Как до этого дошло

      Его мало волновала его ориентация. Идеальным раскладом для него было бы, чтобы и других людей она не волновала, как и его личная жизнь в целом.       Макс спал и с девушками, и с парнями. Молодой, горячий, полный адреналина и дофамина он вообще готов был ебаться постоянно и с кем угодно, и его интересовало и восхищало вообще всё в этой сфере, поэтому он не придавал этому особого значения. А вот с отношениями долго не клеилось. Он считал, что ему просто нравится секс, и не особо нравятся люди.       Но он немного лукавил – он постоянно нуждался в общении, одобрении, обсуждении чего-то с кем-то. И он отчаянно нуждался и в любви, и в поддержке, и стремился найти человека, которого бы ему действительно подходил. Но каждый раз, начиная с кем-то общение, чувство, что ему необходимо стараться, чтобы быть кем-то, кем он не является, давило его. Кто-то хотел, чтобы он был мягче и обходил острые углы. Кто-то наоборот любил в нём злодея, которым он на самом деле не был. Ему казалось, что все хотят его поменять, и никому не интересно, какой он. И это было правдой, за парой исключений, и то эти исключения были друзьями, а не романтическими партнёрами.       Потом были первые публичные отношения. Но он не был уверен, что отношения с девушкой делают его натуралом. Не после такого количества секса с парнями. Нет, он точно би. Вот только всё, что он слышал о бисексуалах, вгоняло его в отчаяние относительно своих перспектив на будущее. “Бисексуалы просто не могут остановиться, они всегда будут изменять”. “Это люди, которые просто ещё не выбрали”. И он начал сомневаться сам в себе.       А потом… потом случилась женщина, которая стала его грумером. Похожая на его мать. Давшая ему чувство полностью укомплектованной семьи, с ребёнком. Говорившая то, что он хотел слышать, а потом делающая то, о чём они не договаривались, но виноват всё равно в итоге оказывался он. Он никогда не рассказывал ей о связи с парнями, но часто слышал от неё её гомофобные речи. И вот, выслушивая от неё о том, что связь между мужчинами отвратительна, а бисексуалы просто неполноценны, он решил, что наверное это были просто эксперименты, и он точно гетеро. И что он создан для традиционной семьи и этой женщины. Ведь так?       Его очень волновала его ориентация. Со школьной скамьи, когда его впервые обозвали “педиком”, Шарль боялся, что люди правда будут так считать. А он же не такой, верно? Он же хороший мальчик, которым могут гордиться. Он совершенно нормальный. Он же так старается, чтобы быть нормальным, чтобы быть хорошим. Шарль никогда бы не сказал, что его недолюбили в детстве, это не так. Но быть средним ребёнком это всё равно значит всегда сравнивать себя со старшим, который уже большего добился, и с младшим, с которым, как кажется, “слишком возятся”.       В детстве, Шарль очень хотел, чтобы у него была сестра. Чтобы они могли играть вместе, и вместе смотреть мультики, которые ему было смотреть не положено. В мультфильмах про принцесс была какая-то особая магия и красота. И ещё он смотрел на принцев из диснеевских сказок с особым чувством. Он хотел быть как они – такие благородные, такие волшебные. Конечно, ему нравились “мальчишеские” мультфильмы тоже. Пусть он в жизни бы не признался, но первым его детским крашем явно был Бродяга и Доджер. Но сам он был не такой, сам он хотел быть всё же принцем. А у всех принцев есть принцесса. А если несколько, то это наверное будет ещё лучше, ведь так?       А ещё он точно поладил бы с сестрой, потому что девочки с самого раннего детства любили проводить с ним время. Даже на детской площадке они звали его с его машинками играть с ними, и он был лучшим таксистом для их кукол и плюшевых медведей. Мальчикам такая популярность Шарля не нравилась, а мальчики не нравились ему – с ними было как-то... странно. Непонятно.       Но когда он подрос, он больше вообще не дружил с женщинами. Любое внимание или связь между ними сразу же должны были перерасти во что-то большее, сразу же должна была быть поставлена точка – она ему нравится. Ему же нравятся женщины, так? Да, вполне.       