Рукоблуд

Некоторые ночи были беспокойны для архидьякона — теперь уже Вольного Торговца — из-за недавних событий, связанных с Райкадом Минорис. Варп-откровений, последовавших за ним. Всё это окутало разум страхом пред Имматериумом, напомнило об ужасавших кошмарах прошлого: дьяволах, одержимых, попытавшихся внушить греховное. Но он остался стойким, позволив вере в Него увести мысли к благословенным водам. Хоть Клавдий и одолел мороки своей запятнанной души, он страшился всего, что было связано с Эмпиреями. Призраки — худшее, прямая связь с нечистым неизвестным, силившимся отвратить от Его света. Чего им не удастся ввек. Поэтому он обнаружил себя бодрствующим и настороже, когда должен был крепко спать, отдыхая в преддверии того, что уготовил следующий день. И он не знал, чем заняться. В обычных обстоятельствах хватило бы и крючкотворства с разбором бумаг, скопившихся на столе, но думы заплутали, стоило поднять взгляд на огромные книжные стеллажи, что взяли в окруженье кабинет. Он решил изучить их — глянуть, не привлечёт ли что его внимание. Большинство — справочники звёздных систем протектората и военные очерки. В конце концов, методом перебора, он достиг художественного отсека. Многое оказалось в жанрах старинной прозы и ширпотребного криминала, но дальше Теодора, кажется, припрятала пару книжонок о любви. Клавдий почувствовал, как затрепетало его сердце, когда он взял одну из них — словно бы делал что-то недопустимое. Он зашуршал страницами: сюжет повествовал об интрижке между рыцарем и служкой его невесты. Роман показался увлекательным и он возобновил чтение. Пока не дошёл до более пикантных сцен, ощутив, как щёки налились багрянцем от фантомов, возникших в голове. Пред ним распростёрлось описание рыцаря: покрытого каплями пота, со взгретыми от ежедневных тренировок мышцами и прядями волос, прилипшими ко лбу. Нутро скрутило — волна возбуждения нахлынула, точно шумы вокс-статики, пронзила тело и домчалась прямиком к естеству, пока он читал дальше. Но, отследив свою реакцию, Клавдий резко захлопнул книгу и молниеносно сунул ту обратно. Где ей самое место. Не до́лжно было думать об этом — подобные мысли сбивали с пути. Если бы он нарушил свою божбу, то стал бы клятвопреступником. Он помнил, как кардинал Вэйн предостерёг не давать таких обетов — в епархии не требовали блюсти целибат. Клавдий считал идею безупречной в юные годы и до тех пор, пока не оставил клир: пренебречь плотским, сосредоточиться на духовном. Теперь же, когда контактировал с такими статными мужчинами, а не подчёркнуто немолодыми собратьями из прошлого в Министоруме… всё чаще ловил себя на том, как стремительно кровь бежит в низ живота при малейшем виде обнажённого бицепса или точёного подбородка, сочетающегося с суровым — следы возраста — лицом. Ему на ум пришло разумение об этом арбитре, на встречу с которым он летел до станции «Поступь». Едва знал его — если вообще знал — но фантазия, в которой Вольный Торговец играл роль простушки, а Соломон являлся галантным рыцарем... от неё подкашивались ноги. Клавдий уставился на полку с фолиантами. Сжал кулаки. Затем быстро стащил книгу и безоглядно зашагал в спальню. — Господь, прости мне эту слабость, — пробормотал он, устроившись в постели. Тело горело. Продолжив с того места, где остановился, Клавдий вообразил: рыцарь не робкого десятка, с иссечёнными шрамами ликом и телом Соломона, схватил его — невинного смущённого серва — в клещи сильных, сулящих защиту рук. И зажал в неприметном уголке семейного поместья. Он почувствовал, как вспыхнуло лицо от красочных картин этих объятий и первого сладостного поцелуя. Член напрягся под слоями ткани. Одна из пястей опустилась к талии от представления блуждания по коже точно таких же, но чужих — натружено-шероховатых. Он задрал мешавшееся до бёдер, продолжив поглощать текст, пока служанка встала на колени подле своего партнёра — огладила желанное за слоем униформы. В настоящем — он прижал руку так же. Сказать по правде, ублажал себя единожды за всю жизнь — в раннем возрасте, понятия не имея, что делал. Совершенно случайно. И всё, что осталось — было приятно. Поэтому, дойдя до изложения того, как серв губами облекла головку, Клавдий представил арбитра, поглаживающего его по волосам, когда он делал то же самое — обведя края языком, по-настоящему попробовал любовника на вкус. Он ахнул. Тряпья между перстами и разгорячённым из покровов слишком много. Клавдий попытался стянуть бельё, не отрываясь от процесса. На мгновение отложил