Хищница

      Волдеморт считал, что любовь и привязанность существуют только для глупцов. Дружба и родственные связи делают человека уязвимым, каким бы сильным тот ни был. Если есть жена и дети, то любой твой недруг сможет манипулировать тобой через угрозу опасности близким. И вот уже сильный маг пресмыкается перед более слабым, лишь бы отпрыски остались целыми и невредимыми.       Волдеморт видел в потенциальных детях угрозу своему могуществу, а уж любить женщину… и вовсе представлялось несусветной глупостью. Любовь выдумали идиоты за неимением ума и амбиций. Да и существовало ли это аморфное чувство на самом деле? Волдеморта, зачатого под Амортенцией, никто не любил. Даже родные по крови люди.       Он никогда не будет столь глупым и не положит свою жизнь на алтарь чувства к другому человеку.       Волдеморт, а точнее, Том Реддл (гнусное маггловское имя) работал в лавке «Горбин и Бэркес», превосходно справляясь с поиском потенциальных клиентов, выкупом у них ценных артефактов, и параллельно собирал сторонников. Он знал, что для своих рыцарей — ранее, а ныне — Пожирателей смерти, Лорд Волдеморт — самый могущественный колдун, божество. Внушающий страх и уважение.       Тому нравилось это.       А ещё нравилось обманывать всяких безмозглых старух, свято веривших, что могут завоевать его сердце. Тупое стадо престарелых овец.       Том хмыкнул. Однажды имя Лорда Волдеморта будут бояться даже произносить вслух.       Сегодня было слишком душно. Посетителей в лавке не наблюдалось, и Том, заперев дверь, вышел на улицу вдохнуть свежего воздуха.       Очевидно, ожидался дождь, потому что духота стояла невыносимая. Несмотря на Охлаждающие чары, предусмотрительно наложенные Томом, находиться на улице было сложно.       Он зашёл в небольшой паб, почти всегда пустой, и взял стакан воды. Дождь не заставил себя ждать, и Том остался наблюдать за дождевыми струями, скользящими по грязным стёклам.       Звякнули колокольца, и Том заметил в дверях промокшую насквозь женщину в капюшоне. Она села у бара и заказала виски.       По её плащу стекала вода, собираясь в лужу вокруг.       Внезапно Том столкнулся с пристальным взглядом темных раскосых глаз.       «Иностранка», подумал он.       Женщина отвернулась и залпом выпила свой виски. В каждом её движении сквозили изящество, утончённость и та плавность, что всегда восхищала Тома в любимых змеях, но которую никогда не встречал в людях.       Женщина снова взглянула на него. Молния осветила её лицо — угольно-чёрные волосы, спадающие на глубоко посаженные тёмные глаза, обведённые пурпурными подтёками, немного плоское лицо и тонкая линия чернично-акриловых губ.       Дождь кончился, и Том поспешил прочь, почему-то впечатлённый мимолётной встречей.       Он видел женщину ещё пару раз в том же пабе. Неизменно с бокалом виски. Тому удалось лучше рассмотреть незнакомку — она была старше. Не пыталась заговорить с ним, не общалась с другими посетителями, просто пила свой виски, а затем Том уходил.       Неделю спустя женщина пропала. Том перестал посещать паб.

***

      — Достань для меня это кольцо, Люциус, — приказал Волдеморт. — Получишь мою особую милость.       — Да, мой Лорд, — поклонился Малфой и удалился.       Лорд Волдеморт был доволен послушанием своих слуг. Всё шло по плану.       Громкий звон бубенцов и стук барабанов отвлёк от мыслей. Волдеморт повернул голову и заметил уличных музыкантов. Выглядели они плохо. Барабанщик в рваной грязной рубахе неистово лупил в барабан, создавая ритм своей спутнице в облегающем, некогда блестящем наряде.       Холодное дыхание дождливого ветерка лизнуло открытую шею, заставив вздрогнуть.       Танцовщица извивалась в странном танце, притягивающем взгляд. Она гипнотизировала, завораживала, как королевская кобра перед броском.       — Возбуждает, не так ли? — приглушённое шипение донеслось до Волдеморта. Шипение полное ехидства и мелодичности, — зефирная сласть, перебиваемая кислинкой.       Так говорили змеи. Но змеи не вели подобные речи. Мелькнула мысль, что у него галлюцинации.       Он поймал взгляд пары тёмных узких глаз, насмешливо выглядывающих из-под нелепой шляпы. Волдеморту был знаком этот взгляд. Тонкие черничные губы расплылись в оценивающей ухмылке — вызов, смешанный с пониманием.       — С-с-мотри, — парселтанг сорвался с этих губ, Волдеморт был готов поклясться!       Он единственный из ныне живущих волшебников мог говорить на парселтанге! Он уверен в этом!       Холодный, тяжело изучающий взор не подобный женщине, не похожий и на надломленность Коломбины — в нём присутствовали отчаянная боль и бессильная ненависть. Том хорошо чувствовал чужие эмоции, неспособный чувствовать сам.       Он перебегал глазами с тяжелых волн чёрных локонов на фарфорово-резные ключицы в вырезе платья. Женщина не танцевала — она змеилась, извивалась, шипела, собирая толпу глазеющих зевак, восхищённо улюлюкающих на её свистящее пение.       Но Том единственный в толпе понимал, о чём она поёт.       Маледиктус. Женщина, проклятая с рождения.       Та самая женщина из паба с бокалом виски — он узнал её.       И Том ответил.       — Я с-лыш-шу тебя.       Женщина моргнула, не веря своим ушам. Повернулась к нему, взглянула по-новому. Беззастенчиво приблизилась извиваясь, и наклонилась, почти касаясь краями увесистой шляпы.       — Кто ты? — спросил Том также на парселтанге.       — Нагайна. А ты? Почему ты понимаешь меня?       — Я знаю язык змей, — собственный язык заплетался. Странная близость манила. Хотелось зарыться лицом в тёмное море душистых волос и захлебнуться… Стоп. Что за чертовщина?       Вместо холодной темени локонов Том внезапно увидел толпу, разъярённую тем, что зрелище теперь доступно только ему. Толпа гудела, но Том их разочаровал, забрав женщину — Нагайну — с собой.       Бессовестно стерев им всем память, он аппарировал.

