Только ты

— Семёнова мне позови! Семёнова, говорю, позови мне, алё! — Домой его везите, — инструктирует Вася. — И смотри там, пьяных обычно на подвиги тянет. — Блю… Блюхера пять… пятьдесять один, один, — инструктирует Фома, как только машина начинает движение. — И быыыыстро! — Но Василий сказал «домой»… — со всей возможной вежливостью возражает водитель, который прекрасно знает, что начальство может быть вооружено. — Праи-и-ильно, — внезапно соглашается Фома с заднего сиденья. — Дом. Блюхера… — сбивчиво объясняет Фома и кажется, пытается не блевать на названии улицы. — Там он… дом. Охранник на пассажирском вообще не помогает, пожимая плечами. Их смена вся, как на подбор, — новая. Что-то связанное с паранойей начальника службы безопасности, которого лично водитель еще даже не встречал. И вот даже спросить не у кого, а работу в первый день терять не хочется. — Напра-а-аво тут, — неожиданно точно подсказывает Алексей Леонидович, и водитель решает не спорить с начальством — в конце концов, ему лучше знать, где его дом. Вероятно, и на Блюхера какая-то очередная квартира. Они приезжают по адресу, и, хотя вид потрепанной девятиэтажки никак не намекает, что здесь может жить авторитет уровня Фомина, и охране, и водителю еще хочется жить, и жить по возможности долго, поэтому, несмотря на то, что никто их у подъезда не встречает, по нечетким указаниям удается отвести Алексея Леонидовича на третий этаж к нужной ему двери, которую, к счастью, после нескольких очень длинных звонков открывает какой-то непонятный мужик в помятой белой рубашке. Водитель даже не успевает испугаться, что они куда-то вломились, а охрана — среагировать, зато Фома мгновенно возникает в дверном проеме, буквально падая в объятия опешившего мужика с длинным нетрезвым: — Па-а-а-а-а-аш… Мужик, к чести своей, успевает поймать высокое начальство, будто ему не впервой, и позволяет себя крепко обнять, правой рукой удерживая его в вертикальном положении. — Фома, какого хрена… Они, очевидно, знакомы, и, кажется, владелец квартиры не против вторжения, а Фома, судя по реакции, тоже находится именно там, где хотел. Так что у водителя появляется крошечная надежда, что его даже не уволят в первый рабочий день. — Алексей Леонидович попросил отвезти его домой и назвал этот адрес, — пояснил он, заполняя неловкую паузу, чем, однако, только вызывает недовольство хозяина квартиры. — Фома, ты что, на такси приехал? Совсем свихнулся? Фомин вразумительно отвечать отказался, пытаясь удержать равновесие и заглянуть в глаза собеседнику. — Па-а-а-аш, нам надо… надо поговор… ить. — Я не таксист, я новый водитель, первый день. — Молись теперь, чтобы не последний, — хмыкнул Паша, — твое счастье, что ты его сюда привез, а не непонятно куда на разборки. Знать надо важные адреса! — Я знаю! — попытался оправдаться водитель. — Но начальство, — он кивнул на Фому, — дало четкие указания. — Да он имя свое четко произнести не может, указания ему дали, — не оценил отмазку Паша. — Па-а-а-аш, возвращайся, — Алексей Леонидович снова подал голос, — охранять меня… Паша его проигнорировал. Что было впечатляюще, потому что чтобы кто-то так легко проигнорировал такого высокопоставленного криминального авторитета и остался жив — это надо было быть кем-то особенным. Но с учетом того, что этот самый авторитет сейчас буквально висел на этом мужике, вероятно, он и сам был очень непростой фигурой. — Ладно, вали, и Васе набери, скажи, что ко мне отвез. И чтобы не кипишил до утра. А то он вас всех сразу прикопает. Водителю потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, что Вася — это Василий. Интерес к незнакомому мужику, который так легко раздавал