Совесть

      Он чувствовал, как жизнь ускользает в его собственных руках. Шейные хрящи перебирались под давлением, с глухим звуком сдвигаясь в стороны. Пульс становился всё быстрее, движения судорожными, неуправляемыми, лишёнными координации. Кожа под ладонями скользкой от пота, от слюны, от липкой крови. Он держал живое, плотное горло. Под руками что-то шевелилось и всё никак не прекращало. Но что-то внутри щёлкнуло, сорвалось с цепи. Он не понял, когда начал сжимать сильнее, крепче. Наверное, собирался разломить пополам. Шея не хотела поддаваться. Внутри что-то дышало, перекатывалось: хрящи, трахея, сухожилия, пульсирующие мышцы — всё это ощущалось почти пугающе ясно. Он чувствовал, как они ходят внутри, как напрягаются в попытке вдохнуть, как дрожат. Подушечки пальцев ощущали каждую мышцу: упругую, жирную, покрытую тонкой кожей. Гортань выскальзывала, но он вдавливал её обратно.       Тело под ним изгибалось, грудная клетка выталкивала воздух, но вдохов уже не было. Только хрип: влажный, кряхтящий, будто всё горло залило изнутри.       У него болели руки, пальцы начали неметь, как от перетяжки, но он не ослаблял хватки. Где-то внутри просыпался ужас. Но было поздно. Ки Хун стиснул сильнее. Ногти впились в кожу, и тонкая струйка пота заскользила по подбородку. Появился специфический запах: железо, кислота, что-то человеческое и смертное. Откуда-то изнутри пошёл мокрый бульк. Кожа распухла, покрылась липкими пятнами. Из носа побежало что-то тёмное.       Перстневидный хрящ поддался внутрь. Давление крови в голове Дэ Хо взвинтилось, вены на лбу вздулись, лицо окрасилось в багрово-лиловый.       Ки Хун почувствовал, как один из шейных позвонков резко сместился с тугим, звонким щелчком. Звук был мерзким, сырым, как будто он раздавил улитку босой ногой. Внутри всё стало податливым, как вмятое яблоко или ломленный лед. Он почувствовал, что дыхательные пути вжались, поддались силе.       Дэ Хо пытался бороться, он дёргался, пальцы царапали по запястьям, в панике хватались за воздух, за лицо, за всё, что могли достать. Но движения были неуверенными, хаотичными, и всё больше походили на спазмы, на остатки инстинкта самосохранения, а не на настоящую борьбу. Конвульсии начались раньше, чем Ки Хун осознал, что тело уже не сопротивляется сознательно. Один глаз закатился, другой судорожно дёргался. Слюна хлестала из приоткрытого рта, губы почернели, подбородок сжимался. Ноги у Дэ Хо трепыхались, выбрасывались в стороны, коленом он ударил Ки Хуна по бедру, неосознанно. Это не было намеренно, всего лишь агонические сокращения. От работы спинного мозга, не от желания выжить. Он трясся под ним, как рыба, выброшенная на берег, с пустыми, выпученными глазами. Ки Хун смотрел в них и не отводил взгляда. Он различал, где кряхтит сустав, где лопается хрящ, где проскальзывает мышца сквозь сдавленные ткани.       Когда дыхательные пути окончательно перекрылись, что-то внутри трахеи лопнуло. Слизистая была раздавлена. Он почувствовал, как под пальцами мякоть начала смещаться, будто внутри всё стало рыхлым, податливым. Воздух больше не входил, а мышцы всё ещё пытались вдохнуть, и с каждым спазмом из груди выбивался влажный кашель, как при лёгочном отёке. Руки дрожали от усилия, он чувствовал, как под ними смещается кадык, как шея уже почти не сопротивляется, как мокрый, мягкий обруч горла уходит внутрь, внутрь, внутрь… будто сейчас растечётся. Судороги стали неконтролируемыми, позвоночник выгибался, как у дохлой крысы, бьющейся в последних подёргиваниях.       Ки Хун не думал о том, что делает. Это было, как рефлекс. Он сжимал, пока горло не перестало вибрировать, пока грудная клетка не замерла окончательно, пока не стало ясно: всё, больше ничего не будет.       