Вместе с взрослением пришло понимание, что он в ловушке. Кто именно его туда загнал, или же он сам туда попал, он не мог сказать. Ему казалось, что он был уже достаточно умным и взрослым, и виноват во всём сам, но в глубине души чувствовал, что это не так. Он чувствовал, что с ним поступали не очень честно. Но в любом случае – ловушка уже была захлопнута.       Можно было сказать “спасибо” детству за то, что он считал, что терпеть – значит любить. А ещё он умел выживать без ответной любви и без права на эмоции. Привычный травмирующий сценарий для психики. И он просто решил оставить всё как есть, чтоб всё было проще для всех, а свои чувства оставить при себе.       И вот снова в отношениях он старался быть другим человеком. Он терпел нарушение своей приватности, он терпел… всё, что происходило, в целом. Но хотя бы секс не нужно было терпеть, и можно было получать удовольствие. Хотя со временем и от этого уже не было радостно. И если раньше он считал, что любит секс, и не любит людей, то сейчас он подрос и понял – секс это здорово, но он очень любит хороших людей. И ему нужен кто-то рядом. Ему не нравилось словосочетание “родственная душа”, но именно этого он и хотел. И у него была такая.       Женщины были в его жизни произведениями искусства. Безумно красивые, утончённые. Их надо было обождать, носить на руках и трахать исключительно на шёлковых простынях в кружевном белье.       Его пугали настоящие, неидеальные женщины. Болеющие, со своими проблемами и своими настоящими телами. Он просто не понимал, что с ними делать и как с ними быть, они переставали быть красивой картинкой и становились чем-то реальным, и ему сразу становилось некомфортно и страшно. Ему было стыдно перед ними, но он чувствовал себя парализованным. Как будто всё становилось слишком реальным, слишком телесным. Иногда у него пролетали мысли о том, почему получается так, что парни могут делать что угодно, и быть красивыми и сексуальными, а женщинам нужно делать так много, но он старался не развивать эту мысль даже в своей голове. Просто он же не только гонщик, он ещё и творческий человек, с хорошо развитым чувством прекрасного. И кстати, чтобы оценить мужскую красоту, ему совсем не обязательно хотеть мужчин. Да и вся эта античная культура, которой он вдохновлялся в детстве, просто сама по себе пропитана гомоэротизмом. И он точно не хотел бы быть чьим-то Антиноем. Да ведь?...       Проблема была в том, что с его “родной душой” можно было и правда быть собой, но при этом очень много чего было нельзя. Нельзя было держать за руки, жить вместе. И да, заниматься сексом тоже было нельзя. Хотя если бы Шарль начал первый, то ему можно было бы всё. Шарль Леклер существовал в его жизни в исключительном статусе. Если в подростковые годы это было просто гормональным желанием, то с возрастом это облепилось сантиментами, привязанностью, и целой кучей эмоций. А желание завалить его никуда не ушло. Нет, он, Макс, точно не был натуралом. И бесчувственным не был. Но он точно попал в дурацкую ловушку.       Каждый раз, когда его спрашивали, нравятся ли ему парни, он отвечал “нет”. Такой же ответ получали и парни, звавшие его на свидания или предлагающие переспать. Но если бы его не стали спрашивать, а просто сделали что-то, то… Может быть. О да, то было совершенно точно может быть. Потому что он не мог признаться в своих желаниях даже себе, не то что озвучить вслух. Озвучить вслух означало бы конец всему, что он выстраивал.       “Нельзя всегда получать всё, что ты хочешь, Макс”. Он говорил себе это часто. У него был подиум, титул, гонки. У него была приёмная дочка и любимые кошки. Друзья. И особый друг. И этого могло быть достаточно, потому что Макс знал – бо́льшего не будет.       Сегодня Шарль приехал в рамках очков, но далеко от подиума, и был расстроен. И Макс знал, что если оставить его одного с его стратегами, то к вечеру Шарль будет не просто расстроен, а подавлен. Поэтому сейчас Макс в красках рассказывал, почему эта трасса – дурацкая, и какие повороты стоило бы переделать. Не было похоже, что Шарль слушает, но он изредка улыбался, и от этого на душе Макса становилось теплее. Смотреть на грустного Шарля было невыносимо.       “Нельзя всегда получать всё, что ты хочешь, Чарльз”, – сказал ему его инженер. М. Здорово. Ладно, хорошо, всегда нельзя, а когда наступит уже “хотя бы иногда”? Когда он получит хоть что-то, чего он хочет?       Макс шёл за ним, рассказывая какой-то бред. Это немного отвлекало, но ещё и маячило перед глазами ещё одним “не можешь получить это” флагом. Этот потный, всклокоченный, разгорячённый Макс и этот его странный акцент. И дурацко-милый жест, когда он как будто-то поправляет за ухо волосы, которых там нет. Или как смеётся, пряча лицо в ладони.       Шарль свернул в коридор в сторону туалета, и Макс пошёл за ним. И даже дальше в сам туалет. К счастью хоть в кабинку за ним не пошёл, а остался у раковины, продолжая говорить. Шарль мог легко представить, как он активно жестикулирует сейчас, стоя облокотившись на раковину, и кажется его совсем не смущала ни обстановка, ни что Шарль был занят. Слава богу, у них в паддоке не писсуары, это был бы совсем абсурд. Хотя, на самом деле, Шарля, к его удивлению, тоже мало смущало происходящее. Они оба люди – оба потеют, болею, ссут. И как-будто в случае с Максом это совершенно нормально. И почему-то после этого никуда не уходят те фантазии, о которых Шарль сам себе не признаётся до конца. Абсурд.       Максу нравилось, что с Шарлем можно быть болтливым, занудным, любым. С Шарлем можно всех ненавидеть и на всех ругаться. С Шарлем можно глупо смеяться. Можно ненавидеть трассу, машину, погоду, правила. Можно ненавидеть белый шоколад, кофе и дурацкие тапочки в отелях. С Шарлем можно было даже плакать, хоть это и было всего однажды. Хотя нет, не “всего”, а “аж”, потому что Шарль стал вторым человеком, после Виктории, кто видел его слёзы после совершеннолетия. И потом Шарль всё равно смотрел на него тепло. И когда Шарль не был согласен с ним, он не пытался его переубедить, а обычно просто говорил “нет, Макс, я не согласен. Но понимаю почему ты думаешь иначе” и это не превращалось в битву за правду.       Шарль вышел из кабинки, помыл руки, вытер бумажным полотенцем, и, комкая его в руках, вдруг посмотрел на Макса как-то по-другому, почти по злому, и даже перебил его. – Макс, как ты думаешь, я же имею право получить то, чего хочу? – Конечно. Просто тебе мешают. Я тебе постоянно об этом говорю.       Шарль коротко кивнул, кинул полотенце в урну, а затем сделал шаг вперёд. Слишком плавный и аккуратный. Казалось Шарль сам напуган тем, что он делает, а Макс, стоявший облокотившись спиной на раковину и поставив руки за спиной, лишь заворожённо наблюдал, как тёплая рука коснулась его щеки, затем последовал ещё один шаг, и чужие губы коснулись его собственных. Мягко, почти невесомо. Ноги Макса похолодели от страха. Он столько раз об этом думал, и столько раз думал о невозможности этого, что сейчас не был уверен, не сошёл ли он с ума. У него был составлен план всей его жизни вокруг отрицания этих чувств, а тут… это. Поэтому он просто стоял, вообще не двигаясь, и даже не дыша. Шарль отпрянул за секунду до того, как дверь открылась и в неё вошёл Йос. – Вот ты где, я тебя искал. Живо переодевайся, тебя ждут! – привычный недовольный голос Йоса резал уши. Йос коротко кивнул Шарлю в знак приветствия, и продолжил, – Давай, Макс, быстро, что стоишь столбом?       Шарль поспешно вышел.       Он рассчитывал, что успеет дать все интервью, помыться, переодеться и уйти намного раньше Макса, которого явно будут долго мучать как победителя. Но вот напротив него, в конце коридора, стоял Макс. Наверное просто послал всех журналистов. Или Шарль слишком долго мылся, пытаясь обдумать всё случившееся, и выпал из реальности. Макс дёрнулся чтобы сделать шаг вперёд, и вдруг Шарль сорвался с места. Ноги сами понесли его, он побежал в противоположную сторону, куда-то вглубь здания, и Макс побежал за ним. Это напоминало случай из детства, когда они так же неслись друг за другом. Макс был готов его убить, и Шарля спасло только то, что кто-то из механиков поймал Макса. Сейчас Шарля некому было спасать. – Шарль, блядь, стой!       