Что сказать человеку, который хотел тебя убить?

Дорога тянулась чёрной жилой сквозь степь, будто сама земля пыталась забыть, куда она ведёт. Ночь была глухой, как старый колодец. Фары единственной машины вырывали из темноты лоскуты тумана и потрескавшийся асфальт, временами освещая то дохлую собаку, то забытый ботинок. Геннадий держал руль двумя руками. Левую у него с войны почти не чувствовало — осколок в локте, так и не вынули. Он ехал молча, слушая, как тихо щёлкает старый магнитофон, проглатывая плёнку. Мысли были заняты разным: домом, где ждёт только собака, об выручке за сегодня и конечно про любимую марку пива, которой недавно его угостили на заправке. Он был ничем непримечательный мужчина: светлые волосы, смогла кожа с «водительским» загаром на руках. Взгляд потухший, словно у него больше не осталось радости жизни. Пожалуй, единственное, что его держало в это мире — люди, которые порой могли внести незабываемым краски в серые будни. И вдруг — на обочине — высокий силуэт, поднятая рука — жест автостопщика. Геннадий резко выжал сцепление, медленно остановился, не выключая фары. Фигура приблизилась. Стало видно лицо. Мужчина лет сорока, бледный, как мыло, с короткими тёмными волосами и добрыми глазами. На плече пыльный рюкзак, а в руке скомканная карта. — Добрый вечер, — сказал он, подходя к открытому окну. — Не подбросишь до ближайшего посёлка? А то уже поздно, не хочу ждать до утра маршруту. И не факт, что её встречу, — голос мягкий. Не деревенский. И не совсем городской. Странный. — Куда тебе? — Желательно до Николаева, если получится. А там видно будет. Он сел. Внутри салона пахло сыростью, железом и чем-то ещё — неуловимым. Как у старых больничных подвалов. Машина была старенькая, но рабочая, было видно, что хозяин за ней следит, хотя местами было пыльно. — Я Виталий, — сказал, пристёгивая ремень. — Спасибо, что остановил. Геннадий не ответил. Только тронулся с места и наступило долгое молчание. Только мотор нарушал её. Виталий смотрел в окно, будто там было что-то важное. Геннадий же краем глаза следил за ним, прикидывая: крепкий ли, что за обувь, есть ли нож... — Поздновато ты в дороге, — наконец заговорил Виталий, заметив пристальный взгляд. — Ночь — не лучшее время для поездок. Особенно по этим местам. С работы? — Я люблю ночь. — Я тож... И всё же... Откуда едешь? — ...Не твоё дело. И снова тишина. Машина ехала с ровным гулом. Геннадий пристально вглядывался в дорогу, но часть его сознания давно уже отвлеклась. Рюкзак маленький, лёгкий. Но весит не по размеру. Значит, не одежда. Что-то железное. Или стеклянное...? Виталий заметил этот взгляд и снова заговорил: — Не первый раз берёшь попутчиков? Не опасно ли? Тем более в такой глуши. Геннадий пожал плечами, не отрываясь от дороги. — Иногда. Когда чую, что человек... Хороший. Виталий устало усмехнулся. — Работаю на мясокомбинате... В Одессе. Иногда езжу к матери. Она в Николаеве. Старенькая, одна. — Мясо, значит... Умеешь разделывать туши? — Опыт есть. Потом оба замолчали. — А ты слышал, — начал Виталий небрежно, будто между прочим, — по трассе Киев-Одесса опять кого-то нашли? Где-то между Уманью и Любашёвкой. — Где именно? — В лесополосе. Тело мужчины, лет сорока. Говорят, связанный, перерезанное горло… И, странно, — аккуратно вынут язык. — Слышал, — после паузы отозвался Геннадий. — Не первый такой случай за год. Третий. Или четвёртый... Убийства всегда происходят. В этом нет ничего удивительного. — Пятый, — спокойно поправил Виталий. — Один был в Николаеве, но его в сводки не внесли — скрыли. Он был сыном какого-то райкомовца. — Убийца... Чисто работает. Не ради ярости. Там… Будто система. Ритуал, почти. Видимо перечитал детективов. Виталий кивнул, глядя в темноту за окном. — Да. Почерк всегда одинаковый: взрослый мужчина, одиночка, всегда с собой что-то носит — портфель, чемодан, сумку. Никогда не остаётся крови на месте убийства. Только тело. Чистое. Как будто убийца заботится о... Презентации. — Или... Наслаждается красотой. — Именно. Секунды тишины. Виталий повернулся к водителю, но не слишком резко. — А ты... Как думаешь, почему он это делает? — Кто? — Тот, кто убивает так. С почерком. С вырезанным языком. Не кажется ли тебе, что в этом есть скрытый смысл? — Смысл есть во всем, но если искать смысл там, где его нет — нужно идти на философа. Виталий сначала в ступоре уставился в его глаза, а после с хохотом схватился за живот. Это было неожиданно, прямолинейно и от части грубо. Что очень сильно понравилось. Григорий же замер, он давно не слышал такого громкого и искреннего смеха, что показалось даже чуждым. Но он тоже не смог сдержать улыбку, ибо понял, что его фраза звучала слишком идеально. — А ты уморной! Я учился на философском факультете, но не окончил, ибо понял, что... Не нужная чушь. Обговариваем то, что каждый воспринимает во своему. Какой от этого смысл? — ...