Алые поцелуи

Тяжелая входная дверь захлопнулась с глухим стуком, нарушив тишину позднего вечера в квартире. Данила Кашин, опираясь на косяк, сбросил ключи в блюдце на тумбе. Движения были медленными, осторожными, как будто он боялся резко встряхнуть голову. Лицо его, обычно выражавшее сдержанную силу или привычную усталость, сейчас выглядело искаженным. Нос, скрытый под аккуратным, но заметным белым пластырем, был слегка отечным, веки припухли. Глаза, темные и глубокие, казались запавшими, с красноватыми прожилками по краям. Весь его вид кричал о перенесенном страдании и полном истощении. — Фух – хрипло выдохнул он, снимая куртку и вешая ее на вешалку. Каждый вдох давался с усилием, через рот, звучал чуть хрипло и прерывисто. — Адская неделя – пробормотал он себе под нос, потирая переносицу выше пластыря. Операция по коррекции искривленной перегородки, долгие часы в больнице с тампонами, которые ощущались как бетонные блоки в ноздрях, бессонные ночи из-за невозможности дышать, реабилитация с бесконечными промываниями, каплями и запретом на малейшее напряжение. Тело ныло от усталости, голова гудела. Из гостиной, освещенной мягким светом торшера, появилась Вероника. Она была в уютных домашних шортах и большой, мягкой футболке, волосы собраны в небрежный пучок. В руках чашка чая. — Дань, привет! Как ты? – ее голос был теплым, полным искреннего беспокойства. Она сразу же подошла ближе, внимательно вглядываясь в его лицо. — Ой, бедненький, отек еще держится? Дышится легче? — — Чуть, – ответил он коротко, избегая ее пристального взгляда. Ему было неловко от своей беспомощности, от этого пластыря и одутловатости. — Врач сказал, что все в норме, просто процесс. Еще неделю беречься. — Он тяжело опустился на табурет в прихожей, чтобы снять свои вансы — Устал как собака. Эти очереди, запахи больницы — Вероника поставила чашку и присела перед ним на корточки, помогая расшнуровать вансы. Именно в этот момент Даня, опустив взгляд на ее лицо, заметил. — А это что? – его хриплый голос прозвучал резче, чем он планировал. Он ткнул пальцем в воздух в направлении ее губ. — Помада? Такая яркая? — На губах Вероники действительно была помада. Не ее обычный прозрачный блеск или нежный розовый оттенок. Это был смелый, насыщенный, почти кинематографический алый цвет. Он резко контрастировал с ее домашним образом, приковывал взгляд. Вероника слегка смутилась, дотронулась до губ кончиками пальцев. — А, это Да ничего особенного. Просто — Она махнула рукой, вставая. — Тренд такой сейчас. Яркие губы дома новый must-have в тик-токе — Она улыбнулась, но улыбка показалась Дане чуть натянутой. — Экспериментирую. Для контента. — Даня прищурился, изучая ее лицо. Тренд? Дома? В десять вечера? Его аналитический ум, даже затуманенный усталостью и болью, уловил легкую фальшь. Но сил разбираться, спорить или копаться в мотивах не было. Совсем. Голова раскалывалась, тело звало горизонтальное положение. Ну, тренд так тренд, – буркнул он, с трудом поднимаясь. — Я спать. Сил нет. — Он прошел мимо нее в сторону спальни, даже не взглянув на чай. — Не шуми, ладно? — — Конечно, солнышко, – мягко ответила Вероника, следя за его уходящей спиной. В ее глазах мелькнуло что-то хитрющее, нежное и чуть озорное. — Спи крепко! — Даня едва добрался до кровати. Сбросив джинсы и футболку, он в одних боксерах рухнул на прохладные простыни. Боль и усталость мгновенно накрыли его темным, тяжелым покрывалом. Сознание уплыло почти сразу, погрузившись в глубокий, беспробудный сон, где не было ни больниц, ни врачей, ни странной алой помады.

