Недоразделённые

Дождь лил заунывно и горько, как чей-то немой крик отчаяния. Хуже всего, что стояла середина лета: время, когда даже грозы не несут никакого промозглого оцепенения, а солнце так и норовит пробиться назад. Только это тепло ощущалось насмешкой, потому что его нельзя было коснуться — ни губами, ни кожей, ни сердцем. Ноябрь, вот что это такое, по календарю неудавшейся жизни. Ирина Алексеевна — её фамилия вызывала отторжение каждой своей буквой, и даже на табличке своего кабинета она не могла её видеть — пришла в небольшой уютный ресторанчик на набережной раньше, чем ей полагалось бы, раньше, чем её могли встретить. Столик, забронированный на своё-чужое имя, прижался к стене, увитой живой зеленью, и одиноко глядел в окно. Ирина Алексеевна знала, что такое настоящее одиночество, поскольку была не одна — и всё же оно разрасталось в душе, в голове, точно опухоль. Зазвонил телефон, который она никогда не отключала, и даже по ночам он нередко будил её. Катастрофа. Внеплановая проверка. Массовая травма. Простите, что так поздно, но вы срочно нужны. Где тебя носит, ты знаешь, как долго я, как идиот, тебя жду? Телефон загорелся неправильным именем. Нет, это значило — невероятным, давно невозможным. Неправильным, честным, живым. Это имя, попавшее не в её руки, могло бы навлечь что-нибудь нехорошее. Имя нарочно звучало так, чтобы никому не запомниться: Алексей из Бурденко. Она устало рассмеялась своим ухищрениям, словно жила внутри запутанного детектива и должна была что-то скрывать. Сняла трубку: — Да. Там, где и договорились. Всё нормально? Хорошо. Я тебя жду. Ещё двадцать минут — в этом уединении, возле дождя и вдали от людей. Ирина Алексеевна могла позволить себе такую роскошь самое большее — раз в пару месяцев, потому что новая должность главврача, как и должность жены, отнимали всё её время. Круговорот лиц перед глазами, всё ускоряясь, мерк и сливался в единственное недостающее лицо, без которого нельзя было дышать полной грудью. В иногда повторяющихся снах это лицо смотрело на неё пустыми глазами, которые не двигались, словно у мёртвого. Десять минут. Она ничего не заказывала и отослала официанта, который к ней подошёл. Она нуждалась только в кусочке пространства и времени, отгороженном от её неприглядной реальности, выдернутом из неё. От неутихающего дождя окно, в которое она не отрываясь глядела, стало непрозрачным и мутным. Нельзя было видеть, как кто-то приближается к ней, то есть видеть его на минуту больше, чем продлится неположенная встреча. Нельзя было совершить невозможное и остановить время, когда он… Дверь скрипнула. Она не оборачивалась, потому что это ничего не изменило бы, потому что для него это стремительное движение её головы оказалось бы очевидным и жалким. Не то чтобы он не догадывался — обо всём. Но пока она сможет держать лицо и вести свою измученную игру, она не развалится перед ним на тысячу бесполезных обломков. Дверь скрипнула и снова смолкла, что значило: ей оставалось гадать. Пять минут до назначенного не-свидания. Он подошёл к ней бесшумно и медленно. Знал, что она будет ждать? Или так торопился пробраться сквозь стену дождя, что пришёл раньше срока? Пытался ли выгадать лишнее время, украсть его, только не так… не так явно? Нет, он всего-навсего был пунктуален. Не мог к ней спешить, потому что — он взял её руку в свою на секунду приветствия — их обручальные кольца сошлись, на мгновение встретились вместе. Как если бы были одной на двоих, их единственной парой колец. — Ты давно меня ждёшь? — первым заговорил он негромко. Она рассмеялась, давя в себе что-то отравленное её собственной жизнью, пугающее: — Нет. Какие-то пару минут. Он, наверное, ей не поверил, но в карих глазах отразилась улыбка. — Ты как, Ир? — накрыл её руку своей. Кольца снова столкнулись друг с другом, как обе их жизни, настолько же переплетённые, но не сложившиеся в одно целое. Как она, господи? Ей нужно было зажмуриться или отвернуться к окну, чтобы смотреть на своё несуществующее отражение, которому дозволялось и теряться из виду, и плакать холодными каплями. Только она не могла отвернуться — поэтому Гена увидел, конечно, увидел, как её глаза заблестели от