указания и явно был на «ты» с почти начальником охраны Фомина, только возрос. Но Алексей Леонидович вроде был в безопасности, судя по тому, как аккуратно и крепко его держали за талию. Так что с чистой совестью водитель вернулся в машину, обнаруживая пятнадцать пропущенных вызовов на забытом телефоне. Стоило взять аппарат в руки, как он снова разразился трелью. — Василий… — Какого хрена происходит? Вы где? — На Блюхера. В трубке воцарилась многозначительная тишина. После чего Василий уже намного спокойнее, без явного обещания мгновенной расправы, поинтересовался: — И какого хрена вы там делаете? — Алексей Леонидович приказал. — Я же тебе говорил ехать домой. — Ну, он назвал другой адрес, сказал, что это дом. — Ты что, адрес дома забыл? Почему поехал непонятно куда? — Мне показалось, что он как раз оказался именно там, где хотел, — возразил водитель. Уволят, так уволят! Василий на том конце выразительно молчит, прежде чем шумно выдохнуть. — Ладно. Возвращайтесь. Все равно решать, уволить нас всех или нет, будет Паша. Звонок сбросили, а водитель вдруг осознал, что на следующей работе нужно будет сразу попросить хотя бы фотографию непосредственного руководителя. *** Паша захлопывает дверь, с трудом затаскивая Фому в прихожую. Он пьян в сопли, и то, что добрался сюда, а не нажил себе проблем по дороге, Паша уже считает огромным достижением. Даже хорошо, что Юля улетела в отпуск вместе с Сашкой. Не надо им было смотреть на Фому в таком состоянии. — Па-а-а-а-аш, нам надо поговорить… — Тебе надо лечь и проспаться! Паша честно пытается дотащить его до кровати, потому что отрубится на диване — утром не сможет пошевелиться. Паша по себе знает. Простреленное утром плечо буквально горит, когда Паша, вопреки указаниям врача, активно практикует тяжелую атлетику. Но Фома пьян до полной невменяемости, Паша его таким не то что давно, возможно, никогда еще не видел. Запаха нет, значит, хотя бы дорогим алкоголем нарезался в кабинете, а не просто чем-то, что горит, в каком-то баре. Есть шансы, что не будет завтра умирать от похмелья. Паша все еще хочет уволить охрану. С другой стороны, они проследили и передали Фому ему, что в целом, попадает под понятие «обеспечить безопасность». Возможно, он подумает об этом завтра. До кровати они добираются через маленькую вечность, и когда Паша буквально роняет на нее Фому, тот умудряется уронить и его за компанию. Потревоженное плечо устраивает в наказание такой фейерверк ощущений, что Паша, кажется, на какое-то время выпадает из реальности от боли, вынужденный заново учиться дышать. Благо, лежащий рядом Фома больше никуда не пытается уйти, уткнувшись ему в здоровое правое плечо и что-то неразборчиво бормоча. Паша все еще оглушен падением, поэтому не сильно разбирает, только выдает согласное «угу», надеясь, что Фому это успокоит и он наконец-то уснет, но это производит совершенно противоположный эффект: Фома вскидывается, нависая прямо над ним, нетвердо опираясь на локоть, и Паша его инстинктивно поддерживает за плечо здоровой рукой. Глаза у Лёши лихорадочно бегают, он будто никак не может сосредоточиться на том, что именно хочет сказать. С учетом того, как ювелирно он всегда выбирает слова, Паша в целом, осознает затруднение. Мучить их обоих — подбором слов и их выслушиванием — ему не хочется совсем, поэтому Паша чуть сжимает пальцы на плече Фомы, стараясь успокоить его и убедить поспать хотя бы несколько часов. — Лёх, поспи, потом поговорим… — Ты не пон-маешь, Паш… — Фома теряет равновесие и утыкается носом ему куда-то между шеей и плечом, но речь ему удается достаточно разборчиво. Хотя не то чтобы это сильно помогло. — Не понимаю, — честно