Тихо. Ты слышишь?

Тсс. Ты слышишь?

Тишину.

Гудение. Дребезжание. Какофонию звуков.

Они просачиваются сквозь стены,

в воздух,

в ритм. В пульс.

Тсс.

Она опускает телефон медленно. По крайней мере, ей так кажется. Возможно, он с грохотом выпал из рук и разбился вдребезги — она бы всё равно не заметила. Она не может знать. Потому что мир вокруг неё погрузился в тьму. Все звуки превратились в гулкий шум. Свет исчез. Воздух — застоявшийся, недостаточный — будто перестал быть пригодным для дыхания. Дарси хватается за грудь, слепо поднимается и на ощупь идёт по кухне, пока пальцы не находят раковину. Она склоняется над ней и судорожно выдыхает, выворачиваясь в пустоту. Желчь сжигает горло, оставляя после себя горький привкус на языке. Дарси прислоняется лбом к холодному крану, зажмуривает глаза, а едкий запах рвоты заполняет ноздри. В её голове крутится одно слово: нет. Нет-нет-нет-нет-нет. Она ослышалась. Этого не произошло. Не сейчас. Не опять. Её отец мёртв. Но такого не может быть. Это ошибка. Возможно, врачи перепутали его с кем-то другим — с мужчиной, так похожим на её отца, что все приняли его за Роя Льюиса. Она слабо осознаёт сквозь пелену отрицания, насколько это нелепо: её отец работал в этой больнице. Если он умер именно там — они бы точно знали, кто он. Но Дарси Льюис отказывается верить. Это неправда. Её отец жив. Он не мог умереть. Дарси задыхается. Она вцепляется в раковину, а перед внутренним взором всплывают образы — глупые, детские, те, о которых она не вспоминала уже годы. Шершавые пальцы отца, когда он толкал её на качелях в саду. Его смешной, преувеличенный бостонский акцент, когда она нечаянно разбила любимую вазу мамы, пытаясь дотянуться до конфет в верхнем шкафу. Запах его одеколона, когда он пришёл извиниться за то, что повысил голос. Она тогда поняла — он просто испугался. Потом вспоминается момент, когда он рухнул перед ней на колени, пока полицейский сообщал о гибели её матери. В памяти — его рыдания, слёзы, и то, как он вцепился в неё, окончательно сломленный человек. Дарси не сразу замечает, что плачет. Тихо, беззвучно. Слёзы стекают по щекам и капают на холодный металл крана. Отец мёртв. Какая страшная, невыносимая правда. Дарси не знает, сколько времени проходит, пока она вот так бездумно смотрит в окно, наблюдая за медленно движущимся миром. Только когда отводит взгляд, понимает, что солнце уже село, а шея ноет от напряжения. Она включает воду, с трудом приходя в себя, и плескает холодной водой на лицо. Смывает с кожи остатки двенадцатичасового макияжа. Трёт глаза, пока те не начинают жечь. Выключив кран, берёт кухонное полотенце и вытирает лицо. Мир вновь обретает очертания. Музыка, которую она слушала за ужином — тем самым, что теперь смывается по трубам вместе с рвотой, — снова доносится из динамика. The Beatles. Слишком жизнерадостно. Слишком резко. Дарси тут же выключает колонку. Она оглядывает свою кухню. Этот дом — её. Только её. Ей не на кого опереться. Ну, почти. Кто-то есть, но он сам просил не вторгаться в его личное пространство. Вряд ли он обрадуется, увидев её на пороге, с размазанной тушью и лицом, покрытым пятнами от слёз, умоляющей об объятии. Этой ночью она утешит себя сама. Эрик Селвиг, начальник её отца и тот, кто сообщил ей новости, сказал, что больница уже готовит прощание. Ей остаётся лишь приехать в субботу и произнести надгробную речь. Когда он это сказал, её разум будто отключился, отказываясь понимать происходящее. Она ничего не ответила — но Селвиг, по-видимому, воспринял молчание как согласие. Через два дня она сядет за руль и поедет в Бруклин из Эшвилла. В багажнике будет лежать чёрное платье, аккуратно сложенное в дорожную сумку. Дарси думала, что никогда туда не вернётся. Когда уехала, поклялась больше не возвращаться. Но она никогда не представляла, что её отец умрёт в пятьдесят шесть, оставив её совсем одну. *** Дарси Льюис слишком трудоголик, чтобы долго оставаться на дне. На следующее утро она просыпается разбитой и безжизненной, но всё равно вылезает из постели, твёрдо решив: она не позволит себе упасть в холодные объятия депрессии. Нет. Она будет сражаться с этим горем, пока оно не отступит, — будет работать как можно больше, пока не настанет время уехать. Дарси — настоящая мастер прятать чувства вглубь себя. Её терапевт говорит, что это вредно. Но Дарси проще прикидываться счастливой, чем переживать ураган эмоций, который уже давно мечтает вырваться наружу. Ей нравится врать себе. Это делает трудные дни легче. Собравшись и наложив на лицо столько макияжа, чтобы скрыть серо-фиолетовые тени под покрасневшими глазами, Дарси направляется в центр Эшвилла. На пассажирском сиденье — стопка потрёпанных папок. Петляя по оживлённым улицам, она думает только о работе. Работа — это безопасно. Работа так всецело захватывает её, что другие мысли просто не пробиваются сквозь её плотный ритм. В полдень у них деловая встреча, на которой должны решить, какая из шести папок отправится на грантовую презентацию в следующем месяце. Если они с коллегами придут к согласию хотя бы по одной, Дарси нужно будет подготовить черновой вариант заявки — ту, которую потом будут доводить до идеала всей командой. Стоит ей переступить порог холодной, как морозильник, лаборатории, как к ней тут же подлетает начальница — Джейн. Натянуто улыбнувшись, с ноющей грудной клеткой, Дарси протягивает Джейн папку, над которой работала накануне. Джейн бегло читает заголовок и качает головой: — Не понимаю, почему ты всё ещё копаешься в этой проблеме, — в её голосе звучит и лёгкое восхищение. — Потому что без людей вроде меня, разбирающихся с такими задачами, — Дарси тыкает в обложку папки, — у нас бы не было Теории относительности Эйнштейна. — Серьёзно считаешь, что если дойдёшь до сути, то станешь новым Эйнштейном? Улыбка Дарси чуть дрожит. Это ведь её отец всегда так говорил, когда она приносила очередную пятёрку по физике или выигрывала научные конкурсы: «Эйнштейн тебе и в подмётки не годится.» — Конечно, нет, — отвечает она, чувствуя, как грудь сжимается под тяжестью воспоминаний. Джейн листает папку. — Я даже не могу прочитать твои записи, — ворчит она, щурясь. Дарси хватает с её головы очки для чтения и, помахав ими, говорит: — А может, потому что ты их не носишь? Джейн выхватывает очки, надевает, и хмурится: — Может быть. А может, потому что у тебя худший почерк в мире. — Грубовато. Джейн усмехается и возвращает папку: — Просто честность, Дарси. — О, ну спасибо тебе. — Всегда пожалуйста. К её удивлению, на встрече выбирают именно её вариант. Даже Джейн предлагает парочку креативных идей, как убедить инвесторов вложиться в проект. Оставшуюся часть дня Дарси буквально парит над землёй, утрамбовывая в себя чёрную, гулкую тучу, нависшую над её разумом. К пяти часам вечера Дарси чувствует, как истощена. Но разве она когда-либо не была уставшей? У неё всегда получается выглядеть выспавшейся и довольной. Вместо того чтобы уйти, как остальные, она остаётся. Возвращаться в пустой дом, где на кровати уже разложено чёрное платье, невыносимо. В восемь часов из кабинета выглядывает Джейн: — Ты чего всё ещё здесь? — Я всегда задерживаюсь, — честно отвечает Дарси, захлопывая ноутбук. — А ты почему не ушла? Джейн выходит и подходит к её