В этом, пожалуй, и есть смысл. Виталий наконец-то перестал смеяться и устало откинулся на спинку кресла, посмотрев на того мягким взглядом, наполненным интересом. — Ну так что? Ответишь на мой вопрос? Григорий задумался больше, чем на минуту. Всё это время Виталий не отрывал взгляда, надеясь услышать что-то такое же гениальное и неожиданное. — Думаю, он не хочет, чтобы они что-то сказали. Даже после смерти. — Или... Хочет, чтобы слушали только его. Снова пауза. Только теперь — напряжённая. — Знаете, — добавил Виталий, будто мимоходом, — однажды я видел такое тело. С вырезанным языком. На железнодорожной станции. Но в карточке судмеда было написано «смерть от огнестрельного». Странно, да? Геннадий усмехнулся, глухо. — В наших краях часто пишут то, что удобнее. Особенно, если не хотят, чтобы дело искали. Знаешь этого судмедэксперта? — Я он и есть. Григорий сжал руль. — Отучиться, потратить нервы и силы, а в итоге работать на мясокомбинате?.. — Мне все это говорят! Но что там, что там работа одинаковая: просто режешь и думаешь о своём. Разница лишь в качестве туши. Свинячая туша всёже по симпатичнее, чем сгнившее тело жирдяя... А ты кем работаешь? — ...На стройке. — С деньгами проблема? — На жизнь хватает. Даже собаку удаётся прокормить... — У меня тоже есть собака! Дворняжка, щеночек маленький, нашёл по помойке. Приятно, когда тебя кто-то после работы ждёт. Не так ли? — Да. Виталий захотел что-то ещё сказать, но Геннадий опередил: «С мотором что-то случилось. Мне нужно проверить. Не против?» — Я никуда не спешу. Машина остановилась у заброшенной автозаправки. Вокруг — ни души, только поросшие травой колонки и скрипящий от ветра флаг с выцветшей надписью «Октан-76». Геннадий вышел, закурил, подошёл к капоту. Проверял двигатель, а Виталий остался в салоне, но спустя минуту вышел и обошёл машину. — Помочь? Что-то серьёзное? — Не надо. Она порой непослушная. — Багажник у тебя... Гремит, когда по кочкам. Плохо закреплено что-то, да? — Может быть. Инструменты. Железо всякое. Тебя это смущает? — Люблю порядок... Можно гляну? — Глянь, — нехотя кивнул Геннадий. Ключ щёлкнул, крышка поднялась. Внутри — ничего особенного: канистра, верёвка, ржавый домкрат и... Аккуратно сложенный брезент. — Ого, интересный нож. Он вынул его наполовину из-под брезента: тяжёлый охотничий, с потёртой рукоятью и насечкой на лезвии. На клинке — еле заметная засохшая полоска. Виталий смотрел на неё, как будто видел старого друга. — Удобная форма. Узкое лезвие. Проникает легко. И вытаскивается без зацепов. Почти не рвёт ткань... Он поднял взгляд на Геннадия. Тот стоял, не двигаясь. Только смотрел. Лицо — каменное. — Брал для охоты. На кабана. Когда-то в Закарпатье был. Одного сумел поймать. — Конечно. Только... Кабан вряд ли дёргается, когда связан и лежит на животе, верно? Тишина. Только ветер хлопал дверцей сорванного навеса. — Ты часто так говоришь людям, когда находишь у них ножи? — Нет, просто профессиональное наблюдение. Григорий подошёл ближе, отпихнул его, забрал нож и достал из багажника канистру с бензином. Виталий, на голову выше, отшатнулся, удивлённый не грубостью — а властью. В его глазах скользнула искра. Он не ожидал, что Григорий может в такой непринуждённой манере забирать на себя покрывало «власти». Он даже ощутил себя нашкодившим щеночком, которого наказали за плохое поведение. Виталий усмехнулся и подошёл вплотную. Его грудь почти прижалась к спине. Бёдра — слишком близко. Дыхание — ощутимое на шее. Рука — легла на плечо. «Может, всё-таки помочь?» — прошептал голосом тёплым, почти ласкающим, как будто это приглашение, а не вопрос. Григорий не обернулся. Но мышцы на шее напряглись. Он чувствовал, как тот стоит за ним. Чувствовал жар тела. И как долго тот не отступает. — Если не отойдёшь, — выдохнул Григорий глухо, — залью бензином не машину. — Я не против. — Отвали, — раздражённо рыкнул и отпихнул от себя. — Без шуток, или оставлю здесь ночевать. И больше ничего не говоря, оставил его снаружи — просто развернулся и сел в машину, захлопнув за собой дверь с хрустом, от которого по коже пробежал холодок. Стекло бокового зеркала выдало узкую, искажённую картинку, в которой Виталий стоял, как высеченный из тени. Он не шевелился. Ни шагом, ни жестом, ни даже дыханием. Только вытянутый силуэт, казалось, был впаян в черноту, сливаясь с ночным воздухом, как будто принадлежал не улицам, не свету, не времени — а чему-то гораздо более древнему, тихому и хищному, что выжидает в траве, пока мир забудет, как бояться. Лицо его терялось в полумраке, но Григорий видел блеск — тот самый, знакомый по взглядам животных, которых встречаешь в лесу на изломе ночи: там, где они видят тебя первыми. Неподвижный, вытянутый, он стоял как будто слушал землю, как будто разговаривал с темнотой, и только глаза — два тусклых отсвета — доказывали, что внутри оболочки всё ещё теплится воля. Григорий, не выдержав, коротко нажал на клаксон. И тогда — как будто сорвался с цепи — Виталий встрепенулся. Не просто подошёл — припустил, короткими точными шагами, будто вспарывая пространство. И сел рядом, в машину, без слов. Послушно. Быстро. Словно зверь, которому позволили вернуться в клетку. Словно щенок, которому разрешили не быть волком. Они снова ехали молча. За окнами — тьма, сплошная, вязкая, как нефть. Где-то вдалеке мигнул поезд, будто напоминание, что есть другой путь. — Устал, — хрипло сказал Виталий. — Надо бы размяться... — Я не такси выполнять твои хотелки. — Разве тебе не хочется провести время с кем-то? Я такой же одинокий как и ты, так почему бы нам просто не расслабиться? — ...