бессилия и вынимающей душу тоски. Если он хотел знать, что с ней было, он мог посмотреть на её слегка дрожащие руки, или тени на постаревшем лице, или поймать это ясное послание между строк иным образом. Не стоило спрашивать вслух, чтобы понять, почему она позвала его спустя пять с половиной месяцев после похожей их встречи. — Повысили, — легче было не пускаться в детали. Она давно привыкла говорить с ним таким образом, отсчитывая слова и минуты. — Я теперь главная, как и хотела когда-то. Он разжал и отпустил её руки, потому что и так давно превысил рамки приличий для старых приятелей, и со стороны они могли казаться мужем и женой, если бы кто-нибудь к ним заглянул. Дождь, как мог, помогал им, сделав невидимыми с улицы. Вероятность, что настоящий муж её хватится, пока что была низка, поскольку тот отбыл в двухдневную командировку, однако этот человек мог иметь десятки глаз повсюду и уже подозревал её бог знает в чём. Иногда небеспочвенно. Она была ужасным человеком, когда, вот как сейчас, жалела, что разорвавшаяся аневризма не привела к его смерти. — Я рад за тебя, — Гена тоже был немногословен и всё оглядывался по сторонам, будто его что-то тревожило. Может быть, хотел сделать заказ. Может, ему вообще здесь не нравилось. Тысячу лет назад, ещё в молодости, они так же сидели здесь, то есть в другом заведении приблизительно по этому адресу, и смеялись, и пили шампанское в честь его предложения, и были оглушающе счастливы. — У меня тоже всё в порядке. Даже… нет, это… — он растерялся. Слова будто не подбирались. — Чего? — подтолкнула она, тоже хмурясь. — Не знаю, как… как это всё пережить. Даже просто представить себе. Я неделю пытаюсь осмыслить, Ир. — Ген, не пугай меня, — вот, она выдохнула это имя единственным слогом. Как раньше. Практически с нежностью. С полуулыбкой — насколько могла улыбнуться. Он описал рукой нечто пространное, нечто действительно невероятное: — Света беременна. Это как… мир встал с ног на голову. — Как ты точно сказал, — прохрипела она. И закашлялась, чтобы вернуться к нормальному голосу, хоть к чему-то нормальному. Если бы они располагали временем, чтобы просидеть здесь до самого заката, она предложила бы Гене напиться, нет, просто поддержать её в этом морально, у него ведь сердце. И Света. Ей нужно было продолжить что-нибудь говорить, даже пусть это бред, даже пусть это первое, что придёт в голову: — Хотя сколько ей лет, сорок пять? Она же гораздо моложе тебя. И это совсем неудивительно, если вы… если… — нет, это звучало совсем смехотворно: кошмарно несчастно и слабо. — Ну да. Сорок семь, — уточнил он больше механически, чем осознанно, сцепил пальцы в замок и уставился на них, словно теперь не был в силах смотреть на что-то ещё. На неё. — У неё есть сын, уже взрослый, она родила его очень рано. И… с мужем давно развелась, долго была одна и даже подумать не могла о втором ребёнке. А теперь она на седьмом небе от счастья, и… не перестаёт твердить, что я стану замечательным отцом. Хотя я ведь не очень хороший отец, Ир. Не видел ни Машу, ни Лёшку уже тысячу лет. И теперь, в таком возрасте… Нет, я, конечно… Я рад. Просто… Ошеломлён. — Но ты справишься, Гена, — выговорила она губами, которые не слушались её и задеревенели. — Это к лучшему. Правда. Он промолчал, как если бы извинялся перед ней за доставленную весть, которая не пошатнула — ударила её наотмашь. Совсем как когда-то А… Нет. Здесь, в их встречу тайком, — без имён. А. — не тот, кто имеет над ней хоть какую-то силу, пока она с Геной, сказала она себе эту красивую ложь и едва не поверила. Однако силы были неравны, и после успешно проведённой операции и неполного восстановления тот поставил ей нехитрое условие: та самая свадьба, которой она почти избежала, или возбуждение уголовного дела после его показаний. «Ты сама довела себя до такой жизни, Ирина Алексеевна. Но у тебя есть шанс жить нормально, потому что какого-то чёрта ты небезразлична мне даже после того, как едва не убила. Поэтому моё предложение всё ещё в силе, и, честно говоря, у тебя нет других вариантов». А. — её муж, её пропасть, её ненавистная фамилия, к которой никто не привык: в Склифе так и называют по-старому. Он больше