столу. Дарси смотрит на неё, дожидаясь объяснения. — Муж в командировке. Терпеть не могу быть дома одна. Дарси кивает. И, пожалуй, впервые по-настоящему понимает это чувство. Она живёт одна десять лет. Но только сегодня — впервые — одиночество стало невыносимым. И в этот момент Дарси понимает: пора просить выходной. — Джейн, — говорит она, — мне нужно уехать завтра. У меня есть накопленные отпускные дни. — Сейчас не лучшее время, — отвечает та. — Это что-то, от чего ты можешь отказаться? — Вряд ли, — Дарси отмахивается от слов Селвига, звучащих эхом в её голове. — Это… семейная экстренная ситуация. Я вернусь в понедельник. Джейн задумчиво смотрит на неё. Если она откажет, Дарси просто свяжется с Селвигом и скажет, что завалена работой. Извини, Селвиг, но работа важна. — Возьми с собой что-нибудь по работе, если сможешь. Дарси с жестокой надеждой ждала, что Джейн откажет. Вот он, ужасный, эгоистичный импульс. Но с её разрешением — деваться некуда. Дарси возвращается к работе и не покидает офис до десяти вечера, надеясь, что будет слишком уставшей, чтобы думать, когда наконец вернётся домой. *** Жаркое солнце льёт сквозь лобовое стекло, пока Дарси едет по тихой, до боли знакомой улице. В машине играет Элтон Джон — любимый исполнитель её отца. Она с трудом сглатывает ком в горле размером с теннисный мяч, отбивает ритм пальцами по рулю под Honky Cat, стараясь напевать, как будто это может удержать её на плаву. Дом кажется ближе, чем ожидала. У знакомого отдельно стоящего дома — два японских дерева сакуры, сейчас они в полном цвету. Ветер гоняет по воздуху розовые лепестки, срывая их с ветвей и унося ввысь. Дарси обожает эти деревья. На всей улице нет ни одного другого такого. Отец ухаживал за ними с любовью и трепетом. Она жмёт на тормоз и ставит машину на парковку. Поворачивает голову. Дом выглядит… пустым. Ей кажется, будто она — Ник Каррауэй, впервые увидевший дом Гэтсби после его смерти, когда того нашли в бассейне с пулей в груди. Внутри нет света. Нет жизни. Лишь стены, молчаливые и чужие. Выключая мотор и глуша голос Элтона Джона, Дарси снова сглатывает — ком в горле опускается болезненно, словно нож. Она смотрит на часы, моргая, с трудом фокусируя взгляд. Почти 17:30. Похороны — через восемнадцать часов. На пассажирском сиденье лежит ею наспех написанная утром речь. Позади гудит мотор — в зеркало заднего вида она видит, как к её машине подъезжает Эрик Селвиг в своём дорогом авто. Он — её пропуск внутрь. У неё нет ключей от этого дома уже десять лет. — Селвиг, — произносит Дарси, выходя из машины и подходя к нему на лужайке. Он смотрит на неё с настороженностью. — Как ты? — Думаю, лучше, чем ты, — отвечает он. — Я потерял дорогого коллегу. А ты — отца. Дарси игнорирует его слова, кивая скорее из вежливости, и следует за ним в дом. Внутри пахнет затхлостью. Дом кажется вымершим. Несмотря на неестественно тёплый майский день, здесь прохладно — будто где-то спрятан гигантский вентилятор. Её сердце колотится в груди, пытаясь заставить почувствовать хоть что-то, кроме этого парализующего ничто. Глаза Дарси цепляются за фотографии на стенах, но она тут же отводит взгляд. Они повсюду — она, мать, отец. Моменты из прошлой жизни. Слишком много. Ей можно только смотреть вперёд. Раньше этот дом был её убежищем. Единственный тихий уголок на всей шумной Бруклинской улице. Он был достаточно большим, чтобы в нём можно было устраивать приключения, но достаточно уютным, чтобы не заблудиться. До того самого дня, когда пришли полицейские. С тех пор всё изменилось. Она больше не хотела простора. Она пряталась в самом крошечном чулане, пока отец, такой же уставший и разбитый, как она, не находил её. Селвиг и Дарси доходят до кухни. Он садится за стол и жестом приглашает её присоединиться, словно это не тот самый стол, за которым она ела девятнадцать лет подряд. Она садится. Смотрит в окно на сад. — Это было быстро, — говорит Селвиг. Она понимает, о чём речь. Об отце. Но взгляд всё ещё прикован к газону и цветам. — Сердечный приступ. Несколько секунд — и всё. Мы пытались реанимировать его, но он уже ушёл, — Селвиг кладёт руку ей на руку. Она поворачивает голову — глаза у мужчины полны слёз. — Мне очень жаль, Дарси. Твой отец был великим человеком. — Был, — твёрдо отвечает она. Был. Слово, к которому ей ещё предстоит привыкнуть. Селвиг убирает руку и поднимается. — Мне нужно вернуться в больницу, закончить смену. Но я скоро вернусь. Не могла бы ты выбрать костюм для отца? Я выбрал один, но директор похоронного дома сказал, что он мал. Дарси лишь кивает. И пока он ещё выходит из кухни, её взгляд снова устремляется в окно. И тут в кадр входит фигура. Кто-то опускается на колени у клумбы с тюльпанами, приглаживая землю в перчатках. Она узнаёт его мгновенно. Даже спустя десять лет, даже в темноте, даже после смерти — она узнала бы это тело. Эту душу. Мужчина поднимается, оборачивается — их глаза встречаются. Дарси перестаёт дышать. Она снова семнадцатилетняя девчонка, в обтягивающем топе, с горьким джином с тоником в руках, смотрит, как по газону бегает парень с газонокосилкой, голый по пояс. Баки Барнс. Лицо, которое она не надеялась увидеть вновь. Лицо, от которого сбежала в Северную Каролину. Он в чёрной футболке, испачканной землёй. Его мускулы напрягаются и расслабляются при каждом движении. Он выглядит иначе. Старше. Прошло десять лет. У него борода. Жёсткость в глазах. А потом он исчезает. Но через несколько секунд она слышит, как открывается дверь в соседней комнате. Семь секунд — не время, чтобы собраться. Он входит в кухню. Он — здесь. В нескольких шагах. Кожа блестит от пота. Сколько он там работал? — Дарси, — произносит он её имя тихо. И она почти рассыпается. — Рад, что ты приехала. В голосе его мягкость, настораживающая. Не может быть, чтобы он простил её. И она не винит. Она ведь сама себя не простила. Дарси подаёт ему руку. Глупо. Но другого варианта в голову не приходит. Он снимает перчатки, пожимает руку — ровно на секунду. Но её пальцы помнят это прикосновение. Тёплое, грубое. Внутри вспыхивает крошечный огонь. — Как ты? — спрашивает она, понимая, насколько это нелепо. Он смотрит на неё так, будто она сошла с ума. Лицо на мгновение искажается, но быстро возвращается к привычной, сдержанной маске. — Держусь. Тяжело, конечно. Мы с Роем собирались на бейсбол в субботу. Рой. Так он никогда не называл её отца раньше. Но прошло много лет. Баки скорбит. Это видно по глазам, по напряжению в теле. Он потерял родителей рано. Его усыновили, когда ему было одиннадцать. Её отец тогда нанял его помогать в саду. Они сошлись на общем горе. — Спасибо, что помогаешь с садом, — говорит Дарси, с трудом сдерживая ком в горле. — Меньше, чем я должен, iubirea mеамоя любовь. Дарси перехватывает дыхание. Эти слова — её слабость. Его шёпот, когда-то ласковый и родной. Баки выглядит так же растерянно, как и она. — Прости, — бормочет он. Его пальцы сжимаются на перчатках. — Не надо извиняться, — она делает шаг вперёд. Он — назад. Это больно. Как пощёчина. — Баки… нам стоит… — Поговорить? — его голос — лёд и кислота. — Думаю, не стоит. Ты вернулась к отцу, не ко мне. Если бы хотела поговорить — сделала бы это десять лет назад. Он поворачивается и уходит. Из кухни. Из дома. Из её жизни — снова. Дарси