книгу, чтоб посмотреть на себя в условиях, в каких не оказывался, став куда взрослее: член порозовел, влага стекала с кончика на живот. Он неуверенно вытянул руку, другой рассеяно вцепившись в подол — пальцы коснулись выступающей части — дыхание тут же перехватило. Румянец стал ещё алее, когда заметил, как плоть чуть дёрнулась, сочась чем-то липким. Он распределил смазку, инстинктивно догадавшись, что «насухо» будет не так хорошо. Теперь, когда всё было готово, Клавдий отчаянно жаждал осязать какой-то вес на языке. Взор метнулся к символу Экклезиархии на грудине — подарок кардинала, когда был младше. Лицо полыхнуло ещё пуще, но под одной из ладоней о себе напомнила похоть, а пульс опять ускорился. В череде судорожных жестов он возложил подвеску на язык — холодная твердь показалась тяжёлой. Гремучие сором и вина, оплётшие рассудок, только сильнее распалили. Был ли… сломлен? Неужели в нём зиждилось нечто не всецело преданное Ему, но алчущее утопнуть во пороке? Сходные мысли вскоре улетучились, стоило снова взять книгу — строки изрубили пелену сожалений, прорвавшись сквозь неё. Он предался фантазии о том, как стоял перед Соломоном на коленях, созерцавши снизу вверх: вылизывая его, дорожку вдоль. Он нежно двинул рукой — пальцы поджались, а колени ослабли, разъехавшись. Облачка жаркого дыхания исторгались изо рта, оседая на знаке отличия — резцы вгрызлись в металл. Связки торса напряглись, когда Клавдий вернулся к начатому: жилистые руки расклёшивали волосы, подцепили пряди — дабы поднять и поцеловать. Грубовато, голодно. Он почти воспринимал кожей, как Антар подхватил его, прижал к стене, вздёрнул до пояса рясу. Его кисть вторила толчкам, глаза пожирали написанное: рыцарь быстро проникал в служанку — оба изнемогали в экстазе, сливаясь воедино. Иллюзия того, каково быть абсолютно наполненным этим мужчиной, заставила прикинуть, как бы арбитр обращался с ним. Осторожно, будто с фарфоровой куклой? Или бесцеремонно стиснул б его, а зубы впились в первозданную суть? Мечась меж двух огней, Клавдий не ведал, что предпочесть, чего хотел больше — продолжив сбивчиво двигаться, не совпаши с ритмом и из-за этого подрагивая до рези в мышцах. Точно знал лишь одно: до беспамятства вожделел пусть простейшее, но хотя бы касание Соломона. Очертание служителя Лекса с членом в руке, начавшим входить в него, взяло за горло, вынудив порывисто отбросить книгу и застонать, сомкнувши в зубах покрытый слюной розарий. Семя брызнуло на живот и одеяние. Ему почудилось, что блаженный оргазм продлится вечно. Но этого не случилось. Ожерелье соскользнуло с губ, пока он силился перевести дух. Какое-то время пребывал в мирной неге, не беспокоясь о произошедшем. Однако вскоре ясность вернулась, равно грозовая туча, нависшая над головой — в мозгу взвился стыд. Тут же поднявшись, он направился в залу для омовений, скинув на ходу всё. Зашёл в хладную воду, не заботясь, комфортно ли ему: в тот миг заключил, что недостоин каких-либо удобств. Погрузившись под толщу, Клавдий мгновенно испытал сильный позыв тошноты и сразу вынырнул, чтобы вдохнуть. О чём он только думал? Нарушить сакральную клятву ради сиюминутного удовольствия. Как можно быть таким слабаком? Смилостивится ли над ним когда-нибудь Владыка? Сколько часов нужно провести в реликварии, замаливая ошибку? Или… может, всё в порядке, потому что те помыслы о прокторе и воздаянии по справедливости? Это всё исправляет? Торговец плеснул воды себе в лицо, спрятал его в ладонях. Гневливо покачал головой. Нет, это вовсе не отговорка. Скорее наоборот — ситуация лишь гаже. Втягивать судей в это гнусное извращение было совершенно омерзительно. Что за насмешка над саном из Клавдия вышла — такой вот «человек божий». Сердце колотилось, уподобившись какофоническим барабанам. Подтянув колени к груди, он сидел в купальне, вперившись воззрением в одну точку, процеживая мысли. Вспомнились мудрые слова наставника в период отроческого бытия, когда он вопросил, что есть такое сей терзающий изъян. Учитель был прагматиком и никогда не считал веру само собой разумеющимся. Сказал: «Чувство обычно». Но из-за этого он ощутил себя лишь более нелепым. Как можно, будучи столь лояльным, испытывать неутолённость? Неужто веры недостаточно? Разве не ей положено утешать взамен прикосновению людскому? Разлад души недопустим. Клавдий обязан сохранить себя. Визит в святилище, а после с головой в работу: это должно изгнать сомненья. Они отрава убеждений — необходимо те искоренить. Намерение не познало колебаний.