не бил её, потому что это аневризма в его голове провоцировала приступы неконтролируемой агрессии, но это мало что поменяло: он не перестал быть человеком, которым был, и контролировал её, сколько мог, хотя не отказывал в подарках, деньгах или ласке. Если она закрывала глаза и отбрасывала всё нездоровое и ненормальное, то чувствовала в его объятиях тепло и получала неподдельное удовольствие, когда он раздевал её и занимался с ней сексом. Но когда снова их открывала — в них стояли слёзы, Кривицкий и осколки несбывшегося. А Гена вернулся из Израиля и во второй раз сошёлся со Светой: это она позвонила ему и позвала, это она, а не Ирина Алексеевна А. (из отвращения к своей жизни она называла себя полным именем), открыто призналась, что скучает и ждёт. Что хотела бы попробовать ещё раз, потому что ей без него плохо. В какой-то другой реальности этот звонок мог быть сделан ею самой — и тогда Гена приехал бы к ней, тогда Гена полюбил бы её снова, сделал бы ей предложение. Но она не могла отойти от человека, который оказался на грани жизни и смерти по её вине, а потом тот очнулся и привязал её к себе ещё крепче. Гена больше не мог работать в Склифе, они с ним украдкой виделись и много говорили, и сожаление о том, что всё вот так рухнуло, переполняло каждое проведённое вместе мгновение. Когда она вышла замуж и сменила фамилию, Гена и сам вскоре женился. Стал её — Светы — мужем. Это было совсем недавно или какую-то вечность назад: она перестала следить за временем, когда оно утратило всякую ценность. Их встречи, и после двух росписей тоже, остались единственными якорями. Наверное, Гена и правда любил свою жену, потому что… теперь, сидя здесь и не поднимая глаз, выглядел счастливым и несчастным одновременно. И это она — Ирина Алексеевна А. — делала его несчастным. Постепенно столики пустели, а люди за ними сменяли друг друга, как в водовороте. Как дни. Наконец Гена посмотрел ей в глаза, и его глаза тоже блестели. Он не улыбался; она не могла вынести ещё и этой тяжести. — Ген, иди к ней, она тебя любит, — сказала едва дрожащим голосом. — И ты её тоже. Тебе вообще не надо было сюда приходить, она же будет ждать тебя и волнова… — Она знает, — вдруг бросил он нечто весомое и недвусмысленное. Нечто безгранично честное. — Она знает о нас, Ир. О том, что у нас было в прошлом и что я никогда не прекращу к тебе чувствовать, — она вздрогнула и вся оцепенела после этих его слов. — Она знает о том, что я встречаюсь с тобой время от времени, чтобы поговорить, потому что ты очень близкий для меня человек. И когда я сделал ей предложение, Света спросила меня, не стану ли я… мучиться от невозможности когда-нибудь вернуться к тебе. Так что у нас нет друг от друга секретов и всё хорошо, а теперь… а теперь у нас будет ребёнок, но ведь речь совершенно не о нас, ни секунды не о нас, Ира. Ни одна наша, наша с тобой встреча не случилась потому, что это я должен был рассказать тебе… Ты не ответила. — Что? — она сбилась и, может быть, упустила добрую половину того, что он сейчас ей наговорил. Одно только «…что я никогда не прекращу к тебе чувствовать» не переставая звенело внутри — его голосом. — Ты не ответила, как ты, Ир. Это был мой… если не первый, то главный вопрос, то, ради чего я к тебе возвращаюсь. Потому что мне нужно знать, что у тебя — с ним — всё нормально, насколько возможно. И не говори о своём повышении: ты не ответила по-настоящему. Дождь прекращался. Она обернулась к нему и смотрела, смотрела, как капли стекают по стёклам, а звуки уходят, как солнце — едва видимый ярко-белый сгусток — выходит обратно и всё проясняется. Это говорило: у вас мало времени, то есть у вас совсем его нет. Скоро люди увидят. И будет закат. А. — вернётся. Алеников. Лучше проснуться, и выйти отсюда, и снова привыкнуть его называть, а о Гене — не думать, не помнить, оставить его в чужом имени или и вовсе стереть: номер и без того выучен наизусть. Иначе недолго сойти с ума. Если… если она ещё не. Дождь — мгновение, правда же? Как и украденные, эти несправедливо короткие встречи. Мгновения. Больше — нельзя. Если только дождаться, что, может быть, муж умрёт первым. Когда-нибудь. Лет через тридцать. Тогда они