остаётся одна. В этом холодном, гулком доме. Она слышит призрак шагов отца. Чувствует, как он целует её в макушку. Кладёт руку на плечо. Сжавшись, покрытая мурашками, Дарси выходит из кухни и направляется наверх. Вторая спальня. Костюм. Ей нужно выбрать костюм. *** Комната была безукоризненно чистой. Её отец всегда убирался — говорил, это помогает ему думать. И хотя теперь нигде не валяются вещи: ни рубашек, накинутых на кресло у кровати, ни влажного полотенца, небрежно брошенного на пол рядом с корзиной для белья — здесь всё ещё слишком много отца. Слишком. На этом самом кресле она сидела рядом с ним, разглядывая узор на обивке, пока он читал ей сказку на ночь. А на полу она лежала, пока он выполнял утреннюю зарядку, подавая ему полотенце, чтобы он вытирал пот со лба. Пустота — везде. Как и остальная часть дома, эта комната была пронизана ледяным холодом. Белоснежное постельное белье, белые шкафы и стеллажи создавали ощущение полной пустоты — как будто Дарси шагнула в ничто. Заберите меня, подумала она, без страха представляя, как исчезает, растворяясь в пространстве — как абстрактная идея в стерильной белизне. На стене возле гардероба, рядом с дверью в ванную, висели рамки с фотографиями. Она ожидала увидеть мать на большинстве из них, если не на всех. Но та присутствовала лишь на одной. Все остальные — только Дарси. День, когда она победила на научной ярмарке в 12-м классе. День выпуска из колледжа. День защиты кандидатской. А вот она стоит посреди тёмной улицы, её первый телескоп направлен в небо, а взгляд сосредоточен на Юпитере. Её глаза останавливаются на самой большой рамке — центральной. Той, на которую отец неизбежно смотрел, лежа в постели. Дарси, будто играющая роль в своём неосуществлённом сне о дешёвом подростковом сериале, прикрывает рот рукой, когда мяч для регби в памяти превращается в мяч для фитнеса. Во рту — вкус пластика, крови и воспоминаний. Внутри рамки — фотографии её девятнадцатого года. Года, когда произошло всё. Ошарашенная, с затуманенным взором, она прикасается пальцами к чёрно-белой, зернистой фотографии в центре. Подушечкой большого пальца она давит на стекло — сквозь него будто ощущается плотная, глянцевая бумага. Она моргает, отгоняя слёзы, и заставляет себя сосредоточиться. Сейчас не время вспоминать. У неё есть дело. Она медленно идёт к большому гардеробу и открывает дверцы, обнажая аккуратно развешанные костюмы. Перебирая их, Дарси замечает, что большинство — изношены, обвисли, кое-где потерты. Рой Льюис держался за одежду, носил её до последнего. Глупый человек, думает она. Неужели не понимал, что хотя бы один костюм нужно сохранить в идеальном состоянии именно для такого случая? Дарси подносит к лицу один из самых затрапезных пиджаков и вдыхает. Может, это всего лишь игра воображения, но ей кажется, что она улавливает легкий запах хвои и цитруса. Комок поднимается к горлу, когда она доходит до последнего костюма. Он спрятан в чехле, но Дарси знает, что это. Осторожно достаёт, расстёгивает молнию. Перед ней — великолепный трёхчастный костюм тёмно-бордового цвета. Тот самый, на который отец потратился. Он так ни разу и не надел его при жизни — значит, она хотя бы проводит его в нём. Дарси застёгивает чехол и спускается вниз как раз в тот момент, когда Сельвиг возвращается в дом. — Какая удача, — говорит он. Дарси молча протягивает ему костюм: — Этот, — произносит она, следя за тем, чтобы её лицо оставалось спокойным. Чувствовать всё это — уже больно, но ещё больнее — осознавать, что все вокруг видят, как она чувствует. Сельвиг берёт одежду и указывает на открытую дверь: — Я не хочу давить на тебя, — говорит он с извинением в голосе. — Хочешь поехать со мной? Хочет ли? Нет. Боже, нет. Она ощущает, как внутри всё сжимается от паники. Эта мысль вызывает ужас. Но она должна. Должна увидеть его, пока ещё можно увидеть хоть что-то. Дарси кивает, поднимает оставленную у двери сумку и выходит вслед за Сельвигом в сгущающиеся сумерки. *** Холод внутри похоронного бюро был ледяным, вязким — он словно впивался в кожу. Дарси двигалась медленно, неловко ступая по тускло освещённому коридору за Сельвигом, пока они не остановились у офиса распорядителя. Её глаза расширились от неожиданности, когда из комнаты вышла женщина и протянула руку в приветствии. — Сколько лет, Дарси, — мягко сказала она, обхватывая ладонь Дарси обеими руками. — Мне ужасно жаль, что встретиться довелось при таких обстоятельствах. — Спасибо, Моника, — выдавила Дарси. Лицо Моники Рамбо ничуть не изменилось с тех пор, как они вместе учились в школе. В ней всё по-прежнему кричало об открытости и тепле — она была словно человек-камин, вечно согретое кресло у огня. Дарси хотелось свернуться калачиком рядом с ней, зарыться в прошлое и сидеть так до тех пор, пока не научится моргать без ощущения, что её череп вот-вот треснет от боли. Когда-то Моника была её опорой. Когда отец Дарси брал странные ночные смены в больнице, или запирался в своей комнате и не выходил даже поесть — Моника появлялась у порога с пачкой подростковых комедий и пакетом, набитым чипсами, шоколадом и мороженым. До Баки Моника спасала её от тьмы. Но теперь всё после. После Баки. После всего. Теперь у неё нет никого. — Спасибо, — сказала Моника, отпуская её руку и принимая костюм от Эрика. — Я отпарю его и подготовлю к завтрашнему дню. Она перекинула чехол с костюмом через руку и снова дотронулась до ладони Дарси. Её карие глаза — как расплавленный шоколад: сочувствие, доброта, понимание. — Хочешь увидеть отца, Дарси? *** Все, о чём она может думать, глядя на измождённое, бледное, безжизненное лицо Роя Льюиса — это первый эпизод Сумеречной зоны, который она посмотрела в детстве. Это было любимое шоу её отца, но он никогда не позволял ей смотреть его с ним. «Напугаешься до усрачки, Дарси,» — говорил он. Но передача была чёрно-белой. И шла так, так, так много лет назад. Она сомневалась, что что-то настолько старое сможет её испугать. После долгих уговоров он всё же позволил десятилетней Дарси выбрать одну серию на вечер после ужина. Её палец скользнул по коробке с дисками и остановился на названии: «Двадцать вторая», оригинальный эфир — октябрь 1961 года. Сама мысль была смешной — что-то из шестидесятых, до рождения даже её родителей, может быть по-настоящему страшным? В ту ночь Сумеречная зона оправдала свою репутацию одного из самых жутких психологических произведений в истории. Дарси ещё долго видела в кошмарах тень медсестры. Видела открытую дверь морга. Слышала ту самую фразу, как заезженную пластинку, у себя в голове — в душе, в постели, за домашкой: «Ещё есть место, милая». Отец с трудом утешал её, убеждая, что это всего лишь шоу и ничего страшного не произойдёт, уж точно не как с мисс Лиз Пауэлл, танцовщицей, оказавшейся в больнице из-за нервного истощения. — Но посмотри на меня сейчас, папа, — говорит она, и её голос, отражаясь от металлических шкафов, звенит, как ледяные осколки, летящие в расщелину. — В морге. Нервная. Уставшая. С чувством, будто схожу с ума. Этого не должно было случиться. Отец не должен лежать на металлическом столе в морге Бруклина, его лицо покрыто гримом, который должен создать иллюзию сна, но на деле лишь подчёркивает, насколько он мёртв. А она — она не должна