Dear sputnik

      Ханбин открывает глаза, несколько секунд просто вглядывается в картину на стене и только потом осматривается. Бежево-коричневый интерьер, мягкие на вид диванчики, барная стойка, яркая люстра над головой, тихая музыка из колонки, запах выпечки.       В этот раз ему снится кофейня. Тут уютно — если намеренно игнорировать весь контекст ситуации.       Что-то его не видно.       Ханбин встаёт с насиженного места — удивительно, он ведь врубился минуту назад — и обхаживает помещение. Из колонки играет песня OneRepublic; Ханбин, кажется, слышал её в университете, когда проходил мимо вокального кабинета. Непонятно, откуда идёт запах выпечки: витрины около стойки пустые, а комната для персонала закрыта. Впрочем, не так уж и важно — он всё равно не сможет ничего съесть или выпить. Это же сон.       — Ханбин?       Наконец-то.       У того самого столика сидит парень в домашней пижаме с принтом панд. Его босые ноги боязливо касаются пола, руки подлетают к лицу в рутинной манере.       — Туман? — спрашивает он разочарованно.       — Туман, — в тон ему отвечает Ханбин, грустно поджимая губы.       Вместо лица он, как всегда, натыкается на сгусток тумана, тянущегося от макушки до шеи. Ни глаз, ни носа, ни губ — не видно ничего. Ханбин не знает, какой это сон по счёту — их череда началась примерно год назад, когда ему стукнуло девятнадцать. Он просто начал видеть неизвестного парня во снах, который даже на корейском говорить не умел: мурчал что-то на своём китайском и размахивал руками, пытаясь развеять туман у его лица.       — Что сегодня делать будем? — Ханбин мягко улыбается, даже если знает, что этого не видно.       — В прошлый раз мы смогли хотя бы фильм посмотреть, а сейчас что? Это кофейня?       — Хао-гэгэ, завари мне кофе.       Хао замирает на несколько секунд — всегда так делает, когда слышит обращение к себе на китайском, — а потом вздыхает, старательно изображая раздражённость. Ханбин, кажется, успел выучить каждый оттенок его вздохов и научился различать их по контексту. Было бы замечательно, изучи он ещё виды улыбок.       — За что мне такой соулмейт?       Ханбин вновь улыбается, потому что просто не может иначе. На протяжении года они снятся друг другу и никогда не оказываются в одном месте дважды. В самый первый раз, если память не подводит, они встретились в пустом театре.       Тяжёлая деревянная дверь заскрипела, когда он осторожно прикрыл её за спиной. Внутри царила тишина — плотная, настораживающая. Воздух пах пылью, бархатом и дымом. Зал был погружён в полумрак, ряды кресел уходили в жуткую темноту, вокруг никого не было. Как позже выяснилось, только казалось, что никого. Слабый свет, словно от свечи, неаккуратно выхватил из тьмы кусочки декораций: колонну, разбитую маску на полу.       Ханбин ещё раз огляделся, сжал руки в кулаки и выдохнул, пытаясь собраться. Это был сон, всего лишь сон — его здесь никто не съест и голову не отсечёт.       За опущенным занавесом что-то подозрительно зашуршало.       Чёрт.       Ханбин мелко вздрогнул, сглотнул, на секунду прикрыл глаза и затем выпрямился. Всё было в порядке. Поддаваться панике, даже не выяснив её причину, — довольно глупо. Задвинуть страхи подальше и сосредоточиться на важном — вот что нужно было делать в такие моменты. Он тихо подошёл к сцене, аккуратно взобрался на неё и маленькими шагами направился к занавесу. На полу стояла свеча. Ханбин поднял её, постарался не сжимать слишком сильно и вытянул руку вперёд.       Бархат под пальцами заставил вздрогнуть — ощущения были слишком реальными. Ханбин задёрнул занавес, быстро ступил вперёд и застыл статуей, когда свет свечи осветил сгусток тумана.       Он завопил.       — 他妈的!— вскрикнул незнакомец хриплым голосом и отпрыгнул, впоследствии упав на задницу. Его дыхание сбилось, грудь быстро вздымалась, руки зашарили по полу, видимо, в поисках чего-то острого и опасного.       Ханбин ошалело моргнул, пригляделся к парню и тут же отступил назад, когда тот поднял разбитую маску. Будет больно, если он сейчас получит ей по лицу.       — Подожди! Успокойся!       Спустя секунду до него дошло: парень перед ним ни черта не понимал на корейском. А сам Ханбин точно так же ни черта не понимал на китайском.       — Ты меня слушаешь?       Ханбин моргает — наваждение развеивается, давнее воспоминание утекает сквозь пальцы. Хао отстукивает пальцами незнакомый ритм, периодически грустно вздыхает и, Ханбин уверен, очень расстроенно смотрит в его сторону. Прошёл год, а они всё не могут встретиться. У них даже не получается обменяться номерами или аккаунтами в социальных сетях — память во сне вышибает. Единственное, что он на данный момент помнит, — это свой возраст, язык, на котором говорит, и страну, в которой живёт.       — Извини, я отвлёкся, — сознаётся Ханбин и зарабатывает разочарованный вздох. Наверное, ещё укоризненный взгляд. — Иди сюда, — со смешком говорит он, прекрасно понимая, чего хочет Хао.       Спустя несколько секунд его шею привычно окольцовывают, руки рефлекторно обвиваются вокруг чужой талии. Хао слегка ёрзает у него на коленях, устраиваясь удобнее, затем прислоняется подбородком к макушке. Несмотря на то, что они не могут видеть друг друга, у них хотя бы есть возможность чувствовать. Ханбин мягко водит рукой по напряжённой спине, другой переплетая их пальцы в замок. Внутри неприятно тянет от того, что и сегодня туман не развеялся.       — У меня есть новость, — негромко начинает Хао, съезжая ниже. Его губы касаются местечка за ухом, заставляя Ханбина вздрогнуть. — Через два дня переезжаю.       — Куда?       Мгновение молчания.       — В Корею.       Ханбин замирает с рукой на его спине, ощущая, как она вновь напрягается под пальцами. Корея? К нему? Хао переезжает в страну, в которой он живёт?       — Сеул? — Голос звучит непривычно тихо, с очевидными искрами надежды.       Хао улыбается — Ханбин слышит звук его разъезжающихся губ.       — Сеул. Не зря ты учил меня корейскому, будет легко приспособиться.       Ханбин едва сдерживается, чтобы не расплакаться.

