразрешённых разговоров. В этот момент город будто стих, застыв между прошлым, которое осталось в свете кафе, и будущим, что шагало следом, мокрым и злым, по пятам. Они свернули в более тихий переулок — машины шумели вдали, фонари отражались в мокром асфальте. Дождь не унимался, всё вокруг было пропитано холодом и напряжением. Чонгук, не сбавляя шага, вдруг резко заговорил — голос его был не похож на прежний: — Кто она? Юнги даже не сразу понял, что речь о Хеин. Он скосил на него взгляд, увидел, как в глазах Чонгука что-то опасно сверкает. — Тебе какая разница? — бросил он сухо, не скрывая раздражения. — Она вообще не твоя тема. Чонгук не отставал, шагал вровень, его плечи были напряжены, как струны. — Зачем вы обнимались? Юнги скривился, даже не пытаясь скрыть, насколько его злит этот тон: — Ты чё, ревнуешь, что ли? Я кому хочу, тому и жму руку. Это не твоё дело. Чонгук остановился, глядя на него исподлобья, в голосе появилась колючая, не знакомая раньше нотка: — Почему ты никогда ничего не объясняешь? Почему каждый раз уходишь, как только становится чуть теплее? Юнги зло фыркнул, ускоряя шаг: — Я тебе не обязан ничего объяснять. Пришёл — молодец. Чё дальше? Чё тебе нужно, Чонгук? Чон тоже перешёл на грубый тон: — Зачем ты меня позвал, если всё равно собираешься гнать? Юнги остановился, стиснув зубы, едва сдерживая раздражение: — Я тебя не звал. Просто… Мне всё равно. Он бросил на него быстрый взгляд — и в этот момент в его глазах промелькнула тень: неуверенность, злость, тоска, всё сразу. Но тут же вернулся прежний, колючий тон: — Я спрошу последний раз: зачем ты вообще пришёл, Чонгук? — Я скучал, понял? Просто скучал, блядь. — Чё ты сказал? Голос Юнги срывался — то ли от злости, то ли от страха. Чонгук не отвёл взгляда, наоборот, шагнул ближе, глядя Юнги прямо в глаза, и уже не пряча ни дрожи, ни боли в голосе: — Я сделал всё, как ты хотел.Ты не представляешь… — он глотнул воздух, — я пытался, как ты и говорил, жить своей жизнью. Без тебя. Вот просто вычеркнуть всё, забыть, заняться своими делами, найти кого-то ещё… Он нервно засмеялся, но смех тут же сорвался, сменившись горькой, почти детской злостью: — Ни хрена не вышло! Всё, что я делал — всё крутилось вокруг тебя. Даже когда тебя не было рядом. Он провёл рукой по мокрым волосам, тяжело дыша. — Ты, блядь, сидишь у меня в голове круглосуточно. Мне никогда так не было хуёво. Ни с одной из тех, кто был до тебя. Юнги стоял, молча, не двигаясь, только в глазах мелькнуло что-то опасное. Но Чонгук уже не мог остановиться: — Знаешь, я раньше думал, что всё это — полный бред. Что пацан с пацаном — это мерзко, это не по мне, это неправильно. Он говорил быстро, на одном дыхании, будто боялся, что если остановится — захлебнётся этим признанием. — Но теперь мне просто плевать. Мне плевать, как это выглядит. Я тебя хочу видеть. Я тебя… — голос стал срывающимся, осипшим, — я, сука, без тебя просто не дышу. Он зло вытер слёзы с лица — или то был дождь, никто бы не разобрал. — Я не знаю, что ты со мной сделал, но больше не могу, слышишь? Он сделал шаг ближе, глядя Юнги в глаза — до боли честно, до дрожи по-настоящему. — Только не гони меня сейчас, ладно? Он стиснул кулаки, будто пытался сдержать себя, но слова полились как поток: — Я попробовал жить без тебя. Отошёл. Не звонил, не лез, не маячил под дверью. Я пытался, блядь, вычеркнуть тебя из головы! Он злился, в голосе звучало отчаяние, будто вся его душа клокотала от бессилия. — Думаешь, легко? Я с утра до ночи думал только о том, где ты. Кто с тобой. Живёшь ли ты вообще или так же задыхаешься, как я… Он коротко рассмеялся — смех