стоять здесь, осознавая, насколько всё это неправильно. Это их первая встреча за более чем год. Как же это мерзко — что один из них не дышит во время воссоединения. Дарси, дрожа, тянет руку и проводит пальцами по щеке отца. К холоду кожи она не готова — руку отдёргивает рефлекторно, желудок скручивается. — Господи, — всхлипывает она, звуча как потерявшийся, испуганный щенок. — Прости меня, папа. Прости, прости, прости… За что она извиняется — она не знает. Она просто знает, что говорит это от всего сердца. Она бы стояла здесь и шептала эти слова до тех пор, пока солнце не погаснет, если бы Моника не окликнула её с другого конца морга. Моника, которая с детства мечтала стать похоронным агентом — и чьё увлечение смертью пугало всех их одноклассников и почти всех учителей — открывает дверь ровно настолько, чтобы просунуть голову: — Можно войти? — спрашивает она, будто это дом Дарси, а не холодильник, наполненный телами, которые Моника мыла, одевала и красила для прощания. — Да, конечно, — отвечает Дарси, будто это её дом. Формальность кажется невыносимой. — Прости, что я так долго здесь. Моника качает головой, её тугие кудри подпрыгивают. — Нет, нет, нет — тебе нельзя извиняться за то, что прощаешься с отцом. Если бы могла, я бы позволила тебе остаться с ним до самой церемонии. Дарси решительно качает головой: — Думаю, я бы тогда просто словила паническую атаку. — Да, да, — соглашается Моника с кривой улыбкой. — Я всё забываю, что большинство людей не кайфуют от общества мёртвых. — Её глаза расширяются. — О, Боже, я не верю, что только что это сказала. Прости, Дарси. Я не подумала. Дарси неуверенно хлопает Монику по руке. Теперь она улыбается в ответ: — Эй, всё честно. Не надо извиняться только потому, что мой папа — мёртвый в этом сценарии. И вдруг обе женщины — разделённые годами, потерями, молчанием, — стоят возле тела отца одной из них и смеются. Смеются до боли в животе. До красных лиц. До слёз, текущих по щекам. Пока смех Дарси не превращается в неудержимые рыдания. Моника обнимает её за плечи, принимает на себя весь её вес, держит, пока та выплёскивает ту самую, давно назревшую, всепоглощающую тоску, что поселилась в груди с того самого звонка от Сельвига. Проходит несколько минут, прежде чем Дарси приходит в себя. К тому моменту её очки внутри выглядят так, словно прошли мойку высокого давления. Она выпрямляется, шаткая, тяжёлая, чувствуя, что в ней ещё десятилетие невыгоданных слёз. Снимает очки, чтобы протереть линзы. — Мне нравится, как ты выглядишь в очках, — говорит Моника. Звучит странно, но Дарси понимает, о чём она. В средней школе её безжалостно травили — и очки всегда становились финальной мишенью. Будто только она их носила. Будто очки делали её чем-то менее. Старшая школа началась так же. Пока одна из обидчиц не выкинула её очки в унитаз после урока физры. На следующий день отец отвёл её к офтальмологу — выдали линзы. Травля не прекратилась — она всё ещё была полной и с мёртвой мамой, что почему-то вызывало нездоровое внимание — но хотя бы за очки больше не цеплялись. Линзы она носила несколько лет. Пока Баки не сказал ей, как прекрасна она в очках. Что в них она так похожа на маму. Однажды она ему поверила — и с тех пор носила только очки. — Линзы, — говорит Дарси, поправляя носоупоры, — ужасно сушат глаза. Моника понимающе кивает. Предлагает вернуться к Сельвигу. Уходит, а Дарси обещает выйти через минуту — снова оставаясь наедине с отцом. Теперь холод не пугает. Дарси гладит его по щеке. По губам. По векам. Смахивает волосы со лба. Проводит пальцем по носу. Всё то, что он делал с ней, когда она плакала. Всё, что он больше не сможет сделать. — Я люблю тебя, — шепчет она в тишину. Ждёт, как дура. Ждёт, что он скажет это в ответ. Когда его рот остаётся сомкнутым, а тело — неподвижным, Дарси опускает руку. Идёт к двери, тяжесть оседает в животе. *** — Знаю, поздно, и это последнее, чего тебе сейчас хочется… но в доме юрист. Он хочет с тобой поговорить. — Сейчас? — Дарси останавливается, когда они с Сельвигом подходят к дому её отца. Она смотрит на часы. Без пятнадцати девять. Небо — чёрное. Тело выбито. Мозг — как недоступный сервер. — Это будет быстро, обещаю, — говорит Эрик, припарковываясь рядом с кричаще-жёлтым «Порше», бессовестно занявшим место на подъездной дорожке. — По воле твоего отца это должно было случиться ещё днём, но адвокат задержался. Думаю, ты его знаешь — из школы. Сэм Уилсон? У Дарси сжимается живот. Ну конечно Сэм Уилсон — распорядитель имущества её отца. Потому что, видимо, Бруклин — не второй по населению район Нью-Йорка, а глухомань размером с почтовый ящик. Она десять лет убегала от прошлого, и вот — всего за один день оно обрушилось на неё, как крыша, прогнившая и рухнувшая сверху. В доме горит свет. Что-то зловещее внутри неё шепчет, что она увидит отца — на кухне, в саду, где угодно. Но, войдя, она видит лишь Сэма Уилсона в костюме, сидящего во главе кухонного стола. На его месте. Часть её хочет подбежать и вышвырнуть его прочь из этого стула. Но она сдерживается. Осторожно заходит на кухню. И замирает, когда в дальнем углу комнаты замечает Баки — он опирается на кухонную стойку, руки скрещены, лоб нахмурен. — Твой отец хотел, чтобы он был здесь, — говорит Сэм. Дарси смотрит на него, раздражённая тем, как он сразу перешёл в оборону. — И тебе привет, Сэм, — говорит она. — Что тебя сюда занесло? Это он тебя пригласил? Она испытывает едва заметное злорадство, когда видит, как губы Сэма сжимаются — от неловкости, стыда, может, обоих сразу. Дарси садится рядом, напротив Баки. На столе — ворох бумаг. Подпись Роя Льюиса красуется на нескольких страницах. Кто бы мог подумать, что смерть — это такая бюрократия. — Если ты готова, — говорит Сэм, перекладывая папки, как будто они на съёмках процедурной драмы, а не читают завещание отца, — начнём. Дарси не готова. Но она кивает. Сжимает края стула, пока Сэм начинает зачитывать слова её отца вслух. Юридический жаргон летит мимо — она улавливает суть: она становится исполнительницей воли, если не умрёт в течение тридцати дней и не откажется сама, долгов нет, и это, пожалуй, главное. Остальное — пустой шум. Пока Сэм не доходит до наследников. Дарси сжимает стул крепче. Мне не нужно его имущество. Мне нужен он. — Моей единственной дочери, Дарси Льюис, я завещаю дом и сбережения. Также она получает имущество и активы, оставленные ей матерью, а также всё, что мать завещала мне, её мужу. Сэм делает паузу. Смотрит на Дарси, потом — на Баки. — Джеймсу Барнсу я завещаю мой «Ауди A8» 1999 года, клюшки для гольфа, садовые инструменты и сумму в десять тысяч долларов. Также я оставляю Джеймсу Барнсу деревянную детскую кроватку, сделанную мною, которая хранится на складе… Список продолжается. Но Дарси его уже не слышит. Она умоляла отца избавиться от той кроватки. Выбрось её, сожги, мне всё равно, — сказала она перед отъездом в Северную Каролину. Надо было догадаться, что он не послушается. И вот — кроватка снова всплывает, как обломок корабля из глубин. Вся в водорослях. Пропитанная временем и болью. Дарси не может сдержаться. Крадёт взгляд на Баки. Он смотрит прямо на неё. И в его глазах — такая тоска, такое понимание, что становится по-настоящему страшно. Она снова утыкается взглядом в