***

      Ханбин едва сдерживается, чтобы не расплакаться, потому что происходит самое худшее из всего, что вообще могло произойти — Хао перестал ему сниться.       Прошла неделя с последнего сна, а их периодичность — три дня. То есть они встречаются во снах каждые три дня, но прошло уже семь. Тело ощущается странным, не своим вовсе, когда Хао нет рядом, когда колени не тяжелеют от его веса и пальцы не переплетаются в замок. У него испортился аппетит — в последний раз он ел двое суток назад. Мама взволнованно обхаживает его, на все вопросы получая растерянный взгляд и грустные вздохи.       Несмотря на душевные метания и пустоту в сердце, он всё ещё должен посещать университет и светить своим президентским лицом. Студсовет без него не справится — эти ребята лишь съедят все запрятанные снеки в его отсутствие и начнут кадрить практикантов.       Ханбин улыбается каждому, кто встречается по дороге, но не останавливается поболтать, как обычно. В ушах звенит, топот ботинок и цокот каблуков неприятно заполняют мысли, удушливо-сладкий запах энергетиков вызывает приступ тошноты.       — 你是中國人嗎？你真帥! — щебечет девушка в паре метрах от кабинета студсовета.       Ханбин неосознанно заостряет внимание на чужом диалоге, пробегается взглядом по говорящим и спотыкается, когда замечает темноволосого парня в мягком розовом свитере.       Стоп.       Ханбин не знает, кому и чему говорит сейчас «стоп» в голове, но это что-то должно остановиться.       Он красивый. Парень перед ним очень красивый. Почему-то щёки теплеют от внутреннего жара, во рту пересыхает, хочется тряхнуть головой, чтобы снять неожиданное наваждение. Желание услышать речь этого незнакомца на китайском наотмашь бьёт по восприятию, выбивая воздух из лёгких. Ханбин быстрыми шагами преодолевает расстояние между ними и становится по левую сторону от говорившей ранее девушки, слыша, как та удивлённо вздыхает.       — 我怎麼幫你? — мягко спрашивает Ханбин улыбаясь. На задворках сознания он прекрасно понимает, что это не та вежливая улыбка, которую получают люди при общении с ним. Это совершенно иная, слишком искренняя и открытая, может, ещё чрезмерно тёплая улыбка, достающаяся разве что Мэттью.       — Тут все на китайском говорить умеют? — тянет он с очаровательной улыбкой.       На корейском. При этом по какой-то причине долго смотрит на его губы.       Ханбин улыбается шире, мозг не успевает обрабатывать информацию, путается в языках, но сердце сумасшедше колотится в груди от чужого, внимательного, по ощущениям прилипшего к нему взгляда. Господи, его распирает от внезапно нахлынувших чувств. Кто это вообще?       — Это надо проверить, — всё же врубается Ханбин в диалог, отмечая глазами родинки на лице напротив. — Ты новенький, верно? Я тебя раньше не видел.       — Да. — Кивок и резкая неуверенность во взгляде. Ханбин дарит подбадривающую улыбку, ловя более слабую в ответ. — Меня зовут Чжан Хао, — говорит он. Улыбка моментально падает с лица Ханбина.       — Хао? — ошалело переспрашивает дрогнувшим голосом. — Чжан Хао?       Хао растерянно моргает несколько раз, кивает и смотрит на него в ответ. Они стоят в такой тишине ещё несколько секунд, пока мозг переваривает произошедшее и складывает два и два.       — Ханбин! — кричат с другого конца коридора, и это мгновенно перехватывает внимание Хао. Он вздрагивает, глаза загораются невиданным блеском, взгляд судорожно пробегается по студентам в попытке выцепить обладателя голоса.       Ханбин очень сильно и потерянно пялится на Хао, не в силах насмотреться.       Красивый.       Боже, он встретил своего соулмейта, который неделю назад перестал ему сниться. Его соулмейт сейчас стоит напротив и отчаянно пытается найти того, кому крикнули «Ханбин».       Господи.       — Это я, — торопливо говорит Ханбин и берёт его за руку. Под пальцами — тёплая кожа, такая знакомая и привычная для контакта. — Сон Ханбин, меня зовут Сон Ханбин.       Хао замирает как олень в свете фар. Глаза распахиваются, становясь ещё больше, рот приоткрывается, пальцы сжимают его ладони в железной хватке.       Сердце в груди дрожит.