Он видел, как в глазах потускнел свет. Как язык Дэ Хо безвольно завалился на бок, уголки рта начали дрожать, а потом замерли в странной, полураскрытой гримасе. Желудок Дэ Хо выдал финальный выброс, тело часто делает это перед смертью.       Ладони онемели, суставы ныли, запястья дрожали, но пальцы всё ещё вбивались в кожу. В голове стоял гул. Тишина была пугающая, вязкая, как после выстрела. Только когда Ки Хун смог выдохнуть, руки медленно, с усилием разжались. Шея Дэ Хо была фиолетово-синей, с пятнами лопнувших сосудов, с неровными, темнеющими вмятинами от пальцев.       Он убил.       Воздух больше не наполнял лёгкие, царапал их изнутри, вызывал кашель, жжение. Под ним мёртвое тело. Руки дрожали, он чувствовал, как их всё ещё покалывает не то от напряжения, не то от боли. Он смотрел в пустые глаза Дэ Хо, но ничего не чувствовал. Ни облегчения, ни страха, ни раскаяния, только глухой шум в ушах и вязкую тяжесть в груди. Он ощутил, как к горлу подступила тошнота. Мозг не успевал обрабатывать происходящее, он просто фиксировал: тело не дышит, сердце не бьётся, кровь всё ещё тёплая. Он смотрел на лицо, на сереющие губы, на налитые кровью сосуды в глазах, которые уже ничего не видели, и не мог понять, когда это произошло. В какой именно момент стало поздно отпустить. Он будто проспал ту черту, где ярость должна была сломаться о вину. Где надо было остановиться. В пальцах ещё остался чужой пульс, фантомный, как эхо. Он почти слышал, как Дэ Хо умирает медленно и мучительно.       Он убил.       Он действительно убил.       Ки Хун оттолкнулся от всё ещё тёплого тела, неуклюже, шатаясь на дрожащих коленях. Ноги подкашивались, но он заставил себя держаться. Всё смешалось. Влага на пальцах уже остывала, и это только усугубляло отвращение. Всё тело было чужим. Дыхание сбивалось, ком подступал к горлу: вязкий, как сопли, не проглотить, не выкашлять. Он дышал часто, жадно, как будто воздуха не хватало, но каждый вдох лишь растягивал грудную клетку до боли. Всё казалось слишком громким, глушилось звоном в ушах. Будто в барабанные перепонки ударил выстрел.       Он посмотрел на свои руки. Пальцы потемневшие, покрытые грязной слизью, в складках кровь, пот, что-то прозрачное. Кожа уже начала липнуть, на суставах выступили следы зубов. Под ногтями грязь.       Ки Хуна вырвало. Сначала кашеобразной жижей, прогорклой и кислой, потом буро-зелёной массой, перемешанной с жёлчью, пеной, вязкими сгустками, которые с шлепком падали на пол и тут же начинали вонять. Желудок судорожно сжался, выворачиваясь внутрь, и он схватился за живот, но это не помогло. Следующая волна вырвалась наружу сквозь нос, спалила слизистую, обожгла пазухи, и он взвизгнул, задыхаясь. Горло обугливалось изнутри, будто по нему прошлись наждаком и кислотой сразу. Рвота лезла обратно, в горло, в трахею, он давился, отплёвывался, хрипел, отхаркивал клоки слизи, кашлял так, что казалось, выскочат лёгкие. Он выгибался, пытаясь выдрать язык, вычистить небо. Всё внутри казалось отравленным, мерзким, чужим. Глотку саднило, каждое сокращение диафрагмы било по телу, как током, отнимало силы. Казалось, он просто пытается выдавить из себя не только содержимое желудка, но всё человечное, всё живое, всё, что могло бы напоминать, что он ещё человек.       Ки Хун полз на четвереньках, вгрызался ногтями в пол, будто хотел выскрести себя с поверхности земли. Всё внутри вибрировало, подташнивало даже от звуков стучащего в висках сердца. Собственный пот вонял, как трупный, как чужой. Он слышал, как хлюпает блевотина под ладонями, но не мог даже отдёрнуть руку, тело просто отключилось.       Он вновь посмотрел на Дэ Хо. От одной мысли, что он держал эту гортань, вдавливал её — пальцами! — он запоздало всхлипнул. От ужаса. От мерзости. От невозможности взять это обратно.       