Алкоголь не пью. — Я имел ввиду разговор. — Нет. Виталий недовольно выдохнул и положил ладонь на руль, сцепив пальцы так, что аж костяшки побелили. Григорий понял, что это тот так просто не останет, поэтому согласился. Но не из-за давления — мог бы высадить и уехать, ему действительно хотелось с кем-то поговорить. Банально провести ночь не в одиночестве, впервые за многие года. Геннадий свернул на полянку в лесу, где открывался завораживающий вид на ночное небо. Двигатель затих. Они вышли из машины. Виталий потянулся, зевнул, подошёл к багажнику и опёрся спиной. — Хочешь чай? — предложил Геннадий, доставая старый термос. — Сам заваривал, с мятой. Виталий кивнул, но пить не стал. Взял кружку, понюхал, сделал вид, что отпил. Геннадий это заметил — и ничего не сказал. — Ты когда-нибудь... — начал он, глядя на звёзды, — чувствовали, что человек рядом может убить в любую секунду? Геннадий медленно подошёл ближе и тоже посмотрел на звёзды. — Чувствовал. — И что ты делал? — Ничего. — Не боишься? — Боялся, сейчас нет. Ничего не изменится, если такой человек как я умру. Может, даже кому-то станет легче. — А собака? Она же будет ждать. Григорий достал сигарету и сжал её между зубами с хриплым стоном, вспоминая, что он действительно не может умереть, пока у него есть Жужа. — Значит всё-таки есть... Виталий вдруг резко шагнул вперёд, схватил Григория за ворот пальто — не сильно, но жёстко — и впечатал спиной в машину. Их лица оказались почти впритык. — Что ты, блять, делаешь?!.. Виталий — выше, крепче, и страшно спокоен. В его лице не было бешенства — только напряжённое, холодное наслаждение контролем. — Тихо… Не дёргайся. Он навис, как плотная стена. Колено прижалось к бедру, намеренно, жёстко. Вес тела давил, лишал пространства. Лезвие ножа тёплым ребром скользнуло по шее — не царапая, но пугая тем, насколько легко могло это сделать. — Тепло… — прошептал Виталий, как будто сам с собой разговаривая. — Остриё прогрелось в руке. Не холодное. Это важно. Холодное — чужое. А тёплое… Своё. Как прикосновение. Григорий снова попытался толкнуть его, локтем в бок — но Виталий перехватил это движение одной рукой и резко вжал его голову обратно, шепча прямо в ухо: «Не дёргайся, я не закончил» — Псих… Отвали от меня... Но в его голосе уже не было уверенности. Только удушливое чувство, что он — не хозяин тела, не хозяин момента. Виталий схватил за запястье, выкрутил, не слишком сильно — ровно настолько, чтобы напомнить, что может сделать больно. И склонился ближе, их щеки почти соприкасались. — Ты думаешь, ты опасный? — выдохнул он, чуть усмехнувшись. — Ты просто не встречал тех, кто не боится тебя... Я не боюсь. Григорий молчал. Его пальцы всё ещё сжимали локоть Виталия, но уже не сопротивлялись. Только сдерживали дрожь — от злости или… От чего-то другого. — Всё ещё хочешь, чтобы я отвалил? Григорий вцепился в Виталия, будто намереваясь его отбросить, но руки сжались не от отвращения, а от ярости, которая больше не имела выхода. Его губы ударились о чужие — не поцелуем, а столкновением. Виталий рыкнул в ответ, низко, грудью, и в следующую секунду перехватил контроль, вдавил его обратно в капот. Нож с глухим стуком выпал на металл. Он больше не был нужен. Губы — влажные, разбитые, грубые — искали и рвали. Язык — не ласкал, а проникал, требовал. Пальцы Виталия сжали затылок Григория так, что тот не мог отстраниться, даже если бы хотел. Но он не хотел. Его пальцы скользнули под куртку, вцепились в спину, царапнули ногтями. Дыхание сбивалось, пахло жаром, бензином, кровью. Грубость — их язык. Напор — их признание. Оба были сильные, злые, голодные. И только в этом бешеном соприкосновении наконец становились на равных. Виталий притянул его ближе, толкнул бёдрами. Григорий коротко застонал, выдох хриплый, будто из глубины. Одежда мешала, но ничего не имело значения, кроме тел, кроме той грани, на которой они стояли — не решаясь переступить, и всё же падая. Они были не любовниками, они были животными, нашедшими друг друга в лесу. В полумраке. На границе боли и наслаждения. И если один из них завтра умрёт от руки другого — никто не удивится. Сейчас — они слились, как тени, как дичь, как вспышка на границе инстинкта и проклятия. Они оторвались друг от друга резко, как будто задыхаясь — губы красные, чуть разбитые, дыхание рваное, тела дрожат от напряжения, но не от страха, а от предвкушения. Виталий откинул