***

      — Это нормально? — спрашивает Ханбин, подавляя смешок.       — Ты о чём? — отзывается Хао как ни в чём не бывало, продолжая заниматься своими делами. Читать как: красть его еду, при этом сидя на его же коленях.       Это ощущается слишком естественно. Они находятся в кафетерии, тут есть другие люди, периодически кидающие на них странно настороженные взгляды; в помещении пахнет говядиной и растворимым кофе. Хао сидит у него на коленях и привычно откидывается всем телом, уверенный в том, что его поймают. Ханбину всё это не на шутку кружит голову. Шея под нежными прикосновениями покрывается мурашками.       — Это твой первый день в университете как переведённого студента, но уже пошли слухи о нас. Всё в порядке?       — Какие слухи? — заинтересованно спрашивает Хао, вообще не выглядя так, будто его это беспокоит.       — Что ты получил место благодаря связям со студенческим советом.       — Вы настолько влиятельны?       Ханбин смеётся, подаваясь вперёд по привычке. Нос касается щеки Хао, и он, словно в бреду, проводит им дальше — к уху. Губы сами вытягиваются, чтобы оставить лёгкий поцелуй.       Кажется, это волнует Хао гораздо больше каких-то там слухов.       — Нет, конечно же, нет. Но людям обычно всё равно — они верят в то, что придумают.       Хао смотрит на него и, судя по всему, совершенно не врубается в то, что он говорит. Его глаза медленно ведут маршрут по всему лицу, задерживаются на губах дольше необходимого и спускаются к шее. Возможно, Ханбин просто надумывает, ведь чувствует себя окончательно поплывшим, но между ними воздух будто горячее становится.       В любом случае им лучше не задерживаться в университете.       — Хочешь на свидание?       Хао смущённо улыбается, кивает и сильнее сжимает его руку в своей.       Они собирают вещи, быстрыми шагами покидают здание, после чего Ханбин тянет их в сторону парка.       Река Хан течёт спокойно, с берега доносится плеск воды и далёкий смех — Хао наблюдает за мальчиком, пытающимся запустить воздушного змея. У него глаза сверкают ярче ночного Сеула, и Ханбин бесповоротно теряется. Год — вот столько времени он не мог разглядеть чужое лицо за сгустком тумана, не мог поймать взгляд и зависнуть на улыбке. Всё, что ему оставалось делать, — это собирать образ по кусочкам, выстраивать в голове портрет и каждую ночь молиться, чтобы туман развеялся. Сердце сжимается от радости, долгожданной встречи и возможности смотреть, видеть. Губы печёт от желания прикоснуться.       Если так подумать, между ними ничего особо не поменялось: они наконец знают, как выглядят, и могут поделиться тем, о чём во сне всегда забывали. Ханбин может выпросить аккаунт в Инстаграме и пролайкать все фотографии. Он, несомненно, настоящая звезда в социальных сетях.       Хао поворачивается к нему и замирает. Кажется, секундная загрузка при взгляде на лицо у них тоже взаимна. Губы неконтролируемо растягиваются в улыбку, хочется зажмуриться, но ещё сильнее хочется и дальше ловить такие моменты, жить в них.       — Поцелуемся? — выпаливает Хао, смотря ему в глаза.       Его лицо вытягивается, рот образует букву «о», уши, Ханбин уверен, краснеют с рекордной скоростью. Он всегда был настолько прямолинейным или на него так действует сеульский воздух?       Когда Хао, не дожидаясь более осмысленной реакции, делает шаг к нему и естественно переплетает их пальцы, вечерний свет ложится на реку мягким золотом, мосты начинают подсвечиваться, и город за спиной растворяется в закате. Никто не запускает салюты и фейерверки в момент слияния губ, нигде ничего не взрывается и не подлетает, но Ханбин чувствует, как огромная гора падает с его плеч. Он освобождает одну руку, обвивает ею талию Хао и тянет ближе, сокращая расстояние до нуля. Волосы на затылке путаются в холодных пальцах, сердце сплетается с чужим.       Где-то вдалеке включается фонтан Банпо-моста: струи воды вспыхивают разноцветными огнями и заигрывают под музыку. Вполне сносная альтернатива фейерверкам.