Пульс верещал в голове, виски гудели, как если бы в них вбивали гвозди. Его трясло, как в лихорадке. Ки Хун обнял себя, и почувствовал на одежде липкие следы своей и чужой крови. Он снова попытался выдохнуть, но выдох сорвался судорогой. Мышцы живота свело. Он не мог стоять, не мог ползти. Весь позвоночник стучал, казалось, если выпрямится, то сломается. Он облизнул губы и чуть не задохнулся от вкуса. Солёное. Горькое. Гнилое. Ещё одна волна рвоты подступила к горлу, но уже нечем. Он лишь дёргался, втягивал воздух ртом и сдавленно хрипел, как подстреленное животное.       Камера мигала красным. Роботизированный женский голос загудел в ушах.       — Игрок 388 проиграл. Игрок 456 победил.       Ки Хун вскинул голову, уставился прямо в чёрный объектив, словно мог видеть его лицо. Сердце забилось чаще. Он всмотрелся: в холодном круге стекла отражалась его собственная морда: перекошенная, бледная, с глазами, которых он не узнал. Он не был знаком с этим человеком. Он не хотел им быть.       Ки Хун выпрямился, насколько позволяли дрожащие колени.       — Этого ты хотел?! — закричал он, бросаясь к камере с ножом. — Этого! Скажи, ты этого хотел?! — Глаза бешено бегали, в них блестел ужас и гнев. — Чёрт бы тебя побрал! Ублюдок! Ты этого хотел?!       Он не ждал ответа. Он знал, что его не будет. Но заставить себя молчать не смог. Потому что в молчании останется только одна мысль: он сделал это. Сам.       Он закричал ещё раз, с надрывом, вырывая себе голосовые связки. Осколки разбитого стекла впились в ладони. Камера рухнула, а он продолжал раз за разом, без мыслей, без остановки, с хрипами, с надсадным кашлем, крошить её кулаками, ломать себе кости.       Чьи-то руки вцепились в плечи, локти, шею. Ки Хун взвизгнул, дёргаясь, рванулся, но тут же получил под рёбра. Кажется, он услышал, как кости раскрошились. Боль расползлась по бокам, как гной под кожей, с хриплым всхлипом его согнуло пополам. Он выл, пинался, рычал сквозь слёзы. Кто-то сжал его руки за спиной, крутанул так резко, что запястья дёрнулись в суставе, и он услышал резкий щелчок, неясно, вывих это был или просто сухожилия порвались. Ему заломали локти вверх, вдавливая коленом в позвоночник. Хруст заглушался собственным криком: охрипшим, рвущимся, бессильным. Всё тело дрожало, будто нервы выдирали по одному.       — Не трогайте меня! Пустите! Сволочи! — горло саднило, лицо горело от удара об пол.       Его подняли грубо, за подмышки, будто мешок с тряпками. Ки Хун задыхался. Ноги подогнулись, повисли. В лёгких всё жгло, рот наполнялся металлическим привкусом.       Когда его выводили, он не мог стоять. Кожа рвалась под хваткой, суставы горели. Но он всё ещё вырывался, дёргал ногами, как одержимый, не ощущая боли, только ярость и глухую панику.       — Пустите! Пустите меня! Я сказал пустите, уроды! — Голос ломался, крик сорвался на кашель, воздух с трудом врывался в лёгкие. Он поискал взглядом ещё одну камеру. — Ты этого хотел?! Отвечай!       Тела усеяли пол. Он цеплялся за них конечностями, вымазывался об их кровь. Сердце колотилось в груди, как пойманная птица, разрываясь на части. Он не мог понять, что било сильнее: горечь, боль, утрата или злость. Всё перемешалось в неразличимый ком. Где-то в груди будто сорвало стоп-кран, и теперь чувства мчались, как обезумевший поезд, сталкиваясь и ломая всё на ходу.       Его тянули вперёд, как скотину. Но он пытался задержаться: пальцы цеплялись за первое, что попадалось под руку: за промокшую в крови одежду, за чью-то мёртвую руку с вывернутыми пальцами, за окровавленный ворот рубашки. Кто-то дёрнул его сильнее, вывернув плечо. Он заорал от боли, но забыл о ней в ту же секунду.       Ён Сик ещё дышал, когда охранник навёл на него Хеклер.       Ки Хун проглотил острый ком.       — Н-нет. Нет, стой!       Всё внутри оборвалось, напряглось, замерло.       Охранник не колебался ни секунды.       Выстрел.       Голова дёрнулась назад. Всплеск крови. Она разукрасила разноцветную комнату. И тишина.       Ки Хун закричал снова: протяжно, дико. Он выгнулся в руках охранников, как в припадке, издал какой-то животный, надломленный всхлип. Всё тело сопротивлялось, всё нутро выворачивалось. Горло рвало, лицо пылало, под кожей вздувались жилы. В глазах наливалась кровью белизна, губы дрожали от напряжения. Звук, который он издал, был ближе к рёву, к нечленораздельному, ломающему уши стону зверя. Его тянули дальше, но он брыкался, сдавленно выкрикивая что-то, изрыгая из себя. Руки выскальзывали из захвата, он хватался за углы, за полуприкрытые двери, за тела.       А потом воздух из лёгких выбило.       — …Хён Джу?       Она лежала ближе к стене. Глаза открыты, лицо в крови, в спине рукоять ножа.       Ки Хун дёрнулся вперёд. Его резко и грубо удержали, охранники среагировали раньше, чем он успел сделать шаг. Захват стал жестче, холоднее. Пальцы врезались в кожу, в кости, но он не чувствовал боли. Удар вновь пришёлся по рёбрам. Он завыл, начал рыдать, как ребёнок, захлёбываясь, не успевая дышать. Его тащили, а он вцеплялся в воздух, спотыкался, умолял:       — Нет… нет… нет, пожалуйста… Пожалуйста… Хён Джу, вставай… Хён Джу…       Слёзы текли по лицу, по губам, он отхаркивал кровь, продолжал кричать, даже когда охранники повалили его на колени перед ступенями. Болезненные хрипы вырывались из глотки, рвали гортань, и каждый новый ощущался, как нож по голосовым связкам. Всё тело дрожало. Он не чувствовал пальцев, только тупую пульсацию в запястьях, где уже наливались кровоподтёки от хватки. Он больше не понимал, куда его ведут.       В конце концов его втолкнули в узкий проём дверей, и Ки Хун упал на колени. Боль вновь пронзила тело. Его всё ещё трясло от рыданий, грудь заходилась в судорогах, а горло саднило. Он пытался вырваться, но руки давно онемели. Он бился, скулил, дёргал ногами.       — Пустите меня! — срывалось с пересохших губ. — Пустите! Отпустите, уроды!       Он пытался встать, но колени подгибались, по подбородку капала слюна вперемешку со слезами, он мотал головой, будто хотел проснуться.       Дверь за спиной закрылась.       Его тело дрожало от боли и истощения, каждое движение давалось с усилием. Он пытался собраться, подавить наваливающуюся панику и не дать слезам прорваться наружу, но боль, физическая и душевная, была невыносимой. Он осел на пол, под себя, не чувствуя ни мерзости, ни унижения.       Кровь поднялась из горла, ржавая, горькая, капнула на язык. Из него вновь вырвался хриплый крик:       — Этого ты хотел?! — он рычал, голос прорывался сквозь боль и отчаяние. — Этого! Скажи! Ты этого хотел?!       Чёрная маска молчала. Безмолвие резало сильнее слов. Издевалось.       Ин Хо стоял неподвижно. Внешне он всегда был непреклонен, властен и бесчувственен, идеальный ведущий игр, в которых жизни ломались и стирались. Ни боли, ни жалости. Всё, чему он себя учил, что строил внутри себя годами, должно было защитить. Но сейчас что-то в груди сжималось болезненно и остро, как будто внезапно на пути появился старый надлом, который он долго пытался обходить стороной. Он ощущал внутренний разрыв: долг и холодный расчет диктовали ему быть беспристрастным и жестоким. Но глубоко внутри, в едва заметной части себя забилось что-то, что не поддавалось контролю. Это была жалость, которая казалась слабостью, но не могла быть отвергнута. Это было странное, неуместное чувство. В нём был страх потерять что-то важное, страх боли, что отражала его собственную пустоту и одиночество. Рана, которая до сих пор не зажила.       