***

Комната была погружена в густую темноту, нарушаемую только слабым светом уличных фонарей, пробивающимся сквозь щель в шторах. Тишину нарушало лишь тяжелое, ровное дыхание спящего Дани. Дверь скрипнула почти неслышно. Вероника скользнула в спальню, как тень. В руке она держала тот самый тюбик ярко-алой помады. На лице едва сдерживаемая улыбка. Она подошла к кровати и замерла, любуясь спящим. Его мощное тело было расслаблено, лицо, несмотря на пластырь и остатки отека, казалось удивительно безмятежным. Хриплое посапывание было для нее сейчас самой сладкой музыкой. Она осторожно присела на край кровати. Ее пальцы, легкие как перышки, коснулись его виска, сдвинув непослушную рыжую прядь волос. Потом ее взгляд упал на его шею, на сильную линию челюсти, на скулу. Идеальный холст. Сердце Вероники забилось чуть быстрее от предвкушения шалости. Она медленно, стараясь не размазать, нанесла помаду себе на губы, сделав их еще ярче, еще соблазнительнее в полумраке. Потом наклонилась. Первый поцелуй лег на его висок – нежный, едва ощутимый отпечаток алого сердца. Даня не шелохнулся. Вдохновившись, Вероника продолжила. Ее губы, оставляя четкие, влажные следы, коснулись его скулы, уголка челюсти. Она спустилась ниже, к шее. Легкие, как бабочки, поцелуи ложились вдоль мощной мышцы, оставляя яркую дорожку. Она поцеловала основание его горла, чуть ниже кадыка, еще одно алое пятно. Осторожно, чтобы не разбудить, она оставила несколько мелких, игривых отпечатков на его плече. Она работала с тихой концентрацией художника, создавая свой шедевр. Каждый след был четким, ярким, невозмутимо дерзким на его коже. Даня лишь глубже ушел в сон, возможно, почувствовав легкое щекотное прикосновение, приняв его за часть сновидения. В какой-то момент он даже мурлыкнул что-то неразборчивое во сне, заставив Веронику затаить дыхание и подавить смешок. Закончив, она откинулась, любуясь своей работой. Его сильное, брутальное лицо и шея были теперь украшены яркими алыми метками трофеями ее ночной вылазки. Контраст был поразительным и безумно смешным. Вероника достала из кармана своего домашнего халата телефон. Она включила камеру, активировала ночной режим. Мгновение настройки фокуса и экспозиции и щелчок прозвучал в тишине, как выстрел, но Даня лишь повернулся на бок, подставив щеке еще больше "чистого" пространства. Вероника не удержалась сделала еще пару кадров: крупным планом поцелуй на шее, общий план его спящей фигуры в полумраке, украшенной алыми точками. Довольная, как кот, утащивший сметану, она скользнула в ванную. Там, в свете яркой лампы, она быстро отобрала лучший кадр: Даня в профиль, пластырь на носу, могучая шея, и на ней как клеймо идеальный, ярко-алый отпечаток ее губ. Она подключила маленький портативный принтер, дождалась, пока фотобумага выплюнет снимок. Затем взяла его и, найдя кусочек прозрачного скотча, прикрепила фотографию прямо по центру большого зеркала над раковиной. На уровне глаз. Так, чтобы утром его невозможно было не заметить. Она взглянула на свое отражение рядом с фото, на свои все еще алые губы, и широко улыбнулась. Потом смыла помаду, погасила свет и тихо вернулась в спальню, осторожно устроившись рядом со своим спящим "холстом". Ей понадобилась вся сила воли, чтобы не засмеяться и не разбудить его прямо сейчас.

