Новое начало

      У него не было ни единой причины доверять Ведущему… Ёнилю? Или кем этот человек был на самом деле. Сейчас всё это не имело никакого значения. Важным было только то, что он ему предлагал — убить всех оставшихся игроков, чтобы выйти из игры вдвоём с ребёнком. Ребёнком, которого самолично сделал участником этих смертельных игр. Конечно, у него не было ни одной причины, чтобы доверить Ведущему свою жизнь и тем более жизнь малыша, которого он обещал защищать до конца, но ещё меньше веры у него было в оставшихся игроков. Не после того, как он видел, на что они были способны, и особенно не после того, как все они был готовы разорвать крошечный комок на его руках.       Он бредёт по разноцветным многочисленным коридорам обратно в общежитие, подгоняемый двумя солдатами с треугольником на маске. Припрятанный за поясом брюк подаренный Ведущим нож ощутимо давит на поясницу. Честно говоря, Кихун вообще не знает, почему взял его с собой и почему не перерезал Ведущему горло в его апартаментах, пока никто не видел. У него ведь могло получиться? Но правда была в том, что в тот момент, когда он схватился за предоставленный нож, он уже знал, что не сможет причинить этому человеку боль. Было ли дело в том, что это был Ёниль, с которым его связывали лишь тёплые воспоминания, или в том, что крови на его руках к этому моменту уже было предостаточно — Кихун вряд ли бы смог вынести вид ещё одного мёртвого тела, павшего от его руки. Он уверен, что вид остекленевших глаз Дэхо будет преследовать его в кошмарах каждую ночь до конца его бесполезной жизни.       Раньше он часто думал о том, что сделает или скажет, когда окажется перед человеком в маске после того, как с яростью сорвёт её с чужого лица, но в моменте он просто… растерялся? Неспособный поверить в то, что всё это время за маской скрывался человек, который всего за три дня успел стать для него кем-то важным, кого он боялся потерять и кого горько оплакивал после провалившегося восстания так же сильно, как и Чонбэ. И было глупо так быстро и сильно привязываться к человеку, которого знаешь так мало времени, но правда была в том, что Кихун никогда не был умным человеком. Доверчивым — да, кто бы ещё мог повестись на трюк с первым номером дважды, но не умным, не после всего того, что произошло по его вине.       И смотреть на то, как Ёниль снимает маску, как будто вместе с лицом обнажает и душу, было тяжело. В разы тяжелее и больнее, чем Кихун когда-либо мог себе это представить. Возможно, даже больнее, чем когда он услышал виноватое «всё кончено, мы проиграли», забившее последний гвоздь в крышку гроба, в котором ему скоропостижно пришлось хоронить собственную уверенность в победе. Было ли это осознание настолько болезненным, что он не смог проронить и слова, глядя в наполненные печалью и сожалением глаза напротив? Он просто смотрел, обескураженный и преданный, не находя в себе сил поверить в происходящее.       И точно также он не находит в себе сил поверить в то, что он действительно собирается перерезать горло игроку номер сто. Тому самому человеку, кто с самого начала подначивал людей сыграть в ещё одну игру и выйти отсюда с большим денежным призом. Тому, кто с самого начала подверг сомнению его слова об опасности и серьёзности этих детских игр. Сейчас, обожравшись как откормленная на убой свинья, он преспокойно развалился на узкой койке, перед сном, наверняка, думая о тех, кого они со своей командой аморальщины договорились убить в следующей игре. Он спал, негромко похрапывая, и совсем не догадывался о грозящей ему опасности. Думая о том, как на следующий день он выйдет победителем, он не думал, что его жизнь может оборваться именно так. Впрочем, ему светит смерть под стать тому, каким человеком он был, а был он той ещё свиньёй.       Холодное лезвие касается кожи на шее. Кихун едва ощутимо надавливает на зажатый в руке нож, оставляющий след на тонкой коже под подбородком. Ненависть одолевает им.       Если бы не этот человек, вмешавшийся в его попытки образумить напуганную толпу, они бы все могли выбраться отсюда живыми, если бы он не продолжал настаивать на своём, крича что-то о том, что им не нужно бояться этих детских игр, они могли бы уйти домой после второй игры, если бы он не был инициатором «ещё одной игры», Чунхи не пришлось бы рожать прямо посреди чёртовых пряток, старушке под номером сто сорок девять не пришлось бы кончать жизнь самоубийством, он бы не начал винить в неудавшемся восстании Дэхо и не задушил бы его, потеряв голову от ярости, а самое главное — Чонбэ и Ёниль были бы живы. На мгновение он даже забывает, что Ёниль сейчас живее всех живых, и наверняка, наблюдает за разворачивающейся картиной. Однако у него не хватает сил, чтобы злиться и на Ёниля тоже. Его истощённый организм этого просто не вынесет. Острие ножа оставляет на шее первый след.       «Не делай этого, ты не такой человек, Кихун» — перед глазами всплывает измученное лицо Сэбёк, она сидит на своей кровати в углу, ровная чёлка прилипает к мокрому лбу. Мольба в её глазах слишком очевидна, чтобы он мог проигнорировать девушку. Её надломленный голос звучит слишком уверенно, как будто она действительно знает его, и на мгновение Кихун её словам правда верит.       Он помнит, как хотел помочь ей в ту роковую ночь, когда она умерла. И помнит, что все его попытки оказались тщетными.       Он отдёргивает руку от спящего игрока, едва не выронив при этом нож. Неужели он правда способен пойти на это? Разве не может всё разрешиться без очередного кровопролития? Кихун чувствует себя истощённым — морально и физически, он больше не может продолжать бороться.       «Кихун» — он вздрагивает, услышав своё имя, и оборачивается. За его спиной стоит Санво. Качая головой, он выглядит разочарованным.       — Санво? — собственный голос кажется ему чужим. Он не верит в то, что видит бывшего друга перед собой. Не подбрасывает ли его истощённый мозг очередной образ из прошлого? Но Санво выглядит куда реальнее Сэбёк.       «Ты ведь такой человек, два дня назад ты без сожаления убил товарища по команде, а теперь трясёшься над этой свиньёй, как осиновый лист на ветру. Завтра ты и ребёнок станете мишенью, и ты знаешь, что у тебя нет другого выбора».       Он говорит ему то же самое, что сказал Ведущий несколькими минутами ранее. Он говорит ему то, о чём Кихун думал сам, но боялся признаться в этом даже самому себе, пряча эти низкие мысли — горькую истину — в глубине своего подсознания. Разве признаться в том, что он не видит другого выхода, значит, что он плохой человек? Разве не двулично размышлять о собственных принципах, когда от его руки погиб человек, так отчаянно в него верящий? Разве справедливо было вести разговоры с собственной совестью, когда по его вине погибли все, к кому он был привязан?       Кихун не знает, как он себя чувствует. Он моргает несколько раз, пока образ Санво окончательно не пропадает из поля зрения, оставляя после себя лишь привкус принятого решения. Неужели у него правда нет другого выбора?       Ему бы хотелось верить, что он никогда бы не смог пойти на умышленное убийство невинного человека ради собственной выгоды. И ему хотелось бы верить словам Сэбёк, но правда была в том, что он давно уже не был тем человеком, каким его знала девушка. Годы, проведённые в погоне за создателями этих игр, изменили его. Это место изменило его — не могло не изменить.       После того, как они проиграли, он думал, что должен умереть здесь, потому что он всех подвёл, потому что отправил людей на верную смерть, полагая, что может бороться с тем, что существует уже не одно десятилетие, потому что больше не заслуживает жить, зная, что все эти люди погибли по его вине. Он думал только о том, что его душа должна остаться на этом проклятом острове, пропитанном кровью погибших здесь людей, потому что лучшего исхода он не заслуживал. Однако после того, как Чунхи передала ему своего ребёнка, прося защитить его, после того, как он перенёс его на другую сторону моста во время игры в «скакалку», после того, как Чунхи пожертвовала собой ради выживания малыша, Кихун осознает, что должен сделать всё, чтобы выбраться отсюда живым. Он не может оставить этого ребёнка одного здесь, в окружении людей, включивших новорождённого в игру ради потехи.       Он не может позволить себе проиграть. Не после того, как вновь нашёл причину бороться за жизнь.       «Это то, что я делаю — спасаю своего ребёнка» — сказала ему Чунхи прежде, чем её тело сорвалось вниз. И эта фраза, ставшая её последними словами, всплывает в его голове в тот самый момент, когда острое лезвие вновь оказывается слишком близко к шее всё ещё спокойно спящего игрока под номером сто.       Это то, что он делает — спасает невинного ребёнка. Он делает это не ради себя, но ради этой малышки, жизнь которой не должна пойти под откос из-за жадности и алчности оставшихся здесь игроков.       Игрок номер сто неожиданно распахивает глаза, ошарашенно глядя на нависающего над ним Кихуна, пока из раны под подбородком, пульсируя, вытекает багровая кровь, окрашивая некогда белоснежную простыню в красный. Он пытается схватить Кихуна за руку, из-за чего тот резко отшатывается, отворачиваясь, не в силах смотреть на тщетные попытки сотого номера спасти свою жизнь. Тот хватается за горло, в страхе цепляясь за каждый вдох, выглядя при этом настолько жалко, ведь он был уже не в силах изменить свой конец. Это была лишняя борьба.       