Не важно, сколько дерьма он натворил, скольким и сколькими пожертвовал ради себя одного, дыра внутри осталась, и наполнить её не могли ни материальные, ни душевные вещи.       В чужих разрушенных глазах Ин Хо видел отражение самого себя: неуверенного, потерянного, но живого. И чем глубже он заглядывал в эту рану, тем яснее осознавал, что сам он давно перестал быть тем, кто может быть таким бесчувственным. Он мог запросто убить Ки Хуна, но отчего-то стоять сейчас и смотреть было сложнее, чем в очередной раз замарать руки.       Ки Хун, несмотря на разрушение, на бездну, в которую он упал, был слишком докучливым, слишком надоедающим, бесючим. Его всегда было так много, что в какой-то момент стало просто недостаточно. Вечно громкий, совершенно бестолковый, назойливый и настырный. От него одни проблемы. Избавиться легче. Но именно это и пугало больше всего. То, как просто было бы избавиться. Как легко было бы стереть его, одного из немногих, кто, возможно, даже сейчас всё ещё наивно верил в человечность, из жизни. Кто не молчал, кто бесил, кто дёргал за живое, кто заставлял чувствовать. Его нельзя было игнорировать. Он врывался даже туда, где, казалось, уже ничего не шевелилось. Сдохнет, но докажет, что прав.       Ин Хо ненавидел Ки Хуна с яростью, которая жгла изнутри, как яд, разлитый по венам. Он ненавидел в нём этот раздражающий, непрошеный свет, которым тот пытался осветить всё вокруг, даже там, где давно не осталось ничего, кроме тьмы. Ки Хун лез туда, куда нельзя. Слишком много говорил, слишком много чувствовал, слишком мало понимал. Он не принимал правил, не сгибался, не молчал. Ин Хо терпеть не мог, как он цеплялся за жизнь, за принципы, за иллюзии справедливости — в этом была не сила, а тупая, бесполезная наивность, которую давно пора было вытравить. Ки Хун напоминал ему обо всём, от чего он отказался, чтобы выжить. Он мешал. Он разрушал то равновесие, которое Ин Хо выстраивал годами, превращая себя в камень. Ки Хун своей уязвимостью, своим идиотским упорством в человечность, своей способностью сострадать заставлял Ин Хо помнить, что он когда-то тоже был живым. А это худшее из проклятий.       Ки Хун был всем, чего Ин Хо не позволял себе. Слабостью, хаосом. Чрезмерной дотошностью. Верой, которую он собирался у него отнять.       Ненавидя его, он ненавидел себя.       Маска стукнулась о пол.       — Ты до сих пор веришь в человечность, Ки Хун?       Ки Хун поднял глаза и покачнулся, как от удара под дых.       Ин Хо солгал бы, если бы сказал, что чужая реакция ему не понравилась. Он солгал бы ещё раз, если бы не выдавил улыбку. В его глазах не было ни жалости, ни страха, только тихий, почти неуловимый призрак боли, странное, едва заметное движение внутри, которое казалось чуждым для человека, привыкшего к жестокости и власти.       Ему нравилось видеть, как Ки Хун ломается. Как осыпаются с него остатки веры. Как он гаснет. В этом было что-то непристойное, пошлое. Он медленно раздевал чужую душу, наблюдая, как та судорожно пытается прикрыться, но уже не может. И всё же… где-то в этом мерзком наслаждении пряталась боль. Маленькая, вонзающаяся занозой. Непонятная. Нежеланная.       Ки Хун, не в силах сдержать себя, рванулся вперёд, неосмысленно, почти инстинктивно. Он истерично заорал, брызгая слюной, вслепую размахивая руками, разбрасываясь оскорблениями. Его кулак полетел первым, удар пришёлся куда-то в скулу, не сильно, но с яростью и остатками отчаяния. Пальцы сжались неправильно. Костяшки соскользнули по щеке, кожа на кулаке сразу же треснула. Ки Хун не почувствовал, как кровь выступила, тонкой полоской потекла по пальцам, начала капать. Удар отозвался в плече разрывающимся нервом, но он попытался ударить снова, выше, по глазу. Кровь брызнула в стороны, горячими каплями осела на губах. Он втянул её с кашлем, как сопли. У него тряслись плечи, вены вздулись от натуги, дыхание рвалось сквозь рваное горло.       