с Геной увидятся как полагается, даже обнимутся. Он поцелует её, потому что, как он ей сказал, не разлюбит. Тогда его дочь или сын будет рядом, и старшие дети вернутся, и, может быть, даже Артём со своими… Хотелось завыть от того, до чего они не доживут. Она первая: просто не вынесет. Сколько им отведено? Эти встречи настолько малы, что, когда они кончаются, у неё всегда нестерпимо давит в груди, будто сердце, как Генино, больше не может нормально работать. Когда они расходятся, чтобы не видеться ещё несколько долгих месяцев, у неё едва хватает сил добраться до дома, уснуть и забыть обо всём. С неё будто снимают кожу, и на следующий день она не может ни оперировать, благо теперь это нечасто, ни общаться с подчинёнными спокойно и адекватно. Она не желает знать, замечает ли что-то Алеников, потому что эти редкие встречи с Геной нужны ей, чтобы продолжать жить. Узнавать, что у него — всё в порядке. Так как она? — У меня нет на это ответа, — выговорила настолько честно, насколько могла. Придвинула свою ладонь ближе в слабом намёке, и Гена тут же взял её, согревая, поняв с полувзгляда. — Я не знаю, Кривицкий. Потому что я тебя… — кто-нибудь, дайте ей сил хоть немного сдержать это. — Жду. Каждый раз. Вот и всё. Это — всё, Гена. Всё, что ей нужно в условиях этой бессмысленной жизни. Дождь стих окончательно. Если бы они с ним встретились свободно, если бы Алеников однажды не пригрозил ей «доставить Генке сердечных проблем» — что бы это ни значило, — тогда она пила бы вино и потерянно глядела на дно опустевшего снова бокала. Брала бы бутылку, оставленную на столике официантом, и наполняла его опять, и опять искала себя в тёмно-красной жидкости, и понемногу пьянела — и в конце концов трезвому рассудком Гене пришлось бы помогать ей с передвижениями, неощутимо поддерживать на пути к выходу. Они бы с ним шли, шли и шли, переплетясь ближе, чем позволяется верным друзьям, и на прощание он поцеловал бы её, по-настоящему, чтобы она это помнила и берегла, как драгоценность. Она бы пришла к ним со Светой, когда их ребёнок родится, и, не тая никакой обиды, поздравила бы их обоих. Сказала бы, что Света во многом лучше неё: дело здесь не в ребёнке, не в возрасте — как человек. Гене с ней повезло. Но не будет и этого, верно? Не будет. Дождя тоже не было. Некуда было смотреть, а заглянув ему в глаза перед прощанием, легко было уже не вернуться оттуда. Гена тоже это чувствовал, несомненно, он чувствовал всё, что не давало ей покоя, потому что был для неё самым родным во всём мире. Неправильной родственной душой, её мужем, которым так и не стал. Самое ужасное было в том, что, как ни пыталась, она не могла перестать любить его всем своим сердцем. И он её — пусть и не всем. Половиной. — Пока, Ириш, — мягко позвал напоследок. Покрепче сжал руку, погладил её и не сразу отстранился, словно совсем этого не хотел. Она только кивнула и провела его болезненным взглядом, и когда он сдавленно улыбнулся ей и направился к двери — когда дверь снова скрипнула, так тихо, что ей пришлось вслушиваться, — Ирина Алексеевна (то есть, пока она здесь, за столом у окна, просто Ира) зажала ладонями рот. Громко всхлипнула. По щекам потекли слёзы, губы затряслись, и зачем-то подоспевший к ней официант нахмурился и предложил ей салфетку. Она подняла на него затуманенный взгляд, только сейчас как следует разглядев лицо: он оказался молодым, кучерявым и зеленоглазым брюнетом с крупноватым носом и добрыми глазами. Как если бы это был их с Геной выросший сын. Она скованно поблагодарила его, так и не уточнив имени, потому что была в таком состоянии, что какой-нибудь случайный Алексей мог бы довести её до истерики. Потом привела себя в божеский вид: стёрла слёзы, подправила свой макияж, натянула ощутимо грустное, но уравновешенное выражение обратно себе на лицо. В таком виде она прибыла сюда и ждала Гену — и в таком виде отправится назад. Как бы то ни было, стоит возвращаться домой без стихийных дождей на душе. Когда Ирина Алексеевна Аленикова вышла за порог и оказалась на воздухе, то, немного помедлив, написала своему неверному контакту:

«Спасибо тебе».

Всё остальное, что она могла бы ему сказать, он давно уже знал.