был злым и мокрым: — Думал, может, привыкну. Может, со временем отпустит. Ни хуя. Ни одна баба так мне не въедалась в голову, понимаешь? Он зло выругался, обессиленно потер ладонью лицо, смотря на Юнги: — Я, блядь, даже представить не мог, что могу так… Он сглотнул, сжав зубы: — …что могу вот так — по мужику, по тебе, скучать. Мне самому от этого мерзко, страшно, но это правда. Я не могу. Он повысил голос, голос дрожал: — Я не могу без тебя. Как, блядь, жить, когда каждое утро — это желание тебя увидеть? Как спать, когда в голове одно и то же ебаное лицо, твои глаза, твой голос, даже как ты меня нахуй посылаешь? Чонгук вдруг оборвался, закусил губу, тяжело дыша, и добавил чуть тише: — Я не знаю, что с этим делать. Просто… я пришёл потому что не могу больше без тебя. Вот и всё. Юнги долго молчал, смотрел на Чонгука так, будто перед ним стоял не живой человек, а опасная аномалия, болезнь, от которой хочется сбежать. — Слушай, — выдохнул он наконец, медленно, глядя сквозь мокрые пряди, — тебе, по-моему, доктор нужен. Серьёзно.Ты сам себя слышишь? Нормальные люди так не зацикливаются. Я тебе не терапия, не смысл жизни. Он усмехнулся, устало и зло: — Поговори с кем-нибудь нормальным. Съезди куда-нибудь, развейся. Он намеренно говорил с издёвкой, чтобы только не дать себе сорваться. Чонгук раздражённо хохотнул, сжал кулаки: — Ты издеваешься, да? Просто не хочешь меня понять? Или ты реально веришь, что мне поможет какой-то ёбаный психиатр?— Ты.... Ты правда не можешь хотя бы раз не издеваться? Почему ты всегда должен делать больно? — голосе — злость, почти крик: — Я, блядь, к тебе с душой, а ты как всегда — только жрёшь изнутри! Почему? Зачем ты делаешь вид, что тебе вообще всё похуй? Он шагнул ещё ближе, почти в упор, в голосе дрожала злость и мольба: — Почему ты так? Почему ты меня, блядь, так мучаешь? Что я сделал не так, Юнги? Скажи мне нормально. Что мне, сука, исправить? Я тебя чем обидел? В чём моя вина? В том, что я тебя люблю, что ли? Или ты меня за что-то наказываешь? Юнги едва заметно скривился, глаза потемнели. Он резко бросил, зло, не моргая: — Вина твоя в том, что ты вообще меня выбрал. Он усмехнулся, чуть криво: — Я тебе что сказал в начале? Сказал: держись подальше. Сказал, что с такими, как я, только хуже становится. Юнги смотрел в сторону, стиснув зубы. Он хотел просто уйти, но тело не слушалось, внутри всё горело холодным бешенством. Чонгук шагнул ещё ближе, голос его стал тише, но опаснее: — Это из-за пола, да? Только из-за этого? Если бы я был бабой — ты бы меня уже трахнул и не парился? Юнги зло и резко бросил: — Да, блядь. Из-за этого. Вот только поэтому. Чонгук мотнул головой, глотая обиду, его голос стал ещё тише и опаснее: — Хуёво врушь, Юнги. Не в этом дело. Ты просто боишься. Себя, меня, того, что между нами. Всё, что ты не можешь контролировать — ты либо посылаешь нахуй, либо убегаешь. Он горько улыбнулся, поднимая глаза: — Но я всё равно здесь. Даже если ты десять раз пошлёшь. Потому что кроме тебя мне никто не нужен. Юнги стиснул кулаки, в груди всё вибрировало от злости и страха. Он хотел снова послать, хотел ударить, хотел исчезнуть. Но слова Чонгука уже цеплялись к нему, как иглы. Между ними повисла тяжёлая, густая тишина — только дождь лупил по асфальту и их спинам. И вдруг Юнги сорвался. Слова вылетели сами, острыми осколками, которые не возьмёшь обратно: — Знаешь, что я думаю? — прошипел он сквозь зубы, глядя Чонгуку прямо в глаза. — Я тебя, блядь, ненавижу. Ненавижу за то, что ты не умеешь отъебаться. Голос был тихий, полон яда и злости. — Ты думаешь, я тут мучаюсь, потому что тоже, сука, что-то