Ки Хун задыхался, плевался. Он снова замахнулся, теперь второй рукой вдарил по рёбрам и услышал, как хрустнули собственные пальцы. Боль пронзила всю кисть, отдаваясь в мозгу красным всполохом. Он застонал, захрипел, как больное животное, и начал толкать Ин Хо в грудь.       Ин Хо не двинулся с места. Позволил ещё один удар. И ещё. Не сопротивлялся. Даже чуть подался вперёд, просил: «Давай. Добей. Сделай то, на что я сам не решусь».       Ки Хун замахнулся ещё раз, закричал, надрывно, окончательно срывая голос:       — Ублюдок! Как ты мог?! Ты убил Чон Бэ! — он захлёбывался, как в воде. — Ты! Это ты!       Он бил Ин Хо по лицу, по плечам, толкал, пока не начал просто хватать, цепляться, как будто хотел вырвать что-то, что нельзя было вернуть. Проклинал, сквозь слёзы и боль плевался словами, как будто каждое из них могло что-то изменить. Он размазывал кровь по чёрной ткани и коже. Губы были разодраны, по подбородку текло что-то густое и тёплое, слюна смешивалась с потом.       — Ты ублюдок! Чон Бэ… Как ты мог? Как ты мог убить Чон Бэ? — рыдал он, хватаясь за ворот чёрного пальто, словно хотел разорвать его.       В какой-то момент он ударил лбом, случайно, вслепую, и кожа над его бровью лопнула. Кровь хлынула, сразу: горячая, липкая, начала капать на пол. Ки Хун дёрнулся, ударился коленом о бетон, и из горла вырвался гортанный вопль. Он завалился вперёд, на грудь, сбив дыхание, замахнулся снова. Плечи его ходили, как у плачущего ребёнка.       Ин Хо не сопротивлялся. Прижал к себе. Грубо схватил его за руки и попытался обездвижить.       Ки Хун не успокаивался. Каждое движение отдавалось болью. Сломанное плечо окончательно поехало, ключица будто лопнула под кожей, и теперь вывернутая рука висела странно, неестественно, и всё же он продолжал ею лупить, как тряпичным обрубком, через боль, через стоны.       — Отпусти меня… пусти, ты тварь, ублюдок, пусти! Чон Бэ...       Голос сел. От него остался только рваный сдавленный скулёж. Ки Хун брыкался, выдирался, пинал коленом, но сил не хватало. Рука дрожала, и под весом собственного тела плечо снова щёлкнуло. Что-то выскользнуло из сустава, и он закричал. Неестественно. Жалко. Почти шепотом. Крик сразу перешёл в кашель. Он захлёбывался, сгибался, и изо рта срыгнул густой сгусток крови, который тут же потёк по подбородку, оставляя багровую дорожку до шеи. Всё смешалось, текло по губам, пачкало Ин Хо, стекало на пол.       Ин Хо сжимал грубо. Он чувствовал, как хрустят ребра у него под ладонями: треснутые, поломанные, отзывающиеся судорогой в чужом теле. Он дышал прямо в его затылок, кожей чувствовал его пульс. Ки Хун дёргался, царапался, его пальцы раздирали ткань, вжимались в плечи. Его ногти были в крови — своей и чужой — и с каждым рывком он снова и снова вскрывал себе ладони. Он бил головой, пытался удариться о плечо, о лицо, но выходило только беспорядочно, бессильно. В какой-то момент он по-детски всхлипнул и тут же сжался, вырывая рыдания. Его держали, как удерживают рвущегося в эпилепсии. Он был мокрым и тёплым, как что-то разлагающееся. Его тело дёргалось так же интенсивно, как и вначале.       — Ты… ты его убил… — хрипел он, еле выговаривая. — Ты его убил... Убил.       Слова выходили с натугой, между спазмами, между жалостливыми поскуливаниями. Он сжимал руки в кулаки, стучал ими по полу.       Ин Хо молчал. Ни сожаления, ни облегчения. Всё, что он чувствовал, он уже не различал. Всё слишком давно смешалось. Он вдыхал запах чужой крови, чувствовал солёный привкус слёз на шее и пульс под руками, такой отчаянно живой.       Он давно не поддавался мукам совести. Зачем бы ему начинать сейчас?