***

Утро пришло медленно. Первые лучи солнца пробились сквозь шторы, осветив комнату. Даня начал приходить в себя через слои глубокого сна. Сначала он почувствовал привычную тупую боль в носу и общую разбитость. Потом – странную липкость на коже. На виске. На щеке. На шее. Он медленно открыл глаза, поморгался. Потянулся – и почувствовал, как кожа на шее слегка натягивается. Что? Он провел пальцем по виску. Палец окрасился в слабый, но отчетливый розовый оттенок. Даня нахмурился. Сел на кровати. Коснулся шеи тот же розовый след на подушечке пальца. — Что за – он хрипло пробормотал, вставая и направляясь в ванную, чтобы понять, что это за странное ощущение и пятна. Он щелкнул выключателем. Яркий свет ванной комнаты ударил по глазам. Он подошел к раковине, взглянул в зеркало И застыл. Отражение в зеркале было... сюрреалистичным. Его лицо все еще с пластырем, с остатками отечности под глазами. И на этом брутальном, несколько пострадавшем лице – * яркие, невозмутимые следы губной помады. Алые сердечки и отпечатки рассыпались по виску, скуле, челюсти. Дорожка четких поцелуев тянулась по всей длине его шеи, спускаясь к ключице. Он выглядел как участник очень специфической вечеринки, который заснул в самом ее разгаре. Даня уставился на свое отражение. Его брови медленно поползли вверх, к линии волос. Глаза расширились от шока, потом сузились в попытке осознать увиденное. Он повернул голову, рассматривая масштаб "трагедии" на шее. Поднял руку, дотронулся до самого крупного отпечатка у основания горла – след был свежим, слегка липким. На пальце остался явный красный пигмент. — Вероника... – его голос прозвучал низко, хрипло. В нем не было злости. Пока. Было чистое, безоговорочное потрясение. И тут его взгляд упал на зеркало. Ровно перед ним, на идеальной высоте, была приклеена фотография. Тот же он, спящий. Крупный план. Его мощная шея в полумраке, и на ней как трофей, как обвинение идеальный, сочный отпечаток алых губ. Молчание повисло в воздухе, густое и напряженное. Кашин уставился на фото, потом на свои отражения с поцелуями, потом снова на фото. По его лицу пробежала волна эмоций: остатки шока, нарастающее недовольство, легкое возмущение и вдруг, в уголках его губ, несмотря на пластырь, дрогнуло что-то. Едва заметное. Словно щелчок внутри. Он резко развернулся и вышел из ванной. Шаги были тяжелыми и быстрыми. Он направился прямиком в спальню. Вероника уже проснулась. Она сидела на кровати, притворяясь невинной, с книгой в руках, но глаза ее сияли ожиданием и едва сдерживаемым смехом. Она видела его выражение лица, когда он вышел из ванной. — Доброе утро, любимый – позвала она сладким голосом. — Как спалось? Нос не беспокоит? — Даня остановился в дверном проеме. Он не говорил. Просто стоял, демонстрируя ей в полной мере картину утра: свое помятое лицо с пластырем, и щедро украшенную алыми метками шею и щеку. Его взгляд был красноречивее любых слов тяжелый, вопрошающий, полный немого: — Это что было? — Вероника не выдержала. Ее притворная невинность лопнула как мыльный пузырь. Она фыркнула, потом засмеялась –тихим, счастливым, немного виноватым смехом, закрыв лицо руками. — Ну что ты смотришь так? Это же тренд – выдохнула она сквозь смех, выглядывая из-за пальцев. —Утренний лук в стиле "пик ми" — Даня сделал шаг вперед. Он не улыбался. Но и грозной тучи на лице уже не было. Был скепсис, перемешанный с какой-то невероятной терпимостью и глубинным пониманием, что его просто переиграли. — Тренд? – он хрипло произнес, медленно приближаясь к кровати. Его взгляд скользнул по ее сейчас уже чистым, лишенным помады губам. —Это что, новый метод реабилитации? Алые метки для улучшения носового дыхания? — Вероника перестала смеяться, но глаза ее все еще искрились. Она подняла руки в мнимой защите. — Ты так долго был в больнице.Мне тебя не хватало. А ты вчера такой уставший пришел. Я просто хотела напомнить, что ты мой. — Она улыбнулась ему самой обезоруживающей улыбкой. Даня навис над ней. Он посмотрел на ее шею, такую чистую и беззащитную. Потом снова на ее губы. В его глазах мелькнула искра не гнева, а чего-то другого. Ответного вызова? Игривой мести? — Весело? – он повторил, и его голос вдруг обрел низкие, опасные нотки. Он медленно опустился на колени рядом с кроватью, приблизив свое "украшенное" лицо к ее лицу. —. Значит, по твоей теории, алые следы это новый тренд для. выздоравливающих? — Вероника замерла, заглядывая ему в глаза, предвкушая и побаиваясь одновременно. — Эм ну, в каком-то смысле — — Отлично, – резко сказал Даня. Его рука, быстрая как молния, схватила ее за запястье. В другой руке он вдруг держал тот самый тюбик алой помады, который она вчера оставила на тумбочке. Он явно заметил его по дороге из ванной. — Тогда, по логике, я должен поддержать тренд. И поделиться им. Равномерно. — Вероника вскрикнула от неожиданности и залилась смехом, пытаясь вырваться, когда он, преодолевая ее смех и отбивающиеся руки, с явным, хотя и игривым, превосходством, начал аккуратно, но целеустремленно наносить ярко-алые метки на ее шею, щеку и даже кончик носа. — Даня! Нет! Это же мой тренд! – — Теперь наш, – парировал он хрипло, оставляя очередное алое сердечко. В его глазах, наконец, появилась настоящая улыбка редкая, чуть кривая из-за пластыря, но теплая и беззаботная. Больничный кошмар отступил перед простой, глупой радостью утра, перед смехом и алыми следами, которые теперь были их общим, дурацким и бесконечно милым трендом. А фотография на зеркале в ванной так и осталась висеть, напоминая о ночной шалости, ставшей началом очень личного и веселого утра.