стол. Но чувствует: он продолжает смотреть. Впервые в жизни она хочет, чтобы он отвёл глаза. *** — Мне следовало тебя предупредить… — Предупредить о чём? О том, что мой отец выбрал твоего лучшего друга — который, между прочим, терпеть меня не может — своим юристом по наследству? — Дарси сдвигает очки на лоб и вытирает пот со спинки носа. Они всё ещё на кухне. Всё ещё стоят на тех же местах. — Он не ненавидит тебя. Просто злопамятный, — Бакки распрямляет руки и чешет затылок. — Но да, наверное… об этом. — Он жестом обводит бумаги на столе. — Я не собираюсь с тобой спорить. Всё, что ты хочешь… бери. Дарси отпрянула. Побледнела. Встала — стул с визгом заскользил по полу. — С чего бы мне брать что-то, что мой отец завещал тебе? Бакки раскрывает рот, потом закрывает. Потом снова открывает. — Я просто хотел сказать, что мне не жалко. Сам в шоке, если честно, что он оставил мне так много. — Речь о кроватке, да? — Это не вопрос. Это обвинение. — О кроватке, о клюшках, о машине… Дарси, я просто не хочу, чтобы ты думала, будто я забираю себе что-то, что принадлежит тебе, — голос его поднимается совсем чуть-чуть, но заметно. — Ну так это не моё, правда? — выплёвывает она. И удивляется собственному тону — жёсткому, злому. — Это твоё. Он оставил это тебе. Так работает завещание. Я не собираюсь красть у тебя вещи только потому, что мой мёртвый отец решил, что ты их заслужил. Он любил тебя. — Дарси резко вдыхает. Горло будто заклинило. — Наше прошлое этого не меняет. Забирай машину и клюшки. Забирай кроватку. Это всё твоё. Она отворачивается, нацелившись на лестницу. На свою старую комнату. — Дарси, — зовёт он. Но она идёт дальше. Даже когда слышит следом: — Прости. Прости — это сейчас ничто. Прошло десять лет, но она по-прежнему Дарси. Она не превратилась в мстительную стерву. Она бы никогда не украла что-то у Бакки. Больше, по крайней мере, чем уже украла. Шаг через порог спальни — и она словно входит в другой мир. Всё осталось, будто она вышла ненадолго. Комната — артефакт. Замороженный кадр из прошлого. Она стоит у окна, выходящего в сад, и вспоминает, как много раз спускалась по вьющемуся растению, которое оплетает внешнюю стену. Или слушала, как кто-то карабкался вверх, а потом тихо стучал в стекло костяшками пальцев. Скоро ей придётся решить, что делать с этим местом. С её местом. Логично было бы продать — она живёт в другом штате, и налоги съедят приличный кусок от отцовского наследства. Но она не может продать. Это был его дом. Тусклый свет с заднего крыльца озаряет маленький участок газона под её окном. Там стоит тень, спиной к дому. Бакки. Он закрыл лицо руками. Его плечи дрожат. Он плачет. Дарси отходит от окна, чтобы не закричать его имя. Он ей больше не принадлежит. И она может назвать с десяток людей, которых он скорее бы пустил к себе в боль. — Зачем ты оставил ему кроватку, папа? — говорит она вполголоса. То ли себе, то ли в пространство. Вдруг отец всё ещё где-то рядом. Слышит. Когда она снова подходит к окну, его там уже нет. И только тогда ей будто дают разрешение лечь спать. Она прячется под свежее постельное бельё — кто-то, вероятно, отец, всё это время продолжал наводить порядок в комнате, как будто она могла появиться в любой момент. Она закрывает глаза. И в первый раз за весь день, в первый раз за очень долгое время, ей по-настоящему жаль, что она не приезжала. *** Первым летом, когда её отец нанял Баки Барнса ухаживать за садом, Дарси Льюис влюбилась без памяти. Она вернулась домой из общественного бассейна в один июньский вечер — и застала парня в их доме. Весь в поту, грязи и мульче, с серой футболкой, прилипшей к груди, он прищурился на неё. Дарси прищурилась в ответ. — Ты кто? — спросил он. И в голосе у него было нечто обвинительное. Будто это он жил здесь, а она вломилась в его дом в чёрной маске с монтировкой в руке. Хотя оружие было у него. В одной руке он держал зазубренную садовую лопатку. — Я здесь живу, — ответила она. — А ты кто? — А, — сказал он, глаза расширились от понимания. — Ты — дочь. Дарси передёрнуло от этих слов. Она прищурилась ещё сильнее, так, что его загорелое лицо почти исчезло из виду. — Я спросила: ты кто? Он протянул руку — ту, в которой не было лопатки. — Джеймс, — сказал он. — Но все зовут меня Баки. Формальность прозвучала странно, но Дарси пожала плечами и пожала его руку. Тёплая. Сильная. Влажная. — Дарси, — сказала она. — И все зовут меня Дарси. Смех Баки начался с этого момента. Скатился с его губ, как камни по склону: неровный, пыльный, будто его горло не понимало, что происходит. Он ударил по её ушам — и Дарси начала влюбляться. Она видела его раньше. В школе. В торговом центре. За баскетбольной площадкой, рядом с его домом. Но раньше он был просто парень. Их было много. Слишком много. Она винила гормоны. Феромоны. Пубертат. Жару. Сериалы, написанные старыми мужиками, которые слишком увлекались сценами с подростками и их похотливыми переживаниями. Его идиотски синие глаза, которые иногда казались зелёными, в зависимости от света. Что-то же должно было объяснять, почему её мозг ухватился за глупую идею, будто этот парень станет её. Что всё начнётся именно с него. Но это было нечто неособенное. Никакой химии. Никакой магии. Это была просто любовь. В пятнадцать лет у Дарси не было настоящих влюблённостей. Подруги вечно болтали о симпатиях. Некоторые — о девочках, которые им нравились. Дарси слушала их вздохи и фантазии, удивляясь, что с ней не так. Да, парни были симпатичными. Иногда даже смешными — если не вели себя мерзко. Ей нравилось смотреть «Холм одного дерева» только из-за лица Нейтана Скотта. Но никакого трепета в животе. Ни жара в щеках. Ничего. Пока не появился Баки. В тот же день, когда он вернулся в сад с той же лопаткой, Дарси встала у кухонного окна и смотрела, как он работает. На коленях, в задней части сада, он копал землю и аккуратно сажал цветы, которые они с отцом купили на выходных. Он повернул голову — просто взгляд через плечо. Мгновение. И тут же отвернулся. Но мир Дарси взорвался от этого взгляда. Это был не трепет. Это был гейзер, вырывающийся изнутри. Обжигающий, неудержимый, всё пожирающий. Она чувствовала, что вот-вот взорвётся. Растает. Утонет в этом океане — нет, в этой бездне желания. Потребности. Ужасно. Стоять у окна, смотреть на мальчика, о котором она ничего не знала, и переживать нервный срыв. Мальчика, который знал о ней только то, что у неё хороший вкус в цветах. В течение следующих недель Дарси делала единственное, что могла — смотрела. Из кухни. Из гостиной. Из спальни. Откуда угодно, где был вид на сад. Смотрела, как Баки работал. И каждый раз, когда он замечал её взгляд — она резко исчезала из виду. Она знала, что это было странно. Но это странное чувство невозможно было победить. Оно вросло в неё — как цветы, что он сажал. Они не разговаривали. Она лишь мечтала, что он войдёт в дом, подойдёт к ней с грязными руками и поцелует. Лето пролетело. Школа началась. Но одержимость не прошла. Даже когда Иэн Бутби — с этим своим британским акцентом — пригласил её на Хоумкоминг. Даже когда, в ярости от своей собственной трусости, она согласилась пойти с Иэном. Баки был там — с Сэмом и Стивом. Их взгляды встретились, когда она вошла. И всё, что она чувствовала на танцполе с Иэном — это взгляд Баки, в спину. И позже — его руку на плече, когда Иэн, разозлённый, что она отказалась его целовать, ушёл. Они сидели на ступеньках школы. Осень дышала прохладой. — Парни — козлы, — сказала она. Ей было обидно, что именно это стало её первым настоящим разговором с Баки после целого лета молчания. — Да, мы такие, — ответил он, присаживаясь рядом. Дарси аккуратно вытерла слезу, стараясь не смазать подводку. Повернулась к нему. Заглянула в него — в эти его океанские глаза. Увидела доброту и боль. Будущее. — Ты — нет, — сказала она. Следующим летом они разговаривали. Они стали друзьями. Близкими. И Дарси хотела большего. Каждая клеточка её кожи хотела его. Но она понимала: ещё не время. Он был старше на год. Тогда один год — это будто вечность. Он не мог видеть в ней кого-то большего, чем подругу. Но когда она увидела его с другой девушкой — рука в руке — она вскипела. И когда увидела, как та девушка плачет, ей стало… легче. — Это было не серьёзно, — сказал Баки позже тем же вечером. Солнце уже спряталось, небо стало бледно-синим, светлячки искрились в воздухе. — Я сам её бросил. Я ничего к ней не чувствовал. А это ведь… плохо, да? — Да, — сказала Дарси, скрывая голосом надежду, — нужно чувствовать многое к тому, с кем ты встречаешься. — А я… — Баки вздохнул, посмотрел ей в глаза, — чувствую многое к тебе. Эти слова обрушились на неё, как обломки дома после землетрясения. Мир мог закончиться прямо сейчас — и ей было бы всё равно. Эти слова — на её коже, внутри неё. Влюбляться дальше было уже некуда. Она жила этой любовью. — Сколько «многое»? — спросила она. Баки рассмеялся. И она тоже. — Что? Дарси пожала плечами. Она горела. Будто её окунули в Стикс. Душа покинула тело. — Просто интересно. Сколько? — Много. — По шкале от одного до десяти? — Ты сейчас хочешь измерить мои чувства? — Он всё ещё смеялся. А она любила его смех сильнее всего на свете. — Да. — Ладно. Восемь, — сказал он. Лёгкий толчок плечом. Она хотела прижаться к нему, никогда не отпускать. Но сдержалась. — А ты? — Что — я? Она собрала лепестки павшего цветка и, делая вид, что их разглядывает, прятала дрожь. Баки повторил её вопрос. Его голос дрогнул — и что-то в ней тоже. — По шкале от одного до десяти, сколько ты чувствуешь ко мне? Дарси выронила лепестки. Посмотрела в небо, будто в раздумьях. Потом — на Баки. На его челюсть, на тяжесть бровей, на глаза, которые будто выпивали свет. Он был невыносимо красив. Больно было смотреть. Но она смотрела. — Наверное, тройка, — сказала она. Баки раскрыл рот. Глаза — в шоке. И тогда она перешла в атаку: подалась вперёд, прижалась к нему — и поцеловала. Время замерло. Земля остановила своё вращение. Атлас мог бы отдохнуть. Потому что, пока Дарси целовала Баки, всё вокруг стало другим. Мир стал лучше. — Ладно, хорошо. Десять, — сказала она, оторвавшись, задыхаясь. Улыбка Баки стёрла из неё всё приличие. Она снова потянулась к нему — и снова, и снова. *** Десятки людей уже собрались внутри похоронного зала, когда Дарси, держась под руку с Селвигом, входит внутрь. Почти у каждого в руках платок. Как только она появляется, все взгляды мгновенно обращаются к ней — словно она уличная кошка с колокольчиком на шее. Дарси сжимает руку Селвига крепче. Её тело кажется свинцовым, как будто она пробирается сквозь вязкое болото, проглотив самое тяжёлое вещество на Земле. Удивительно, что пол не провалился под ней и не утащил Селвига вместе с ней. Она — неустойчивый якорь, тщетно ищущий дно в штормовом море. И всё же внутри — пугающая пустота. Как будто она — полая кукла. Как будто она давно покинула атмосферу и теперь безвольно вращается в тянущем поле чёрной дыры. Противоборство этих ощущений запутывает её разум. Она хочет, чтобы всё прекратилось. Просто — ничего не чувствовать. Селвиг ведёт её к Монике, стоящей в конце зала в разговоре с каким-то мужчиной в облачении священника. Моника обнимает её, и Дарси отпускает руку Селвига, заключая подругу в объятия с неожиданной силой. — Ты справишься, — шепчет Моника, отстраняясь. Затем она жестом указывает на мужчину рядом. — Это Вис Максимофф. Он проведёт церемонию прощания с твоим отцом. Высокий светловолосый мужчина протягивает ей тонкую ладонь. — Ваш отец много о вас рассказывал, Дарси. Мне жаль, что мы встречаемся при таких обстоятельствах. Его британский акцент звучит неожиданно резко, но Дарси вспоминает, как Рой Льюис рассказывал о британском священнике, работающем капелланом в больнице. Должно быть, это он. Её отец никогда бы не подружился с католическим священником по своей воле. Он был убеждённым атеистом. С тех пор как его жену сбил пьяный водитель, он окончательно утратил веру в высшие силы. Но он уважал Виса Максимоффа. Значит, Дарси тоже будет. — Мне тоже жаль, — отвечает она, голос её хриплый, будто прорезанный стеклом. Она сжимает свободную ладонь в кулак и вонзает ногти в кожу. Она не может позволить себе сломаться. — Когда я должна произнести речь? Толпа вокруг хмурится в едином, синхронном выражении сочувствия. Дарси ненавидит их за это. — Я начну с молитвы, — мягко говорит Вис, вручая ей глянцевую Библию с закладками, — а затем приглашу вас. После — поедем на кладбище, чтобы опустить вашего отца в землю. Опустить отца в землю. Сердце Дарси срывается с ритма. Очень скоро Рой Льюис окажется в земле, в глянцевом дубовом гробу. Скоро его плоть исчезнет, обнажив кости. Он присоединится к матери в вечной пустоте. А Дарси останется одна — ветка, отломанная от гниющего семейного древа. Она лишь кивает. Затем, извинившись, уходит, позволяя остальным обсуждать организационные детали. Она игнорирует тревогу, проступающую на лице Моники. Бежать. Бежать без оглядки, пока не подкосятся ноги. Она хочет именно этого. Но не может. Не может поступить так с отцом. Вместо этого она выходит на улицу, зная, что церемония без неё не начнётся. Слепящее солнце ударяет в глаза, как пощёчина. Дарси тут же находит тенистое место и невольно нарушает чей-то разговор. Она смотрит вниз и извиняется за вторжение. — Дарси. Знакомый, слегка растерянный голос зовёт её. Щёки Дарси заливает мучительный румянец. Она поднимает взгляд и видит Баки, Стива и Сэма, стоящих полукругом. У Баки покрасневшие, воспалённые глаза. — Ты плачешь, — тихо говорит Дарси, глядя, как слеза скатывается по небритой щеке Баки. И, не задумываясь, забыв, что больше не имеет права к нему прикасаться, она вытирает каплю большим пальцем. Тут же отдёргивает руку. Слеза впитывается в её кожу, и Дарси почти смеётся про себя: нелепо, но невозможность прикоснуться к Баки ранит её почти так же, как утрата отца. Баки открывает рот, но молчит. Кладёт ладонь на щеку и прочищает горло. Над ними повисает тяжёлое, глухое молчание. Как всегда, спасает ситуацию Стив. Он раскрывает объятия и заключает Дарси в тёплый, крепкий охват. — Я скучал, — говорит он, отпуская её. Дарси верит ему. В Стиве Роджерсе — сама доброта. Он — единственный, кроме Моники, из её старой жизни в Бруклине, кто всё ещё присылает ей открытки ко дню рождения и Рождеству, случайные письма на почту с вопросами о том, как она. Письма, на которые она почти никогда не отвечает. Осознание этого обрушивается на неё тяжёлым уколом вины, пока она стоит в тени огромной фигуры Стива. — Спасибо, что