голову, усмехнулся, дико, вызывающе, с вызовом в глазах, как зверь, готовый снова наброситься. Но Григорий не отступил. Не отвернулся. Не отверг. Вместо этого он резко схватил его за грудь, и без предупреждения — перевернул всю сцену: развернул, прижал Виталия к машине, на том же месте, где только что сам был зажат. Только руки у него были крепче, жёстче. Он не давил весом — он держал, как в клещах, точно, без суеты. Знал, что делает. Рука легла на горло, не душа, но удерживая, как поводок. Палец большой и безымянный чуть прижали вены — просто напомнить: у него тоже есть контроль. А вторая рука уже скользнула по животу, под куртку, уверенно, смело, будто туда всегда и принадлежала. Виталий на секунду затаил дыхание — не от страха. От шока от того, как это приятно — быть схваченным. Его глаза прищурились, губы чуть разошлись. Он не улыбался — он признавал силу. Григорий толкнул ещё сильнее, губами схватил за шею — не поцелуй, а укус, метка. Виталий дёрнулся, но не отодвинулся. Наоборот, ноги его сами разошлись чуть шире, принимая. Смиряясь. Или, скорее — признавая, что пришёл черёд быть пойманным. Поцелуй. Не мягкий. Не прощупывающий. Нет. Как удар. Как схватка двух псов, вцепившихся друг в друга. Зубами. Дыханием. Желанием разорвать, не отпустить, проверить на прочность. Виталий застонал — не от боли, от напора. Сжал пальцами Геннадию затылок. Притянул ближе. Губы рвались, как плоть. Зубы стучались, как клыки. Язык — не ласкал, а врывался, требовал. Жёстко. Глубоко. С яростью. — Сука, — выдохнул Геннадий сквозь поцелуй. — Ты псих... Они снова слились — в поцелуе, где не было любви. Только первобытный вызов: «Кто хуже?». Их тела сталкивались, как щиты. Их руки хватали, мяли, тянули. В один момент Виталий оттащил того от себя за волосы и заставил встать на колени, властно и грубо. Он не хотел терять контроль над ситуацией. — Открой рот... Григорий раздражённо поднял глаза, в которых отражался свет от тусклых фар и от этого взгляда по телу Виталия пробежал табун мурашек. Он расстегнул ширинку, а ремень обмотал вокруг шеи. Григорий схватился за своеобразный поводок, желая ослабить хватку, но, к сожалению, у него не осталось выбора как подчиниться, ибо чем сильнее сопротивлялся — тем больше не хватало воздуха. — Открой пасть, — уже строже настоял, запихивая лезвие в полость рта и надавливая на внутреннюю часть щёки. Ткани немного разорвались, небольшие струйки крови показались. — Ты же не хочешь, чтобы я разорвал тебе рот? Григорий, нахмурившись, продвинулся ближе и облизал красную головку, заставив откинуть голову в блаженном экстазе. Казалось, что это бы хватило чтобы кончить, ведь эта игра «за доминантность» не на шутку возбудила. Но Виталий собрал всю мощь в кулак, чтобы это продолжалось как можно дольше. Он и сам не понимал, что именно его так завело: этот звериный напор? То, что Григорий его не боится? Или, может, эти дикие глаза, что сейчас на него смотрят несмотря на боль и дискомфорт в груди. Еще немного затянуть — потеряет состояние. На грани жизни и смерти. И это не могло не завораживать. Мужчина положил ладонь на макушку, заставляя в прямом смысле давиться и затянул потуже поводок. Григорий начал извиваться и биться, но силы были не равны. Его глаза наполнились слезами и он начал синеть, но Виталий не останавливался до тех пор, пока горячая сперма не вылилась в глотку. Мощные горячие чувства накрыли, словно цунами, ноги подкосились и он упал на колени. Григорий наконец-то смог вдохнуть, но в следующую секунду всё, что он сьел оказалось на тваре в перемешку с кровью, спермой и слюной. Его трусило, лёгкие горели , горло болело. Он не мог остановиться, ему казалось, что он умирает. И не успел прийти в себя, как сильные пальцы сжали волосы, впечатывая головой в испачканную траву. — Блять, отпусти!.. Зверь! — Шшш, — прошептал Виталий прямо над ухом, прислонив нож к шее. — Звери должны обитать в лесу, вот почему я здесь... Но звери без причины не убивают... Только если на них нападут, или не их семью или просто будут голодны... Но я особенный. Раздался треск одежды, нож поцарапал спину, а затем и ляжки, разрывая ткани. Оголив мягкую плоть, Виталий припал губами к дрожащему телу, оставляя засосы, укусы, особенно внимание уделяя не глубоким порезам. Григорий выгнулся, но его голову держали крепко, прижимая к земле так, что нормально не мог дышать из-за боевотины. — Ушлепок... Виталий вставил лезвие в ягодицу и раздался крик. Григорий начал бить ногами и руками, стараясь отпихнуть того от себя, но Виталий был как несдвигаемая скала. Кровь стекала вниз по ляжкам, пачкая траву и остатки штанов. — Не оскорбляй меня. Виталий вставил нож в руки над головой, дабы не дергался и раздался очередной крик, только теперь более приглушенный. — Шшш... Всё хорошо... Его щёки были красные от возбуждение, а дыхание горячее и сбитое. Член снова стоял колом, но он не хотел спешить. Мужчина поставил его на четвереньки и обхватив руками колени впился лицом между