Нереальность

      Назойливое «тик-так» отдаётся эхом в черепной коробке уже раз так в сотый, если не в тысячный. Раздражающий, отвлекающий, но раз за разом напоминающий: время имеет цену. Оно подгоняло, безмолвно нашёптывало на ухо самые страшные фантазии, заставляя живой ум прокручивать эти картинки снова и снова – так, чтобы в порыве злости отталкиваться с силой от рабочего стола, цепляться за вьющиеся локоны, хвататься за голову и не понимать, почему впервые в жизни ничего не сходится. Почему невозможный мироходец хоть раз не мог поступиться своими невольными правилами и стать вполне обычным! Доступным и предсказуемым настолько, чтобы не приходилось днями и неделями торчать в лаборатории, с каждой неудачей всё больше понимая: бесполезно. Только вот он не может позволить себе сдаться. Даже мысль об этом – предательство. Но не того, кому он задолжал спасение, а самого себя.       Очки давно не укрывают глаза, отброшены куда-то в сторону на рабочем столе, а потому пальцы беспрепятственно потирают их вместе с переносицей, когда утомление грозится достигнуть своего пика. Тяжёлый вздох вырывается из грудной клетки, заполняя собой пространство молчаливой лаборатории. Взгляд обращён к пустоте – безразлично и в той же мере безучастно. Однако мысли беспорядочно мечутся в голове, назойливо бьются о стенки черепной коробки вместе с тем же раздражающим «тик-так» – на самом-то деле оно лишь мираж утомлённого сознания, ведь механических часов в лаборатории никогда и в помине не было, – отдаваясь тупой болью где-то у лобной доли.       Откидывается на спинку стула, закрывает глаза, медленно выдыхает, пытаясь привести своё состояние хотя бы в самый минимальный порядок, уже без сопротивлений отсчитывает назойливое «тик-так», и это помогает. Веки распахиваются, взгляд обращается к несчастному столу, успевшему за столь непродолжительное время пережить множество несвойственных хозяину этого места ситуаций: от отчаяния до гнева и наоборот. На нём полнейший беспорядок: валяется разнообразная макулатура, на которой ещё больше всякой необходимой или бесполезной информации; предметы канцелярии, но чаще – огрызки того, что ими должно было когда-то быть; а остальное можно обобщить до “мусора, хлама и вещей, не имеющих своего места” – там уж даже перечислять дело долгое и нисколько не благодарное.       Взгляд безразлично ведёт по окружению, останавливается на доске с вычислениями, висящей по левую сторону от него самого, и даже подсознательно он пытается выделить, вычислить, уличить самого же себя в ошибке, но если и найдется такая – безучастная усталость пересиливает стремящегося к идеалу гения. В груди ныла тупая боль – Вспышка. Порой как взовьется где-то у сердца, запульсирует, защемит до скрипа зубов и вонзённых в кожу ногтей. Переносил он боль обычно просто, но не когда она не твоя – чужая. И тогда становилось сложнее. Сейчас она – тихая, едва ощутимая – так, что можно и пренебречь. Она существовала ещё с их безумного путешествия в скрытый от посторонних взглядов мир, пусть проявляла себя нечасто. Теперь же она – вечный спутник в напоминание: время не станет ждать. А он просто не сможет ждать.       И пусть Вспышка сейчас не извивалась от боли, но прибывала в каком-то до странного инородном волнении. Взовьется в груди и утихнет – лишь на пару мгновений, чтобы после взвиться вновь, словно в попытке достучаться, предупредить, заставить предпринять хоть что-нибудь. Но он не сможет, как бы ни старалась собственная Вспышка, ощущая в невидимой связи, протянутой даже сквозь время и пространство, куда больше, чем могла уловить человеческая сущность.       Тянется секунда, за ней – минута, и окружение перестает иметь значение. Разум сосредотачивается на испытываемых всем телом чувствах: волнение, тупая боль, и даже толика страха. И всё это давно общее, а оттого чьё первоначально – не понять. Они делили на двоих слишком много, чтобы теперь возводить былые границы и отрицать “чужое”, не признавая в этом имеющуюся частичку “собственного”.       Тик-так. Закружится голова от недостатка кислорода: забывается через раз дышать, ведь сознание полностью погрязло в ощущениях. Тик-так. Забьётся в бешеном ритме сердце. Тик-так. Встрепетнётся Вспышка – раз, другой. Тик-так. Разум наконец понимает: легкие сжимает не от недостатка кислорода. Мешающее “тик-так” становится тише, но всё ещё стучит в голове где-то на периферии. Мгновение – затишье, следующее – резкий, несдержанный вскрик, отдавшийся эхом о стены пустой лаборатории. Тело пронзает острая боль – лезвиями впивается в кожу, прокручивается в плоти, перемалывая органы и дробя кости. В уголках глаз невольно собираются слезы. Он стискивает зубы на подставленном белоснежном рукаве, висящем в области