чувствую? Нет. Он усмехнулся криво, отравленно: — Ты мне никто. Просто парень, который заебал своим нытьём. Может, тебе реально просто трах нужен? Если для этого всё это шоу — то пошли, устрою тебе этот ебучий трах. Ты ж этого хочешь, да? Только одну ночь, вот и всё? Я готов. Только после — исчезни из моей жизни. Чонгук застыл, дыхание его сбилось, глаза наполнились яростью и чем-то почти смертельным. Вдруг резко схватил его за горло, прижал к стене так, что дыхание перехватило. — Ты, сука, даже не представляешь, насколько ты неправ, — прорычал он сквозь зубы, злобно, отчаянно, с надрывом. — Я тебя не трахнуть хочу. Я тебя влюбился, блядь. Понял? Первый раз в жизни, ёбаный ты урод. Он дрожал — то ли от холода, то ли от бешенства, то ли от боли, которую невозможно было больше сдерживать. — Если бы мне нужен был только секс — я бы давно нашёл себе кого угодно. Ты реально думаешь, что я ради одной ночи с тобой пережёг бы себя так? Голос его стал ниже, тяжелее, почти смертельно серьёзным: — Мне не трах нужен, Юнги. Мне ты нужен. Просто ты. Чтобы ты меня, наконец, пустил. Просто впустил в свою жизнь. Он сжал горло чуть сильнее, склонившись ближе, чтобы Юнги слышал каждое слово: — Я хочу быть рядом. Хочу, чтобы ты меня не гнал. В голосе было всё — боль, злость, надежда и отчаяние. Юнги смотрел в его глаза — и там, под всей этой яростью и гневом, увидел такую боль, от которой у самого сжалось горло. Он вдруг понял, что в этом взгляде — не только злость. Там была настоящая, тягучая любовь. Страшная, тяжёлая, уязвимая. И впервые за всё время ему стало по-настоящему страшно — потому что это чувство оказалось сильнее любого секса и любой злости. Юнги тяжело дышал, хрипло выругался, чувствуя, как в горле пересохло от злости и бессилия. Казалось, что в этот момент кислород исчез из воздуха, всё сжалось, весь мир стал одной точкой — здесь, под ледяным дождём, в лапах у того, кого он до сих пор пытался из себя вытравить. — Проклятый день… — сорвалось у него сквозь зубы, — Проклятая вечеринка, проклятая встреча… Он выругался ещё раз, зло, безнадёжно, до дрожи. Тело трясло — то ли от холода, то ли от ярости, то ли от всего вместе. Чонгук, тяжело дыша, наклонился ближе, глаза у него были тёмные, опасные, неотступные. — Я бы всё отдал, чтобы тебя тогда не встретить, — глухо выдохнул он, в голосе смешались ненависть и боль, — Всё бы отдал… но всё равно бы выбрал тебя. Он обругал этот дождь, этот город, этот проклятый вечер и самого себя — но рука, сжавшая шею Юнги, не отпускала, а только сильнее притянула его к себе. Их губы встретились резко, жёстко — не из нежности, а из злости, из невозможности уже дышать друг без друга, из бешеного, безумного голода, который копился месяцами. Это был не поцелуй, а схватка — зубы царапали губы, языки путались в горячем, безумном поединке. Чонгук не отпускал, наоборот, впился в Юнги ещё крепче, как будто боялся, что тот снова вырвется и исчезнет. Он держал его за шею, за затылок, впечатываясь всем телом, не давая и шанса на побег. Юнги пытался вырваться, но сил уже не было — ни физических, ни моральных. Он был вымотан, опустошён, и в какой-то момент просто сдался. Открылся этому бешенству, боли, холоду, дождю, всему, что пульсировало в этих губах и руках. Дождь барабанил по плечам, по спинам, по волосам. Вода стекала по лицу, смешиваясь со слюной и слезами. Никто из них не знал, где кончается злость и начинается желание. Они сжались друг к другу, как звери, уставшие от долгого преследования и собственной злости. Чонгук сжал Юнги за шею, не давая ему отстраниться, и жадно, срывающимся голосом