ягодицами, жадко вылизывая красную дырочку. Горячая кровь пачкала лицо, а руки крепче сжимали накачанные ноги, впиваясь ногтями в поддатливую плоть. Григорий выл от безысходности и от нахлынувшего возбуждения, его член налился кровью, из головки текла смазка, а яйца были готовы взорваться. Голова болела, раны ныли, а сзади все сжималось и набухало. Он тяжело дышал, двигая бёдрами словно щеночек, встретивший своего хозяина, а Виталий жадно поглощал, проникая языком как можно дальше, расширяя дырочку и смачивая её слюной. Григорий заорал, когда уже был готов кончить, но Виталий внезапно остановился. И не успел тот что-то понять, как последовал шлепок, а потом снова и снова. Кровь начала струится, теперь с удвоенной силой, а красные следы, дрожащее тело — всё это казалось безумием. — Тебе нравится? Скажи, что тебе нравится! Ты течешь, ты ебанный мазохист... Все неудачники как ты любят такое? — Заткнись! Я нормальный... Э-это ты псих! — Да? Виталий взял нож и начал писать на теле оскорбительные слова: лох, пидор, мой, шлюха. Лезвие разрезало плоть как мягкое масло в руках британца, который на завтрак решил съесть тост. — Блять... Х-хватит! Останови...сь! Я же умру! — Думаешь, что мне не всё равно? Эти слова облили Григория холодным душем. Он прекратил дёргаться, кричать. Внутри застыл животный ужас. До него дошло, что Виталий не просто поезавший садист, а настоящий дьявол, готовый пойти на всё ради удовольствия. Такая резкая смена поведения вызвала у Виталия безумный оскал. Он провёл ладонью от плеч до поясницы и прижался ухом к спине. «Шшш, не бойся... Ты мне понравился, немного, поэтому можешь не боятся...» — прошептал и опустил руку ещё ниже, к красным и горячим ягодицам, и в следующее мгновение грубые пальцы оказались внутри. Колени задрожали, вместе с бёдрами, а Виталий несмотря на болезненные стоны протолкнулся дальше, разрывая хрупкое местечко. — Блять, больно! Остановись! Прошу..! Виталий второй рукой схватился за ножик, вставленный в руки Григория и также грубо вытащил его, подставив к кровянистому анусу. — Сейчас будет больнее. Григорий от ужаса перевернулся на спину и попытался оттолкнуть его, ударив ногой прямо в челюсть. Удар был не сильным, но резким — короткий щелчок кости о скулу, будто рванувшаяся пружина. Тишина, повисшая после, была густая, словно нефть. Всё вокруг — лес, ночь, обочина — словно задержало дыхание. Где-то вдалеке каркнула ворона или что-то, очень похожее, но даже её голос проглотила темнота. Виталий поднял голову медленно, с той опасной сосредоточенностью, когда человек не чувствует боли — только осколки себя, летящие внутрь. И тогда Григорий увидел его глаза. Безумные. Чёртовы. Глаза. В них не было слов. Не было обиды. Только ярость, застывшая, как лава под коркой, и что-то почти нечеловеческое. Как будто в глазах вспыхнул огонь изнутри, тускло-кровавый, отражённый от луны — или от чего-то, чего не видно. Они светились — нет, не в прямом смысле, но свет, исходящий из них, не принадлежал этому миру. Это был взгляд зверя, загнанного, униженного, но несломленного. Того, кто перед прыжком не рычит — замирает. Темнота вокруг них будто стала плотнее. Она всасывала всё — дорогу, звёзды, даже звуки, оставляя только два силуэта: один — стоящий, с выпрямленной спиной, держащий удар; второй — в оцепенении, впервые задумавшийся, кого именно он сейчас ударил. Виталий выдохнул через нос, почти беззвучно. Его грудь вздымалась медленно, контролируемо. Григорий знал — ещё секунда, и будет поздно. Этот взгляд, сверкавший в темноте, не оставлял сомнений: Виталий не человек в этом моменте, и если остаться — не выжить. Он вскочил, споткнулся, но выпрямился, хрипло втянув воздух, и бросился к машине. Обувь скользнула, пальцы срывались с дверной ручки, он почти добрался. «Тварь!» — проревел Виталий за спиной, и в следующую секунду пальцы вцепились в волосы, так сильно, что казалось, сдерут кожу с черепа. И удар. Лицо встретилось с капотом, тупо, глухо, словно отбив у мира звук. Затем — ещё раз. И ещё. Каждый удар не был безумным — он был точным, хладнокровным. Как будто Виталий знал, где кончается сознание, но не смерть, и намеренно шёл по лезвию между ними. Григорий обмяк на третьем ударе, колени подогнулись, руки дрожали, не в силах больше защищаться. Он сполз вниз по кузову, тяжело оседая, будто сам воздух стал вязким, как смола. Из лба текла кровь — не каплями, а струёй, горячей. Глаза затуманились. Он не мог сфокусироваться — только слышал, как собственное дыхание срывается в панические всхлипы, грудная клетка будто сжалась в кулак. Он хотел закричать, но рот не слушался. Горло перехватило, голос провалился в беззвучие. А Виталий стоял над ним, как силуэт, выросший из самой тьмы. Лицо его было не искажено злобой — оно было пустым, сосредоточенным, как у человека, совершающего ритуал. Только грудь тяжело ходила вверх-вниз, словно зверь пытался удержать себя в теле человека. — Думаешь, ты решаешь, когда всё