признается Паша. — Она меня полце… поц-лвала! Сама. Я не хотел Паш, я всегда хотел только тебя. И тогда в кафе тоже, она соврала, а я не сказал, не хотел тебя потерять… Фому будто прорвало, слова лихорадочно продолжают выливаться из него рваными обрывками мыслей, и если раньше Паша не понимал, то теперь он не понимает, и у него есть вопросы. Целый список. — Кто она, Фома? — Кто? — тупо переспрашивает Фома. — Никого нет. Только ты, Паш. Паша трет висок и пытается еще раз: — Кто тебя поцеловал? Видимо, вопрос был задан правильнее, потому что Фома снова деревенеет всем телом и судорожно вцепляется в рубашку на Пашином плече, будто боится, что его сейчас столкнут с кровати или ударят. — Юля. Паше требуется несколько секунд на осознание. Все Лёшины слова приобретают смысл. Юля поцеловала его, и что-то еще произошло в кафе, в котором Юля на самом деле была с Фомой. Паше хочется кричать. Наверное, разговаривай они сейчас стоя, он бы точно врезал Фоме в челюсть и ушел. Но левое плечо горит так, будто сейчас рука отвалится, а на правом, сжавшись в ожидании, лежит мертвым весом Фома. Паша и захотел бы — не смог бы пошевелиться. Это безвыходное положение дает ему время пережить первый шок и начать думать о ситуации более масштабно, нежели «во всем виноват Фома». Юля улетела в отпуск, потому что отдохнуть она хотела сильнее, чем быть с мужем. У них и так не складывалось в последнее время. Если до колонии они еще как-то справлялись с присутствием друг друга в жизненном пространстве, то после того, как Паша пошел работать к Фоме, а Юля вышла, все рухнуло окончательно. Зато Лёша был постоянно рядом. Близко, на расстоянии вытянутой руки, а иногда и ближе. Был рядом, развлекал, помогал решать проблемы, хотя это вообще-то Паша должен был решать его проблемы и оберегать, но пойдите запретите Фоме делать все по-своему. Работать вдвоем становилось все сложнее, потому что Пашу откровенно злили лишние люди вокруг. Он злился на охрану, которая плохо выполняет свои обязанности, злился на то, что Фома влезает в потенциально опасные ситуации и однажды он может не успеть. Фома терпит, но Паша не уверен, что однажды не проснется с мыслью о том, чтобы запереть Фому в сейфе и оставить ключ только себе. Паша просто старался все это время не думать о том, что между ними происходит, сосредотачиваясь на безопасности Фомы. Он думал о неладах с женой, о случайной любовнице, с которой безуспешно пытался отвлечься от всего этого, но вместо этого снова пришел к Фоме. А теперь и Юля оказалась к Фоме ближе, чем стоило бы. Круг замкнулся. И вот, сейчас он здесь. С дрожащим напряженным Фомой, который буквально вываливает наружу все то, что он никогда бы не сказал в трезвом состоянии, Паша уверен. Ему требуются очень долгие десять минут, чтобы выдохнуть свою яростную растерянность и уткнуться в лохматую макушку едва дышащего Фомы. — Поспи, а потом поговорим, хорошо? Фома молча, но очень красноречиво вцепляется в него еще сильнее. — Я буду здесь, с тобой, обещаю. Паша произносит это и внезапно понимает, что говорит искренне. Он хочет остаться здесь, с Фомой, где он будет под присмотром и не будет никаких лишних людей. И Фома будет смотреть, только на него. — Я не хотел… — бормочет Фома, но Паша чувствует, как его дыхание становится ровнее и замедляется. Выбраться из-под Фомы, не разбудив его, не представляется возможным, поэтому, хоть и с опозданием, но указание ветеринара «домой и на боковую» Паша выполняет. Теплые ровные выдохи в шею действительно убаюкивают, и он позволяет себе провалиться в сон, уверенный в том, что даже если потом они не поговорят, главное для себя он уже услышал: «Только ты, Паш».