пришли, Стив. Сэм, — говорит она, кивнув в сторону третьего, стоящего чуть поодаль. Он отвечает ей кивком — сдержанно, уважительно и молча. — Мой отец был бы рад, узнав, что вы пришли. — Мы бы не пропустили, — говорит Стив с уверенностью. Его голубые глаза светятся. В этот момент, спасая Дарси от необходимости подбирать ещё слова, у входа появляется Моника: — Дарси, тебя ждут. Надо начинать. Дарси с трудом сглатывает горький, меловой ком в горле и, дрожа, идёт вслед за Моникой обратно в здание. Друзья детства идут за ней, осторожно, в тишине. Она чувствует на себе взгляд Баки — он обжигает, словно клеймо. Дарси борется с желанием — нет, с отчаянным порывом, сражаясь с ним как в броне, с щитом наготове, — схватить его за руку. Но вместо этого она крепче сжимает руку Моники. И вместе они заходят в главный зал, где её отец ждёт прощания. *** Торжество в честь памяти её отца, следующее за погребением, оказывается для Дарси последней каплей. Она и сама удивлена, что сумела продержаться на ногах весь этот день, но теперь — когда к ней начинают подходить люди один за другим, будто она сам Далай-лама, прикасаются к её руке и восхищённо отзываются о её прощальной речи — это становится невыносимо. Дарси снова оказывается на улице, в том же самом тенистом уголке рядом с похоронным домом. Сняв очки, она сжимает переносицу пальцами и пытается вспомнить дыхательное упражнение, которое ей когда-то посоветовал детский психолог. После смерти матери у Дарси начались вспышки неконтролируемого поведения. Ничего серьёзного, но перемены были достаточно заметны, чтобы напугать Роя Льюиса и заставить его записать дочь к специалисту. Именно тогда она узнала, что справляться с эмоциями иногда можно с помощью простого дыхания: четыре секунды вдох носом, семь — медленный выдох через рот. (Повторить трижды — и, возможно, станет легче.) С тех пор прошло много лет. Дарси давно не прибегала к этому методу. Но сейчас она готова схватиться за что угодно, лишь бы удержать стены, грозящие рухнуть на неё. И, по правде говоря, какой момент мог бы подойти для дыхательной техники «твоя мама умерла», если не похороны её отца? Она почти завершает цикл, когда чувствует его присутствие. — Всё нормально, — говорит она, и ложь срывается с губ так легко, что она почти верит себе. Почти. Если бы не тупая, сверлящая боль в груди, она, может, и поверила бы. — Нет, не нормально, — отвечает он и делает шаг вперёд. Словно магнит, всё ещё тянущийся к ней, даже спустя столько лет. Дарси надевает очки. Лицо Баки проясняется, становится чётким — мягкое, чуть порозовевшее от жары или эмоций. — Я даже не организовала похороны собственного отца, — произносит она. Последнее слово застревает в горле, словно на нём крючок. Тонкая оболочка, защищающая Дарси от мира, начинает трескаться. Скоро от неё останутся лишь острые обломки. — Это же полный бред, да? — продолжает она, срываясь. — Я просто приехала, встала у микрофона и прочитала речь о том, как я его люблю, хотя не видела его уже год. Я даже не сказала своему начальнику, что он умер. Просто… «семейная экстренная ситуация». — Её голос дрожит. Вина сжимает желудок ледяной змейкой. — А теперь он мёртв. И всё. Больше ничего нет. Дарси не сразу осознаёт, что плачет. Не как в морге, когда она вцепилась в Монику и рыдала так, будто сердце вырывали из груди. Эти слёзы — тихие, едва слышные. Как будто душа трескается по швам, а стеклянные осколки режут изнутри. Баки тоже сломан. Он искажается сквозь её слёзы, как помеха на экране. Она смотрит, как он приближается, чувствуя, как воздух между ними трещит от напряжения — будто две оголённые провода тянутся навстречу. Он касается её, обнимает — и в этих объятиях тот самый дом, то укрытие, по которому Дарси скучала так долго. И в этой близости вспыхивает огонь. — У тебя осталось многое, iubirea mеалюбовь моя, — шепчет Баки ей на ухо. *** Они распутывали друг друга медленно — неделями и месяцами после того первого поцелуя. В сознании Дарси это казалось мучительно медленным. Она хотела всего и сразу. Каждый раз, когда она хоть мельком смотрела на Баки после того, как узнала, каково это — целоваться с ним, казалось, что вот-вот взорвётся. Словно проглотила гранату или бутылку виагры. Прикосновение кончиков пальцев Баки к её плечу, тепло его дыхания на коже, вибрация грудной клетки, когда он говорил, а она клала голову на него — он был как целый набор афродизиаков, пробуждающих подавленное сексуальное начало, скрытое в подсознании Дарси. Неделями она думала, что сходит с ума. Что её плотская страсть к Баки ненормальна. Признак того, что ей нужна помощь. — Ты шутишь? — сказал он однажды ночью. Они сидели напротив друг друга на её кровати. Баки пробрался к ней в комнату — взобрался по шпалере и стучал в окно, пока она не впустила его. О Ромео, о Ромео. — Ты знаешь, как трудно мне сдерживаться, когда я рядом с тобой? Разум Дарси затуманился. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, — он взял её руки и словно заблокировал ей мысли, — что ты не сумасшедшая. Или, если и сумасшедшая, то я с тобой. Я хочу тебя, Дарси. Постоянно. Даже когда сплю. — Ты мечтаешь обо мне? — прошептала она. Она тоже мечтала о нём, но никогда не говорила об этом вслух. Даже Монике. — Постоянно. — Тебе не нужно себя сдерживать, — сказала Дарси с дрожью в голосе. В животе расползалась боль, опутывая пустоту между её ногами. — Я не хочу, чтобы ты себя останавливал. Баки напрягся. Тишина опустилась на комнату, и Дарси подумала, что, возможно, неверно поняла его слова «я хочу тебя, Дарси». Может, он хотел сказать «не хочу тебя»? Она уже хотела позвать его по имени, извиниться за то, что так всё неправильно поняла. Но прежде чем смогла произнести хоть слово, Баки наклонился и взял её лицо в ладони. Их губы столкнулись, словно два астероида в холодной бездне космоса, освещённые лишь звёздами. Позже он спросил: — Ты уверена? До того момента Дарси была неуверенна во многом в жизни, но это — Баки — было единственным, в чём она всегда была уверенна. Лежа под ним, вся пульсирующая, открытая и жаждущая, Дарси поцеловала его и сказала: — Да. Три года спустя, в этот самый день, Дарси узнала, что беременна. Баки был с ней в ванной. Он гладил её спину, пока она сидела на унитазе, руку прикрывала рот. В другой руке дрожал тест на беременность, а свет отражался от маленького бриллианта на её безымянном пальце — калейдоскоп в тусклой комнате. Они наблюдали, как синие полоски становились всё ярче. Ещё до звукового сигнала таймера было ясно — их жизни уже изменились. В разговор осторожно вкралось слово «прерывание», но это предложение казалось бессмысленным. — Мы поженимся через шесть месяцев, — сказала она. — Что плохого, если начнём строить семью немного раньше? — Мы оба ещё не закончили колледж. У нас нет денег даже на своё жильё, не говоря уже о ребёнке, — возразил он. — У нас очень поддерживающие родители. Скорее слишком поддерживающие. Они же разрешают нам пожениться! Они — полная противоположность родителям, которые душат. Твоя мама будет в восторге. — Она провела большим пальцем по щеке Баки, которая уже покрывалась лёгкой щетиной, обещающей однажды превратиться в роскошную бороду. — Мы справимся. У нас будет ребёнок. И он улыбнулся так широко, что казалось, его лицо вот-вот