кончено? — произнёс он тихо, почти с нежностью. — Нет. Не ты. Затем наклонился, взял Григория за подбородок, приподнял лицо, чтобы тот смотрел. Кровь заливала глаза, капала на губы. Он смотрел вниз, на Григория, который с трудом дышал, кровь сбегала по лицу и капала на гравий. Тот не сопротивлялся. Не умолял. Только смотрел — с остатком страха и непонятной покорностью, которую Виталий почувствовал, как тепло сквозь одежду. Он вдруг, будто бы сам не понимая зачем, опустился на колени рядом. Его руки потянулись вперёд — и не ударили, не схватили. Они обняли. Не мягко — с силой, как будто в этом объятии он пытался удержать себя самого. Вцепился, как в канат, как в последнюю грань, чтобы не сорваться дальше. Григорий вздрогнул от боли. Его спину гладили — ладонь ходила вверх-вниз, широко, грубо, будто успокаивая не другого человека, а зверя в себе. — Тихо… — прошептал то ли себе, то ли Григорию — было неясно. Его губы коснулись виска, где тёплая кровь стекала на шею. Он вдохнул запах, будто впитывая в себя суть человека, которого только что почти уничтожил. Потом осторожно — почти почтительно, как дикарь, целующий трофей — прикоснулся губами к следу крови на скуле. — Ты мой, — выдохнул. — Ты же знаешь, да? Губы его дрожали, и он прикусил нижнюю, сильно, до крови — своей уже. Чтобы заглушить ярость, чтобы не дать себе снова ударить. Григорий чувствовал: этот человек может всё — и разорвать, и защитить, и утопить в себе. А главное — он не знает, чего хочет на самом деле. — Я злюсь, потому что ты похож, — выговорил Виталий в шею, горячо, прерывисто. — Ты же такой же. Но прячешься. Тебе это нравится... Он целовал кожу, где только что была боль. Нежно, но сдержанно, как хищник, который научился не кусать. Но вдруг Виталий повернул снова ударил его об капот, только теперь всем телом и пристроился между раздертых ног, из дырочки текла кровь, а колени дрожали, и что самое постыдное... Член Григория был испачкан спермой, он то поднимался, то опускался, дергаясь и пульсируя. Виталий на мгновение застыл, а после больше не в силах терпеть сжал одной рукой чужое горло, и резко вставил до основания. Живот очертил внушительный размер, из рта вырвался приглушенный стон. Толчки были размашистые, грубые, глубокие, впечатывающие в машину. Григорий схватился на запястье, пытаясь убрать руку, но тот только сильнее сдавливал, совершенно не зная меры. Он смотрел в мокрые глаза, в душу, и дышал как зверь, проталкиваясь всё глубже и глубже. — Я... Аргх... Я... — хрипел Григорий, уже второй рукой пытаясь отпихнуть, но силы были не равны. Всё перед глазами плыло и казалось, что скоро настанет конец как вдруг — резкий прилив воздуха, голова закружилась, он начал жадно брать ртом воздух, но не успел полностью насладиться — чужой язык не дал. — Мм.. Б-блять! Григорий начал слабо бить его по спине, царапая кожу через ткань футболки, но Виталий не останавливаясь только сильнее двигался, тяжело дыша. — Смотри на меня, — скомандовал через хрипы и схватил за щёки, заставляя посмотреть на себя. — Я сказал: смотри на меня. Он остановился, ибо Григорий не реагировал, и его сердце замерло. — Эй... Эй! Он хлопнул по щеке — сначала аккуратно, затем сильнее. Григорий не ответил. Его голова мотнулась, как у куклы, взгляд — стеклянный, зрачки едва заметны в темноте. Ни звука. Ни вдоха. Сердце Виталия сжалось. Он схватил его за плечи, встряхнул один раз. Второй. Ничего. — Эй, не притворяйся. Эй! Не смей, ты понял?.. Не смей! Нет, нет, это шутка. Блять, очнись! Прости, я не хотел! Прости. Очнись! Слова выходили неугрожающе — умоляюще. Он не знал, что делает. Грубые пальцы трясли чужое тело, по щекам снова и снова приходились шлепки — теперь уже отчаянные. Темнота вокруг будто начала сгущаться, как холодный дым, обволакивая машину, дорогу, всё. Только хруст листьев и внутренний вой. Тот, что не выходил наружу, застряв в горле. — Нет… Нет, ты не мог… Ты ж только что дышал, ты смотрел, ты... Тебе же это нравилось, тебе это нравилось, — прошептал, прижав лоб к его лбу. — Ты ж мой… Как ты мог взять — и... Как, блять?! Блять, я же ничего не сделал. Очнись... Прошу... Он знал, что надо проверить пульс. Но боялся. Не потому что не знал, как — а потому что боялся не найти его, ибо если не найдёт, то что тогда? Он стянул его на землю и обнял за плечи, как будто мог вдавить душу обратно в тело. Никакой ярости. Только чёрный страх, тяжелее воздуха. Потом — едва слышно. Вдох. Тихий, прерывистый, как ветер между сосен. Григорий всхлипнул, не очнувшись, но грудная клетка слегка дрогнула. Чуть заметно. Виталий не издал ни звука. Просто опустил голову, уткнулся лбом в его грудь. Руки разжались. Он сидел так — долго, недвижимо, будто слышал, как снова начинает биться его собственное сердце. И только потом, когда напряжение немного спало, он прошептал в темноту, хрипло: «Ты меня слышишь… Я думал… Я реально… Блять... Прости, я просто... Я просто думал, что мне это понравится, но... Но это не