***

      Нагайна, женщина одержимая проклятьем, постепенно забирающим её человечность, была столь же одинока, как и Том.       Он считал, что любви и привязанности не существует, но то, что чувствовал к Нагайне, не поддавалось описанию.       — Не отвергай естественных вещей, не стремись загнать в угол инстинкты и подавить первичные потребности, — шептал Том, наклоняясь над столом, — греши, пожирай, имей.       Раздвоенный язык Нагайны проскользнул по белым клыкам, а затем она обернулась, вновь становясь женщиной.       — Я почти не могу контролировать обращение в змею. И лишь то, единственное, человечное, что есть во мне, держит на ногах. Ты не помогаешь, Том. Ты усугубляешь.       — Нагайна, — Том уткнулся в её грудь лицом. — Мне жаль терять тебя, но ты сможешь быть моей верной соратницей и в облике змеи. Я сделаю тебя огромной боевой хищницей. Тебя будут бояться наравне со мной.       — Я не хочу, чтобы меня боялись. Я хочу, чтобы меня любили, — еле слышно прошептала она.       — Я. Я люблю тебя, моя прелесть, — он ласково провёл рукой по волосам. Тело бросило в жар от неуёмной жажды. — Хищница. Моя змейка.       Желание сплестись с ней языками, соединяясь губами в зверином подобии поцелуя, охватило с головы до ног.       Пряди тяжелых волос щекотали лицо, черничные губы сладко шептали напротив, но не целовали. Плоть охватила болезненная тяга, и Том поцеловал сам.       — Со мной ты будешь в безопасности, Нагайна. Даже если ты навсегда останешься змеёй, я буду беречь тебя. Здесь не цирковая пустошь. Это свобода, это жизнь. Это твой дом, Нагайна. Только ты понимаешь меня. Только я понимаю тебя.       — Я понимаю тебя, Том, — грустно подтвердила Нагайна между поцелуями. — Ты тоже теряешь человечность; обещай, что больше не сделаешь крестражей.       — Обещаю, — солгал Том.       Ощущая на себе горячие руки, ловя губами её прерывистое дыхание, Том блаженно закатил глаза и подался вперёд, жадно вгрызаясь в тонкий рот, сплетаясь языком с влажной и подслащенной змееподобностью Нагайны. Острые коготки ласково проходились по его спине, огибая соски, приятно щекоча и немыслимо возбуждая. Том утопал в безумном водовороте её пылающих глаз, видя в них желание, триумф и страсть.       Обнажённость Нагайны напоминала хрупкую вазу: она была тонкой и удлинённой, но грудь выглядела сочной, а бёдра — круглыми, и всё её нагое величие светилось чернично-фосфорным блеском, так и маня прикоснуться.       Когда он вошёл в неё, лицо Нагайны утратило манящую прелесть и красоту, но это выражение животного удовольствия возбуждало ещё сильнее.       Волосы Нагайны потяжелели и слиплись, её груди усыпало алыми следами, а черничный рот осклабился в змеином оскале. Она впивалась в губы Тома поцелуем со вкусом металла и сладости рептилоидного языка.       Нагайна нависла над ним, всматриваясь в лицо Тома безумно поблескивающими глазами с вертикальным зрачком сквозь тень от нелепой шляпы, оставшейся на голове, как напоминание о прошлой жизни.       Почему она всё ещё на ней?       Том потянулся к её голове, но пальцы успели поймать лишь влажную волну волос, потому что цепкие прохладные руки перехватили запястья и вдавили в холодный пол. Нагайна, тихо посмеиваясь, пробежалась языком по груди, спустилась ниже, умывая своей слюной, и обхватила член губами.       Том стонал в потолок, выгибаясь под умелым ртом, и с каждой волной удовольствия сильнее отрывался от действительности, укутываясь в тёмное марево эфира, и, наконец, содрогнулся от быстро накатившего оргазма.       — Тебе понравилось? — ехидная наигранная заинтересованность сквозила в шипении Нагайны. Том усмехнулся в ответ на её ухмылку с ядовитым возбуждением.       — Ты великолепна.       Нагайна медленно сняла шляпу, укрыла плечи водопадом волос, заговорщически подмигнула и откинулась на зелёный бархат ковра.       Том накрыл её своим телом и поцеловал измученные губы.