расколется. — У нас будет ребёнок. Решение было принято — зимой, как и планировалось, они поженятся, а платье Дарси подгонят под её растущий живот, а вскоре после свадьбы, если всё пойдёт как задумано, они станут родителями. Но жизнь не любит планы. Спустя пять недель после появления тех красных полосок Дарси проснулась ночью от схваткообразных болей внизу живота и в пояснице. Сначала не придала этому значения, но вскоре почувствовала, как между ног начинает течь кровь. Потеря, не сравнимая ни с чем. Дарси думала, что знает, что такое боль утраты. Но это была смерть её самой. Чистая, викторианская меланхолия, пронизывающая кровь и сжимающая в железной хватке. Она сделала то единственное, что могла — чтобы вырваться из этого безумного и удушающего страдания — она ушла. Баки умолял её остаться, пройти это вместе. — Ты в безопасности, iubirea mеалюбовь моя, — говорил он, пока она собирала жизнь в один чемодан. — Нет, — ответила она, — я не в безопасности. Мне здесь не место. Здесь ничего для меня нет. Она знала, что её слова звучат как удар по лицу. Баки отшатнулся, словно она нанесла ему физическую рану. Когда он взял себя в руки, с самой дальней точки комнаты — самого далёкого места, на котором он стоял за три года, — он сказал: — Здесь ещё столько всего осталось. Его слова прозвучали рваными, жаждущими, проникли прямо в самое сердце Дарси. Но её уже не было. В тот день она уехала, перевелась на учёбу в Северную Каролину, оставив там и Баки Барнса, и Роя Льюиса. Десять лет спустя Дарси желает вернуться в ту ночь в своей комнате. Зная то, что знает теперь, она бы послушала Баки. Осталась бы, несмотря на безнадёжность и отчаяние. Она бы ходила к отцу каждый день и говорила, что любит его. *** — Я помню это, — сказал Баки, стоя у комода в её старой комнате и рассматривая фотографии, которые юная Дарси прикрепила на пробковую доску. Он снял одну из них и внимательно посмотрел. — Это было прямо перед тем, как меня ужалила медуза. Дарси встала с кровати, где сидела, и заглянула через плечо Баки на фотографию. На снимке они ещё подростки — в купальниках, ступают по воде у берегов Оутер-Бэнкс. — Ты всё время пытался заставить меня пописать на тебя, — вспомнила она с улыбкой. — А ты никак не соглашалась, — ответил он с грустью в голосе. — Потому что, — повторила она ту же аргументацию, что и тогда на пляже, — так не положено. Баки покачал головой, не принимая её объяснений: — Нет, ты просто хотела, чтобы я страдал. — Я никогда не хотела, чтобы ты страдал. Внезапное изменение в её голосе заставило Баки повернуть голову и посмотреть на неё. Он положил фотографию на комод и полностью повернулся к ней, его глаза потемнели. — Тогда почему ты ушла от меня? Это смешно — целое десятилетие Дарси боялась этого разговора. Но теперь, стоя рядом с Баки в своей старой комнате, окружённой воспоминаниями, она не боится. Она уже многое потеряла. Он тоже. Она думает, что пришло время вернуть хотя бы часть того, что было. — Я была напугана. Потеряна. Уход — это был единственный способ справиться, — призналась она, чувствуя, как её лицо раскаляется от откровения. — Я знаю, что это ни в коем случае не оправдание. Я облажалась. Я знаю, что ты злишься на меня, что, возможно, ненавидишь — и это справедливо… — Я никогда не смог бы тебя ненавидеть, — перебил он, оставив Дарси безмолвной. — И я не злюсь. Я никогда не злился на тебя из-за того, что ты ушла. Я был ранен. Я тоже что-то потерял в тот день. Он перешёл к окну. Дарси смотрела ему в спину, не в силах пошевелиться или что-либо сказать. — Ты раньше смотрела на меня именно отсюда. До того, как мы начали встречаться. Помнишь? — Конечно, — прохрипела Дарси. — Подсматривать за тобой было моим любимым занятием. Баки рассмеялся, выпуская воздух носом: — Любить тебя — одно из немногих, что у меня действительно получалось, Дарси. А когда я больше не мог это делать — когда ты не давала мне любить тебя — я развалился на части. Твой отец помог мне собрать себя снова. Мы действительно помогали друг другу. Он держал меня в курсе, что ты делаешь, кем становишься… но никакая внутренняя информация не могла заменить того, что я потерял. Он вернулся к ней и встал в шаге от неё. Они дышали одним воздухом. — Я скучал по тебе. Каждый день, все эти десять лет я скучал. Его слова звучали словно признания. Они падали на уши Дарси, как капли росы — сладкие и освежающие для того, кто провёл треть жизни в пустыне. — Я тоже скучала, — прошептала она в ответ. — Каждый день. Баки сделал то, что застопорило её мысли. Его рот чуть приподнялся в лёгкой улыбке. И, несмотря ни на что — её покойный отец, работа в Северной Каролине, годы накопленных эмоций — Дарси улыбнулась в ответ. Это ощущалось как новое начало. Как пробуждение после долгого сна. После кошмара. — Мне нравится твоя улыбка, — сказал Баки. — Когда ты вернулась, смотреть на тебя было больно. Но теперь — нет. Потом тихо добавил: — Я люблю тебя. — Я… — Дарси произнесла, чувствуя, как кончики пальцев рук и ног будто искрятся, словно пузырьки в газировке, — тоже люблю тебя. *** Дарси не знает, сколько она проспала, когда её глаза медленно открываются. Солнце висит на ниточке среди облаков, опускаясь всё ниже с каждой секундой. Она всё ещё чувствует себя разбитой. Баки всё ещё держит её — нежно, как раньше, прижимая к себе. Осторожно, она выскальзывает из его объятий и ищет свою сумку. Достаёт мобильный телефон. — Что ты делаешь? — Баки, всё ещё сидя в кровати, спрашивает с сонной растерянностью. Его волосы взъерошены, глаза и губы припухли от сна. — Мне нужно позвонить начальнице, — отвечает Дарси. Баки резко встаёт с кровати. — Нет, не нужно. — Мне надо сказать, что я не вернусь как минимум до следующей недели. — А, ну хорошо, хорошо. — Он садится на край кровати. Дарси улыбается с болью и выпускает сдавленный смешок. Внезапная волна горечи накрывает её. Она хочет, чтобы рядом был отец. Свежие слёзы наворачиваются на глаза, и она понимает, что с этого момента жизнь будет разрываться на куски резкими воспоминаниями. Воспоминаниями о том, что отец больше никогда не будет рядом. Что это — новая реальность, к которой ей придётся привыкнуть. — Со мной всё в порядке, — говорит она, заметив тревогу на лице Баки. Снова тихо смеётся, но уже с горечью. — Ну, не совсем в порядке. Но будет. Со временем. Джейн не злится. Дарси не понимает, почему она думала, что Джейн рассердится из-за лжи или того, что она не вернётся скоро, но чувствует облегчение, когда разговор заканчивается тем, что Джейн говорит ей взять столько времени, сколько нужно. — Она кажется хорошей, — говорит Баки после того, как Дарси кладёт трубку. — Она и есть хорошая. Они опасно близки друг к другу. Дарси всего лишь нужно чуть-чуть наклонить голову вверх — и их губы соприкасаются. Она так и делает. Баки обнимает её лицо рукой, его большой палец мягко скользит по щеке. Его прикосновение — вкус, душа, что словно вытекает из его лёгких и вливается в неё — кажется ей небесным. Это чувство — как возвращение домой. Позже он шепчет: — Ты уверена? Его сильное, твёрдое тело нависает над ней. Старше, но всё такой же, как в их последнюю встречу. Дарси целует его вновь. Потому что может. Потому что это хорошо. Потому что ещё так много впереди. — Да, — говорит она.