моё. Я не хочу тебя убивать» Тишина снова обволокла, вязкая, настороженная, как паутина в темноте, от которой невозможно отмахнуться. Он замолк. Эти слова, едва сорвавшиеся с губ, прозвучали чужими. Слабыми. Словами человека, который дрогнул. И в ту же секунду он это почувствовал — ту дрожь, то внутреннее скольжение в сторону, от которого кидает в бешенство. Он резко отстранился, оттолкнул Григория от себя, как будто тот обжёг его. Лицо исказилось — не страхом, а отвращением. К себе. — Ты что сделал, ублюдок?.. — прошипел, резко вставая. — Что ты, блять, сделал со мной? Гнев снова вспыхнул, как керосин. Не на него — на самого себя. За то, что допустил это. За то, что почувствовал. За то, что испугался. Какой-то сломанный, измазанный кровью человек, — обычный, жалкий — вдруг заставил его дрожать, как мальчишку. Это было недопустимо. — Я убивал таких, как ты, просто чтобы не скучать, — прошипел, уже склонившись над Григорием. Его рука потянулась к ножу, движения были быстрыми, отточенными. Решение уже было принято. Он встал над ним, лезвие дрожало в руке. — И сейчас должен сделать то же самое, понял? Он поднял руку…И замер. Мышцы напряглись, сердце застучало в ушах. Он смотрел на него — всё ещё бессознательного, с разбитым лицом, едва заметным дыханием. Но не в этом дело. Дело было в том, что рука не шла вниз. Пальцы не слушались. Как будто внутри что-то заблокировало движение — не страх, не жалость, а другое. Более глубокое. Более опасное. Он стиснул зубы, сделал шаг назад, снова поднял руку — и снова не смог. И с каждой секундой он понимал: если ударит — сломает в себе что-то окончательно, необратимо. — Ну же… — прохрипел, глядя на нож, как на предателя. Но не смог. Нож выскользнул из руки и упал в траву с глухим звуком. Виталий долго смотрел на лежащее тело. Ни один мускул на лице не шевелился — только челюсть ходила взад-вперёд, будто он что-то грыз внутри себя. И вот, медленно, со странной обречённостью, он подошёл, взял Григория на руки — легко, как мешок, хотя руки дрожали от злости, от сдерживаемой ярости, от чего-то нового, непривычного, противного. — Хуй с тобой. Он унёс его в лес — не глубоко, но достаточно, чтобы с дороги никто не заметил. Опустил на мох, спиной к стволу старого дуба. В последний момент всё-таки поправил ему голову, чтобы не упала на бок. И тут же вскочил, будто обжёгся. Вернулся к машине. Дверь хлопнула, как удар гильотины. Завёл мотор — и с первого оборота вырвался из этой тишины, как будто она дышала ему в затылок. Ночь была глухая, дорога — как змей, чёрная, влажная, не дающая передышки. Фары разрезали темноту — но не рассеивали её, а только подчеркивали, какая она густая, вязкая, живая. Как будто сама ночь следила за ним, и смеялась в след. Он ударил кулаком по рулю — резко, с хрустом костяшек. Раз, второй. Хотелось что-то сломать, хоть что-то, чтобы доказать, что он ещё способен действовать, а не чувствовать. Чтобы выжечь из себя ту дрожь, что пошла по телу, когда он увидел, как Григорий… Просто лежит. Он не имел права вызывать это. Никто не имел. — Я ж тебя должен был убить, — процедил вслух, голосом, в котором вместо эмоций — была ржавчина. — Я же это делал... Пять раз. Пять, блять, раз. Почему сейчас... На секунду показалось, что руль в его руках растаял, стал тёплым, как чужая шея. Он тут же отпустил одну руку — как от змеи. — Он никчёмный, жалкий... Страшный. Тогда почему же я... Он наоборот не должен жить... *** Григорий пришёл в себя без звука. Без резкого вдоха, без дёрганья тела. Просто открыл глаза — и в упор увидел тьму. Лес шептал чем-то сырым, липким, пахнущим гниющим деревом и влагой. Тьма над ним была густая, сплошная, как если бы небо завесили чёрной тканью. Он попытался пошевелиться — и сразу почувствовал, что тело не слушается. Всё было тупым, как притуплённый звук под водой. Боль в голове отзывалась эхом. Он закашлялся, сев с трудом, прижавшись спиной к шершавому стволу дерева. Потрогал лоб — пальцы скользнули по тёплой корке крови. Он резко оглянулся — ничего. Только лес. Только ночь. Только сам он, полулежащий, как выброшенный. Он попытался встать, держась за дерево. Ноги подкосились, но устоял. Шаг. Второй. Мир плыл, но какое-то упрямое животное в нём толкало идти. Не просто уйти — найти путь. Куда — неважно. Виталия не было и машины тоже. Только ощущение присутствия, которое ещё держалось в воздухе. Словно он всё ещё где-то рядом. И тогда Григорий выдохнул сквозь стиснутые зубы. Тихо. Почти с усмешкой. — Сбежал… Но голос дрожал. Потому что часть его хотела, чтоб вернулся. А часть — молилась, чтоб нет. *** Он не доехал даже до трассы. На полпути вдавил педаль тормоза так резко, что машина завизжала, как раненый зверь, и остановилась, чуть не съехав в кювет. Минуту сидел, не двигаясь. Дышал, как после удара в живот. Пальцы на руле побелели от напряжения. Пусто. Тихо. А внутри — холоднее, чем в лесу. — Нет… — выдавил глухо. — Нет, блять. Что ты наделал, Виталий?.. Он