***

      Том поражённо выдохнул, ощущая накатившую горечь и отчаяние. Она не вернётся — он знал точно. Оставленная шляпа, единственное подтверждение её былого существования. Боль утраты разрывала кости изнутри так же, как жар страсти глодал их недавно. Нагайна просто взяла и ушла, оставив монстра наедине со своим голодом.       С лютой злобой Том пытал своих слуг, вымещая на них свою непрожитую боль и непролитые слёзы. Он знал, что всё так и будет. Знал, и всё равно вляпался.       Нагайна поняла, что он лгал. И ушла.       Нагайна — его женщина. Его хищница, его змейка.       Она ушла, не желая разделить свою участь с Томом.       Не желая разделить его выбор.

***

      Вселяться в тела животных было мерзко. Ещё более отвратительным оказалось ощущение, что твоё новое тело вновь гниёт, не выдерживая тёмной сути призрака некогда сильного волшебника.       Волдеморт скитался по Албании, беспрестанно вселяясь в разных животных, высасывая их жизненную силу в смутной надежде вновь обрести телесность. Зверьё долго не выносило его пребывания внутри. Лишь змеи держались дольше всего, но и они погибали.       Как он мог так просчитаться? Что пошло не так? Как получилось, что младенец одолел его? ЕГО — Лорда Волдеморта, самого сильного тёмного волшебника современности.       Он медленно умирал. Волдеморт чувствовал это. Постепенно угасая и теряя рассудок. Потеряв счёт дням.       Пока однажды сквозь помрачённое сознание не услышал знакомый шёпот:       — Я наш-шла тебя.       Волдеморт подумал, что слышит фантом, и не отозвался.       — Т-том.       Он вздрогнул, если бы мог вздрогнуть. Его уже много лет никто не называл Томом.       Это точно она.       Нагайна.       — Моё т-тело сильнее, чем т-тела других з-змей, — прошипела она, сворачиваясь в кольцо рядом. — Потому что я не прос-стая з-змея. Вос-спользуйс-ся им. Я не поз-зволю тебе умереть. Или умру вмес-сте с тобой.       — Ты вернулась, моя хищница. Ты вернулась, — восхищённо прошептал он.

***

       — Сейчас-с будеш-шь куш-шать, прелес-сть, — протянул Волдеморт, погладив рукой скользкую голову верной Нагайны.       Та молниеносно склонилась над мёртвым магглом и грубо вонзилась клыками в его грудь.       — Ваш ужин, — лепетал малфоевский перепуганный домовик, бросая взгляды на почти съеденный Нагайной труп.       — Пошел прочь.       Волдеморт перевёл взгляд на стол, и спустя мгновение его зубы впились в жареную утку. Соус стекал вдоль подбородка точно так же, как и кровь с клыков любимой змеи. Гладкая кожа запятналась алым, пока её обладательница пережёвывала аорты с первобытной жадностью, беспощадно выгрызая внутренности и заглатывая их в один укус. Волдеморт наблюдал за кровавой трапезой Нагайны и ощущал аналогичный нестерпимый голод, скребущийся в желудке.       Сласть некогда живой утиной плоти протекла по гортани благодатным соком.       Волдеморт улыбнулся Нагайне:       — Тебе понравилось?       В ней он видел себя со стороны — запачканный кровью, с глазами, застеленными примитивной дикостью, сильным, мощным, устрашающим.       — Дом там, где твоя душа, — произнёс Волдеморт. — Ты дома, Нагайна.       Они оба бессмертны. Оба не похожи на тех, кем были когда-то раньше. Но теперь вдвойне сильнее. Всегда вместе. Заодно.       Непобедимы и бессмертны.       — Ты прекрасна во всех своих ипостасях, Нагайна.       — Ты прекрасен во всех обличиях, Том…