Кровь продолжала сочиться, пока игрок номер сто продолжал едва слышно хрипеть. Кихуну кажется, что время остановилось, словно сама вселенная замерла, чтобы он в полной мере мог осознать свой поступок. Он вновь смотрит на корчившегося в агонии старика, разум которого медленно угасает, и не чувствует вины или сожаления. Пустота в его душе разрастается, и Кихун не уверен, что когда-нибудь он сможет её заполнить, но сейчас это не имело никакого значения.       Дальше становится легче. Кихун уже не мучается моральным выбором, он перешёл черту и знает об этом, но пока на кону выживание малышки, он будет делать то, что должен, с муками совести будет разбираться после. Он переходит от одной кровати к другой, оставляя после себя кровавый след и привычный для этого места стойкий запах смерти. Замирая у последней — шестой — кровати, на которой спал игрок под номером триста тридцать три, Кихун некоторое время смотрит на нашивку в виде кружка. На удивление, лицо этого игрока кажется ему знакомым, он помнит, как этот парень раз за разом нажимал на проклятый «кружок» за исключением разве что единственного случая, но что это меняло? В последнем голосовании он был тем, кто захотел продолжить играть, а значит был готов умереть.       Практически не колеблясь, он перерезает горло и ему. Паренёк даже не просыпается, не пытается бороться за свою жизнь, возможно, так даже лучше — Кихун запомнит меньшее количество потухших глаз. И возможно, будет хоть немного меньше чувствовать себя виноватым, хотя он и понимает, что никогда не сможет избавиться от чувства вины, пропитавшего всё его существо насквозь.       Кихун плетётся к своей кровати, когда замечает ещё одну, стоящую рядом с детской колыбелькой. Ещё один игрок. Он оборачивается, пересчитывая кровати у противоположной стены. Шесть. А затем переводит взгляд на табло, оповещающим об оставшихся девяти участниках. Исключая себя и ребёнка, благодаря несложным мыслительным процессам он понимает, что остался ещё один. Игрок под номером сто двадцать пять, тот, кто вместе с ним, нажал на «крестик».       Он плохо помнит этого игрока. Он даже не уверен, что когда-либо видел его за исключением сегодняшнего вечера. Паренёк свернулся на кровати, натянув тонкое одеяло под самый подбородок. Он был одним из тех, кто хотел отказаться от продолжения игр, хотел вернуться домой. Несколько минут Кихун просто смотрит на чужую кровать, прежде чем вернуться в свою. Он понимает, что не сможет отобрать жизнь у этого игрока. Между ним и теми, кто уже никогда не сможет покинуть это место, была очевидная разница. По крайней мере, для него.       Ведущий сказал ему, что в следующую игру нельзя будет сыграть вдвоём. Что ж, он будет надеяться, что и троих (от этих мыслей его передёргивает) игроков будет недостаточно для финальной игры.       Кихун прячет нож за поясом брюк, вытирает окровавленные руки о собственный пиджак и заглядывает в стоящую рядом люльку, убеждаясь, что малышка спокойно спит. Он выдыхает, откидываясь на спинку кровати, и прикрывает глаза всего на пару секунд. Ему просто необходимо навести порядок в собственных мыслях перед завтрашним днём.       «Игроки номер сто, двести три, триста тридцать шесть, триста пятьдесят три, тридцать девять, триста тридцать три выбыли».       Кихуна будет механизированный голос, объявляющий номера выбывших игроков. Он осматривается, наблюдая за тем, как в помещение входят работники с изображением круга на маске, занося гробы, обвязанные издевательской розовой лентой. Кихун, движимый рефлексами, двигается в сторону люльки, хоть и понимает, что малышке в данный момент вряд ли угрожает опасность. А затем в центр зала выходит сотрудник в маске квадрата.       — Уважаемые игроки, с сожалением вынуждены сообщить вам, что финальная игра не может быть сыграна участниками в количестве трёх человек, — игрок под номером сто двадцать пять шевелится на соседней кровати. — Согласно правилам игры не могут быть завершены, по этой причине игровой фонд в размере сорок пять миллиардов триста миллионов вон будет распределён между родственниками выбывших игроков в сумме сто миллионов вон на человека. Игрок четыреста пятьдесят шесть, — квадрат останавливается напротив кровати Кихуна, — следуйте за мной.       Успевший выдохнуть Кихун, вновь напрягается. Он бросает лихорадочный взгляд на люльку.       — Вы можете взять игрока номер двести двадцать два с собой.       