выжил... Он сдаст тебя... Тебе конец. И он вернулся.. Но никого не было. Прислушался. Только тишина. Даже птицы молчали, как будто наблюдали. — Гриша?.. — негромко, но голос уже сорвался. — Григорий! Эй! Шаг за шагом он обходил ту самую поляну. Смотрел в траву, в листву. Пусто. Лишь вмятины на мху от тела. Паника пришла внезапно — неуместная, яркая, как удар в грудь. Он закусил губу, подошёл к ближайшему дереву и ударил в него кулаком, снова и снова, пока костяшки не стали липкими от крови. — Если он ушёл, значит... Рядом. Он стал искать уже не глазами, а руками — в кустах, под корягами, под нависшей травой. Свет фонарика из машины метался, как бешеный, выхватывая образы — все чужие. А потом — что-то блеснуло. Мокрое. Пальцы коснулись ткани. Тела. Он пригнулся — и замер. Григорий. Свалился чуть в сторону, в тень куста, откуда с дороги было не разглядеть. Лицо белое, губы потрескавшиеся, кровь на лбу запеклась, но… Дышит. Едва, но дышит. Виталий опустился рядом на колени, схватил его за плечи — осторожно, но с такой силой, словно боялся, что он снова исчезнет, как сон. Гладил по голове, по щеке, тяжело дыша, глядя в эти закрытые веки, словно те вот-вот дрогнут. — Нашёл… Нашёл тебя, слышишь? — прошептал прижимаясь лбом к его лбу. — Я... Я думал... Он осёкся. Что думал? Что умрёт? Что будет легче, если умрёт? Нет. Было бы хуже. Невыносимо. Он обнял его — крепко, всем телом. И теперь не отпускал. *** Григорий очнулся медленно, как будто выплывая со дна вязкой, липкой тьмы. Сначала — только ощущение качающегося пространства. Машина. Мотор гудел ровно. Руль тихо поскрипывал. Дорога — где-то там, под ним. Он пошевелился — тело сразу отозвалось тупой, глухой болью в затылке и груди. Глаза открылись — мутно, с трудом. За стеклом плыли бледные поля и спящие деревья. Рассвет — холодный, сероватый, первый свет, который кажется не спасением, а приговором. Он был на заднем сидении. Его куртка — сложена под голову. На лбу — что-то прохладное, видимо, повязка. Пахло йодом. Голова гудела. Но он был… Жив. Впереди, за рулём — Виталий. Плечи напряжены, как у человека, держащегося из последних сил. Они ехали в молчании. Не было ни музыки, ни слов, ни даже вздохов. Только утро и шуршание шин по асфальту. Прошло несколько минут. Или, может, вечность. И вдруг Виталий заговорил. Без поворота головы, ровно, как будто обсуждал маршрут с пассажиром такси: «Где ты живёшь?» Григорий не сразу понял. Вопрос был простой. Но внутри всё было слишком сложно. Он провёл языком по потрескавшимся губам, медленно поднялся на локтях, глядя на спину Виталия. Тот продолжал смотреть вперёд, будто боялся, что если повернётся — что-то сломается. И Григорий, сев ровнее, тихо ответил: «Северная окраина… Житомир» После чего снова повисло молчание. Но теперь оно было иначе. Не угроза. А… Ожидание. Никто не спрашивал: «Ты в порядке?» Никто не извинялся. И тем более — никто не говорил «спасибо». Дом был небольшой, кривоватый, с облупленными ставнями и низким, перекошенным забором. Во дворе — вязанка дров, перевёрнутая миска, следы чьей-то небрежной жизни. Всё выглядело... Удивительно живым, по-своему даже тёплым. Виталий остановил машину. Заглушил двигатель. Посидел немного, смотря на дом. Потом медленно обернулся — Григорий пытался открыть дверь, но пальцы не слушались. — Не дергайся, — сказал тихо, почти шёпотом. И вышел первым. Обошёл машину, открыл заднюю дверь. Григорий хотел было встать сам — упрямо, на автомате, — но ноги предательски подогнулись. И Виталий, не сказав ни слова, подхватил его на руки. Нес как крест. Как покаяние. Как собственную вину. Он шёл по тропке к крыльцу. Григорий чуть пошевелился, будто хотел возразить, но Виталий лишь крепче прижал его к груди. — Тихо, — только и сказал. — Я сам. На пороге залаяла собака — большая, старая. Она выскочила из будки, глухо рыча, но, учуяв запах, мгновенно замерла. Хвост вильнул, но не весело — беспокойно. Собака подошла ближе, глядя на Григория, потом — на Виталия. Не лайнула. Только пошла рядом, как будто поняла, что всё серьёзно. Виталий достал ключ — тот, что забрал из кармана ещё тогда, ещё в темноте леса. Отпер дверь. Хата пахла старым деревом, печкой и чем-то... Родным. Он прошёл внутрь, минуя сени, ногой открыл дверь в спальню и аккуратно опустил Григория на диван, старый, с продавленным матрасом. Григорий тяжело выдохнул. Глаза его были полуоткрыты, но он почти не фокусировался. Виталий молча сел рядом. Смотрел на него долго, словно пытался убедиться, что тот не исчезнет, что он теперь здесь, и это не сон, не бред, не галлюцинация. Собака улеглась у двери, всё ещё настороженная, но молчаливая. Рассвет пробрался в комнату, коснулся их лиц. И только тогда, наконец, Виталий заговорил: «Я не знаю, зачем вернулся... Но если бы не нашёл тебя... Я бы, наверное, всё-таки стал настоящим чудовищем» Григорий молчал. Он не знал, что сказать. Что можно сказать человеку, который вытащил тебя из леса, где сам же чуть не убил?