выдохнул ему прямо в губы, между этими поцелуями, тяжело, сбивчиво: — Слышишь… Я, блядь, влюблён в тебя. Совсем, по-настоящему. Ты мне нужен, понял? Не только трахнуть… Я жить не могу, если тебя нет рядом. Юнги дёрнулся — будто ток пробил всё тело, будто эти слова ударили куда-то под рёбра. Чонгук снова впился в его губы, на этот раз ещё горячее, с жаждой, в которой не было уже ни капли злости — только нестерпимое желание, отчаяние и жадная любовь. Он жёстко, но ласково раздвинул Юнги губы, втянул его в новый поцелуй, оставляя всё прошлое злое где-то на дне этого мокрого, сумасшедшего вечера. Юнги, задыхаясь от собственных чувств, сначала попытался оттолкнуть, но вдруг сам вцепился в Чонгука — впился пальцами в его плечи, грудь, бедра, как будто хотел доказать что-то не только ему, но и себе. В этот раз он сам ответил на поцелуй — сначала грубо, зло, потом с каждым мгновением всё горячее, всё отчаяннее. — Ты ебанутый, Чонгук, — выдохнул он между поцелуями, — Первый раз в жизни вижу такого придурка… и почему-то тоже без тебя уже не могу, блядь. Чонгук только усмехнулся, язык скользнул по губам Юнги, его ладонь уже заскользила под мокрую футболку, по холодной, дрожащей коже. Его голос стал ниже, совсем дикий: — Не отпущу, понял? Даже если сам сбежишь, всё равно догоню. Он снова впился в губы, ещё жёстче, ещё горячей. Юнги тяжело дышал, впиваясь ногтями в плечи Чонгука, шептал сквозь бешенство и дрожь: — Дурак… Голос дрожал, но в нём была уже не злость, а голое желание, голый страх потерять то, что наконец прорвалось наружу. Чонгук рассмеялся сквозь поцелуй, глаза его были тёмные, сияющие, почти безумные: — Я тебя люблю. Он вновь накрыл Юнги горячим, жадным поцелуем, рукой сжал его за затылок, вторую провёл по спине, прижимая ещё ближе, до боли, до дрожи в коленях. Дождь лил, как из ведра, асфальт был холодный, но от этих слов, от этих движений, между ними было только пламя и нестерпимая жажда друг друга. Они больше не стеснялись — ни чужих глаз, ни своих страхов, ни этой ночи. Теперь между ними не было ничего, кроме огня. «Только ты» (Куплет 1) Ты — как дождь, что лупит по крыше, Я тебя не звал, но ты во мне слышишь, Каждый нерв, каждый выдох, каждый мой крик — Всё обжигает только тебя, только для тебя болит. Ты был холодом, стал моим пламенем, В каждом сне ты — мой последний правильный. Я хотел убежать, но бежал к тебе, Ты стал моей тенью, болью на кончике руки. (Припев) Только ты — моё дыхание и яд, Только ты — и мне плевать, что скажет мир опять. Я срываю с себя всю свою злость, Но в тебе, как в пропасти, утопить свою дрожь. Только ты — мой хаос и мой дом, Я горю, я тону, я кричу твоим именем. Если не быть с тобой — то зачем вообще жить? Я тебя люблю — и, сука, больше нечем дышать. (Куплет 2) Ты был страшен, как боль, и я был дик, Но твои глаза жгли всё, что осталось внутри. Я не знал, что могу так жаждать руки, Чтоб держать тебя, чтобы вмиг стать другим. Мне не нужен никто, кроме твоих губ, Плевать, что не понял — я всё равно иду. Я порву этот мир, если не ты — Ты мой единственный шанс быть собой до конца. (Бридж) Я молчал — но молчание это больней, Чем твои крики, чем твои “отъебись, иди своей дорогой”. Но я всё равно стою, пока ты смотришь сквозь меня, Потому что только с тобой я по-настоящему жив. (Припев) Только ты — моё дыхание и яд, Только ты — и мне плевать, что скажет мир опять. Я срываю с себя всю свою злость, Но в тебе, как в пропасти, утопить свою дрожь. Только ты — мой хаос и мой дом, Я горю, я тону, я кричу твоим именем. Если не быть с тобой — то зачем вообще жить? Я тебя люблю — и, сука, больше нечем дышать.