Шарль замешкался, добежав до поворота, и его голову с размаха ударили о дверь и в спину влетели почти всем весом. Но за этим, совершенно внезапно для Шарля, последовало короткое “блядь, прости”, Макс дёрнул ручку двери и они ввалились в подсобную комнату. Щёлкнул замок двери, и Шарль понял, что в западне. – Как маленький, блядь.       Он не успел придумать, как будет сейчас оправдываться, как его резко развернули и впечатали в стену, но теперь уже с очевидным намерением. Сердце и так разогналось от бега, а сейчас колотилось уже запредельно быстро. Макс целовался агрессивно и мокро, совсем не похоже на его ступор несколько часов назад. И боже, он не спрашивал. Он ничего не спрашивал, когда встал на колени перед Шарлем. Ничего не спрашивал, снимая с него лишнюю одежду. И потом ничего не спрашивал, но и Шарль вряд ли бы смог ответить и понять хоть что-то, растворяясь в удовольствии.       Первым вопросом стало “ты в порядке?”, когда Шарль пытался прийти в себя, а Макс, с самыми невинными глазами на свете, вытер рукавом слюну в уголках губ и улыбнулся ему. Шарль не был в порядке. Он кое-как застегнул штаны и сполз по стене вниз. Теперь они были на одном уровне с Максом, и тот уткнулся своим лбом в его. Так просто, даже интимнее, чем всё до. Шарль никогда не целовал девушек после минета, потому что это было грязно и странно, но сейчас не смог удержаться и не притянуть Макса к себе. – Хей, ты как? У тебя глаза безумные, – отстранившись ещё раз спросил Макс. – Я… – Шарль закашлялся, – не знаю. Я думал, ты меня убить хочешь. – Судя по тому, какой ты потерянный сейчас, я тебя чуть не убил.       Телефон в кармане Макса завибрировал. Он достал его и выругался. – Блядь. Блядь. Мне надо идти. Давай, я помогу тебе встать, окей? – Макс, я не хрупкая девственница, я дойду домой. – Ладно. Просто… Ладно.       Макс ненавидел говорить о чувствах. Это как-то… просто тупо и не его. И ещё Макс знал, точнее даже видел на примере, что люди будут давить туда, где ему больно, поэтому говорить о своих чувствах ещё и небезопасно. Но даже если отбросить все страхи, сейчас у него всё равно не было вообще ни малейшей идеи, что сказать или сделать. Он лежал в своём номере и смотрел телевизор. И почему-то чувствовал себя как еблан. Он получил то, чего давно хотел, но было чувство, что нихуя он не получил. И был точно уверен, что сейчас всё зависит от него, потому что второй еблан в этой истории ещё и трусливый. Макс всё ещё был впечатлён теми, что Шарль на полном серьёзе решил устроить беготню в паддоке.       “1722 номер” – отправил он сообщение. Такой себе первый шаг, но с другой стороны, он вроде как все свои намерения продемонстрировал очень красочно.       1722 номер, семнадцатый этаж. На четыре этажа выше его номера. Можно было проигнорировать это сообщение, и всё забыть. И видит бог, Шарль хотел бы спрятаться, забыть и не брать ответственности. Но с другой стороны, не он ли ещё утром страдал от того, что не может получить то, что хочет? А чтобы что-то получить, это надо взять. Он встал, натянул спортивные штаны, неловко поправил футболку, и вышел в коридор. Лифт ехал мучительные несколько секунд. Стук в дверь. Макс даже ничего не сказал, просто пропуская его в номер. И только когда дверь захлопнулась, он заговорил. – Даже без цветов и вина пришёл? – Для этого есть рум-сервис, если хочешь. – Не, не хочу. Они как раз принесли мне пиццы, – Макс кивнул на кровать, – Располагайся. – Что смотришь? – Шарль залез на кровать, и чтобы чем-то себя занять, взял кусок пиццы. Макс посмотрел на него как на идиота. На экране по ночной трассе ехали машины, а на окошке с информацией внизу был логотип гонки. – Ле-Ман, очевидно. Они же ещё едут. – Точно. Я сегодня немного… растерянный.       Макс ухмыльнулся. – Немного. Ну да. Необычный вышел день. Ну знаешь, твои стратеги решили не давать тебе сегодня софт, было неожиданно.       