запястья, с силой сжимает веки, заглушая едва не сорвавшиеся с губ стенания, свободной рукой цепляется пальцами за край стола, разнося тихий скрежет о его поверхность по помещению. Боль концентрируется ровно в центре солнечного сплетения. Пронзает, заставляя распахнуть глаза в немом крике, пробирается глубже, словно ищет, и нещадно вырывает искомое, оставляя после давно забытое и ставшее инородным чувство пустоты. Вспышка снова ноет от оставленной боли, но уже не чужой – своей. Чужой теперь нет. Общего нет. Есть только собственное. Всего, что было поделено на двоих, теперь не существует. Теперь воспоминания хранит только одна Вспышка – всё забытое, ненужное, несуществующее и мучительно болезненное.       В двери лаборатории слышится настойчивый и громкий стук, дёргается ручка, не поддается: хозяин этого места предпочитал работать в тишине и уединении, пусть на самом деле лишь пытается скрыться от бесконечного напоминания о том, что у него уже слишком долго ничего не выходит.       – Джон! – звучит на той стороне громкий и явно раздражённый, но вместе с тем обеспокоенный возглас, за ним – ещё несколько просят открыть.       Однако Джон неподвижен. Сидит, согнувшись, судорожно хватается пальцами за ткань собственной одежды, обхватив руками место, куда пришёлся самый болезненный удар – там, где сейчас в тоске стонала от боли Вспышка. Постепенно фантомная боль утихает, но всё ещё ноет в солнечном сплетении другая – от потери чего-то слишком важного, слишком родного, того, что стало неотъемлемой частью собственного существа, того, что так нещадно вырвали одними голыми руками. Харрис медленно выпрямляется, делает глубокий вдох, прячет лицо в ладонях, оперевшись локтями о поверхность рабочего стола, и наконец медленно выдыхает, приводя мысли в порядок. Стуки и голоса остаются где-то на периферии. Сознание предпочитает их не замечать. По крайней мере не сейчас.       – Что же ты наделал там, без меня, – шепот из собственных мыслей вырывается как-то непроизвольно и даже случайно. С губ слетает нервный смешок, пока сознание постепенно осознает всю плачевность ситуации. Это конец. Он ни за что не оставит попыток, однако это не отменит осознания: произошло нечто непоправимое, нечто, что знаменует точку, когда всё пошло не так – точку невозврата.

***

      Глаза резко распахиваются, не дают себе времени, чтобы привыкнуть к отсутствию прежней черноты перед собой. Тело тут же принимает сидячее положение. Он растерянно озирается по сторонам, взгляд судорожно бегает по потолку, стенам, знакомому окружению, что возвращает к реальности, и наконец цепляется за фигуру рядом, недоумевающую и несколько обеспокоенную из-за странного поведения двойника.       – Джон? – голос, слишком знакомый и родной, чтобы усомниться в реальности, приятно растекается где-то в сознании, заставляя прокручивать его снова и снова.       Карие глаза бегут по его чертам, мысленно обводят линии и изгибы, просто чтобы убедиться, просто чтобы позволить себе успокоиться. Чтобы перестать ощущать фантомную боль, что противно скреблась о стенки черепной коробки, отдаваясь неестественно громким и частым биением собственного сердца. Джон не в состоянии выдать точное число, однако уверен, что оно за пределами предписанной нормы. Взгляд цепляется за мельчайшие детали, словно в попытке уличить в реальности какой-то подвох, однако так и ничего не находя, облегченно выдыхает, откидывая голову обратно на подушку. Ладонь тянется к лицу, протирает переносицу вместе с глазами, проводит по лицу, точно в желании стереть с себя остатки нисколько не приятного и, более того, ужасного сновидения. Беспомощность – одна из самых ненавистных в мире вещей, которую он часто замечал и на которую намеренно указывал прочим, ведь не умел врать, а недоговаривал лишь тогда, когда это имело смысл. Почувствовать её на себе было чем-то сродни пытке.       – Кошмар приснился? – знакомый обеспокоенный голос вновь взывает к нему, заставляя отвлечься от своих мысленных рассуждений.       Джон убирает руку со своего лица, поворачивает голову в сторону говорившего и лишь кивает в знак подтверждения догадки. Взгляд вновь мажет по тем же чертам, и теперь прежнее беспокойство отчего-то пробирается ещё и в грудь – не в сердце, но где-то рядом, в самый центр солнечного сплетения, должно быть.       – Дурной сон. Я… не знаю почему, – честно признаётся Харрис, не спуская глаз с двойника. – Со мной давно такого не происходило.       В голубых глазах напротив мелькает понимание: неудивительно, ведь Лололошка и сам часто страдал столь незамысловатой, но назойливой проблемой. И куда чаще, чем Джон. И пусть напряжение из кошмарного сновидения всё ещё ощущалось в воздухе, Харрис чувствует облегчение: дурной сон. Эта мысль прокрутилась в голове ещё несколько раз, чтобы поймать себя на новой, другой: пыткой был не голый факт беспомощности. Ею стала вся совокупность факторов, подвязанных на нём одном: его отсутствие, невозможность помочь ему, нечто непоправимое, произошедшее с ним. Вспышка знакомо в беспокойстве встрепенулась в груди.       И прежде, чем пространство успевает заполнить ответные слова, Джон совершает нечто импульсивное, но, без сомнений, ему сейчас больше прочего необходимое. Придвигается ближе, уловив, как тихонько скрипнула кровать от его движений, опускает голову на вздымающуюся грудь, не обращая внимания на пристальный и полный недоумения взгляд голубых глаз, а после затихает.       Тук-тук. Сознание, повинуясь какому-то автоматическому процессу, подсчитывает удары. Они – не как тиканье надоедливых часов. Не назойливые и раздражающие – успокаивающие, почти баюкающие. Он знает, что не услышит ничего большего из того, что желалось, однако всё ещё почти не дышит, не позволяя ни единому мельчайшему звуку кануть в небытие, ощущая, как затаил дыхание и сам Ло. Однако Харрис прислушивается к другому – к себе. Пытается нащупать сидящую в глубине Вспышку, убедиться, что она не полая, нет в ней ничего нещадно вырванного и связывающие их сквозь пространство и время нити всё ещё на своём месте – никуда не делись, вопреки дурному сновидению.       Он прислушивается к успокоившейся Вспышке, к мирному биению сердца – неясно чьему именно, ведь теперь снова кажется, что даже такие мелочи поделены между ними на двоих. Джон ощущает, как размеренно вздымается и опускается грудь двойника, и это незамысловатое движение заставляет распалённый разум окончательно убедить себя в царившем покое.       – Джон? – снова зовёт – тихо, аккуратно, словно боясь спугнуть. – Ты чего?       Харрис поднимает глаза к его лицу, ловит на себе всё столь же недоумённый взгляд, однако не издаёт ни звука. В его чертах мелькает невысказанное беспокойство с тенью призрачной тоски, в зрачках – почти просьба повременить с расспросами. И Лололошка больше не пытается разговорить необычно, даже чужеродно, молчаливого Джона. Рука ласково оплетает прижавшееся к нему тело, поглаживает вдоль спины, точно в желании успокоить, даже если Ло и не понимал до конца причины столь внезапного беспокойства.       Молчаливое пространство наполняет полный облегчения выдох, когда Харрис позволяет себе, прикрыв глаза, оставшись в том же положении, отпустить все мысли и подсчёты, отдаваясь исключительно знакомо приятным и ласково родным ощущениям. Ладонь ведёт между лопаток, скользит выше, задевая шею, запускает пальцы во вьющуюся копну у затылка, гладит мягко по волосам, и Харрис охотно подставляется под эти необходимые прикосновения.       Лололошка приопускает голову, тянется, чтобы невесомо коснуться губами кожи у виска и, чуть отстранившись, наблюдать, как Джон распахивает карие глаза, поворачивает голову в его сторону, пристально вглядывается в черты перед собой первые несколько мгновений, а после без лишних раздумий решается на новую инициативу: руки оплетают шею, притягивают ближе, позволяя дотянуться до лица, чтобы припасть к его губам в этом спонтанном, почти отчаянном, поцелуе.       И Ло отвечает. Не знает, что движет Джоном в эти секунды, однако точно физически ощущает, как сейчас это необходимо без лишних слов и действий. Но они скоро отстраняются друг от друга, цепляются взглядами – не в попытке что-то разглядеть, а словно повинуясь какому-то необъяснимому, но до жути простому желанию: смотреть, ловить, запоминать. Харрис нечасто был столь искренне тактилен и чувственен, однако теперь, будто ощутив, что может упустить, потерять нечто важное, он стремился совершать то самое непривычное, ранее для него слишком слащавое и пресловутое, однако теперь – способное выстроить путь к покою. Сейчас возможность делиться чувствами ощущалась чем-то чрезвычайно важным, даже если они связаны, даже если всё так давно поделено на двоих, что друг друга можно понимать по одним только мыслям и скрываемым в груди эмоциям.       Джон ощущает, как ладонь вновь укладывается на его вьющиеся каштановые пряди, в которых путаются пальцы, и позволяет себе закрыть глаза, доверяясь мягким касаниям.       Тук-тук. Слух улавливает где-то на периферии стук. И его проникающий в голову ритм теперь не просто попытка убедиться в том, что всё в порядке, а непосредственный залог того самого спокойствия – мерный и почти баюкающий. И даже если это лишь дурной сон, который, несомненно, выветрился бы уже на следующий день, страхи, порождённые чувствами, – вполне настоящие, и требуют к себе внимания. Того, которое смогло бы заставить волнующуюся в груди Вспышку утихнуть. И оно – в тепле на кончиках его пальцев.