И почему-то от этого стало легче. От того, что Макс смеётся. От того, что можно просто лежать на кровати, смотреть Ле-Ман и есть пиццу. И Макс не требует каких-то разговоров. В целом вообще ничего не требует, просто лежит рядом, и в привычной манере комментирует. Стресс прошёл. Дикторы Ле-Мана боролись со сном, а Шарль сам не заметил, как провалился в сон.       Макс зал, что Шарль спит много и крепко, но не думал, что при этом выглядит так безмятежно. Хотя а как ему ещё выглядеть во сне? Как демону-искусителю, которым он и является? Макс выключил лишний свет. А поговорить, наверное, всё же стоило, потому что Макс не понимал – погладить сейчас Шарля по голове это будет странно, или теперь нет? Немного поборовшись с собой, он решил, что можно. Шарль в ответ на поглаживания зашевелились, прильнув к руке, а затем сквозь полусон заворчал. – Мне надо идти к себе. – Зачем? Ты же сегодня без неё. Просто слезь с одеяла, чтобы я мог им укрыться, и оставайся. – Это как-то слишком по-гейски. – Шарль. Я тебе отсосал, не еби мне голову, а. Отдай одеяло.       Шарль что-то продолжал говорить и протестовать, но всё же стянул с себя штаны, швырнул их на пол и заёрзал, забираясь под одеяло.       В объятиях Макса, Шарль был тёплым и расслабленным. От него пахло шампунем, явно не тем, что был в отеле, он привёз свой с собой. И ещё пахло чисто выстиранным бельём. Шарля хотелось гладить и целовать в макушку, и Макс не стал себе в этом отказывать. – Макс, выключи телевизор, он мне мешает, – голос Шарля не был недовольным. – Извини, но они ещё едут – Макс явно не чувствовал вины.       Шарль недовольно фыркнул. – Вот значит как.       Руки Шарля лениво и осторожно залезли под чужую футболку, впервые изучая вот так чужое мужское тело. Да, ему определённо это нравилось. Эти плечи, бока, эти бёдра. Это не было женским телом, которое было страшно сломать, и которое было местами неожиданно мягким. Это было что-то... крепкое? Подходящее. Но в то же время, Шарль совсем не имел опыта с таким телом. Что делать дальше? – Знаешь, я очень сильно тебя люблю, – Макс прошептал это уткнувшись губами Шарлю в макушку. – Макс… нельзя говорить такое после первого секса, тем более когда ты даже сам не кончил. – Почему нельзя? – Потому что. – Почему? – Ты форсируешь события. – Да нет, я правда имею в виду то, что говорю. – И ты как будто кладёшь ответственность на другого. – Господи, сколько в этой прекрасной голове заёбов. – О, ты даже не представляешь. Я всё это время от тебя пытался скрывать, насколько я больной на голову, если тебе интересно. – Какой ужас, – совершенно спокойно ответил Макс, – Но даже не пытайся запретить мне говорить, что я тебя люблю.       И Шарль понял, что чувствует себя поразительно спокойно.       Макс ненавидел кофе, но заказал его утром Шарлю в номер. И даже не возмутился на то, что у утреннего поцелуя теперь тоже был вкус кофе. И у следующего. И ещё у одного. Он не мог этого знать, но через несколько месяцев он даже полюбит кофе, и начнёт его пить по утрам. Но не потому, что кто-то решил его изменить или прогнуть. А потому что Макс позволил себе попробовать что-то, не видя в этом опасности.       Даже если бы он хотел отпустить Шарля, он просто не мог. Не сейчас. Сейчас было хорошо просто сидеть и целоваться. Как подростки, которые бояться заходить дальше, но и оторваться друг от друга не готовы.       Телефон Макса, лежащий на тумбочке, зазвонил, и заставил Шарль прервать поцелуй. Он недовольно цокнул языком и покосился на телефон. “Келли”. Его обдало жаром. Не сейчас. Не особо задумываясь, он одной рукой перехватил руку Макса, а второй сбросил звонок. Не сейчас. Нет. И вообще. Шарль толкнул Макса в грудь, заставив полностью лечь на кровать и навис над ним. – И что ты собираешься делать дальше? – шутливо спросил Макс.       Вопрос в лоб. То самое, чего Шарль боялся больше всего на свете. На секунду он запаниковал. Но Макс выглядел таким расслабленным и довольным. Да и к тому же… это Макс, с ним можно всё. Это же Макс. – Собираюсь трахнуть тебя. Но пока не знаю как это сделать, честно говоря. – Не волнуйся, ты точно не ошибёшься, – рассмеялся Макс.       И Шарль рассмеялся в ответ.