Кихун кивает, осторожно достаёт ребёнка из колыбели, бережно прижимая его к себе. Девочка хмурится, морща носик, но не просыпается. Кихун с трепетом прижимает крошечное тельце к груди и идёт за работником в розовом костюме.       Его встречают знакомые коридоры и лестницы, которые, как он знает, приведут его к Ведущему, почему-то он не сомневается, что его ждёт очередная аудиенция с человеком в чёрной маске. В моменте Кихуну действительно становится интересно, сдержит ли Ёниль слово, конечно, человек в розовом уже сообщил о прекращении игрового сезона, но никто не мог ему гарантировать, что всё это могло быть очередной ловушкой, в которую он попал самолично, в очередной раз поверив в человечество.       Когда двери лифта открываются, Кихун снова видит чёрный коридор с вычурными золотыми узорами на стенах. Вдалеке всё также стоит кресло, в котором прошлой ночью сидел Ведущий, предлагая ему нож, однако, самого Ведущего он не видит.       — Он ждёт Вас, — «квадрат» жестом просит Кихуна пройти вперёд, после чего двери лифта закрываются, оставляя его в этом пафосном коридоре одного.       Малышка на руках копошится, пытаясь выбраться из вещей, в которые она была закутана всё это время, пока Кихун, паникуя, пытается её успокоить.       — Игрок четыреста пятьдесят шесть, — Кихун дёргается от прозвучавшего слишком близко знакомого голоса, он поднимает голову, сталкиваясь взглядом с изучающими глазами Ведущего. На нём не было этой пугающей маски, и Кихуну всего на мгновение показалось, что он видит в чужих глазах облегчение, — я рад, что вы сделали правильный выбор, — уголки чужих губ приподнимаются в намёке на улыбку.       — Как Вы объясните это своим мерзким хозяевам? — это первое, что спрашивает у него Кихун с прошлой ночи. — Им это не понравится.       — Вам не стоит об этом переживать, все ВИПы прекрасно осведомлены, что на этих играх может произойти всё, что угодно, в конце концов, игроки ведь могут отказаться от дальнейшего проведения игр.       — И сколько игр было сорвано по этой причине? — бровь Кихуна приподнимается, пока он пытается осознать услышанное.       — За исключением этого сезона — ноль, — пожимает плечами Инхо, — вспомнить даже тот год, когда вы впервые оказались здесь, игры были приостановлены после «Красного света, зелёного света», но большинство игроков посчитали нужным вернуться и попытаться выиграть главный приз. В том числе и Вы.       Последнее предложение Инхо произносит с лёгкой улыбкой на губах, но Кихун дёргается как от пощёчины.       — Не Вам меня судить, — сквозь зубы шипит Кихун.       — Никто Вас не осуждает, — Инхо поднимает руки в извиняющемся жесте, — когда моя жена умирала, я готов был пойти на всё, чтобы спасти её, жаль, что все мои попытки оказались тщетными. Но у Вас всё ещё есть возможность стать хорошим отцом и искупить старые грехи, — он кивает на свёрток в руках Кихуна, замечая его удивлённое лицо, — пойдёмте, — Инхо кивает в сторону кресла, — нам всё-таки нужно поговорить.       И несмотря на то, что большая часть Кихуна хочет воспротивиться, он послушно следует за Ведущим, прекрасно понимая, что не сможет выбраться отсюда самостоятельно, и теперь он больше не может рисковать, совершая необдуманные поступки. Кихун садится в предоставленное ему кресло, перехватывая младенца поудобнее.       — Вам стоит оставить ребёнка себе, — говорит Инхо, присаживаясь в кресло напротив. В руках у него бутылочка с молоком, которую он тут же передаёт Кихуну, и всего на мгновение их пальцы соприкасаются, — и дать ему имя.       Боясь сделать что-то не так, Кихун осторожно принимается кормить малышку, бросая подозрительные взгляды в сторону Инхо.       — Она почти всё время спит, — неосознанно говорит Кихун, наблюдая за хмурящимся ребёнком.       — Ей всего несколько дней, — пожимает плечами Инхо, — и её мать пережила большой стресс. Не удивлюсь, если она родилась раньше срока, так что в ближайшее время Вам стоит показать её врачу, — Кихун смотрит на него, приподняв одну бровь, — не стоит переживать о бюрократических нюансах, я помогу уладить все вопросы с документами.       — Почему Вы решили, что я захочу оставить её себе?       — Разве не ради неё Вы убили всех тех людей, что планировали причинить ей боль?       Кихуну не нравится направление этого разговора, поэтому он предпочитает благоразумно замолчать, тем более молоко в бутылочке закончилось, и теперь Кихун не знал, что с ней делать, а девочка на его руках снова пыталась заснуть, сладко причмокивая губами.       — Её нужно искупать и переодеть, — неожиданно говорит Инхо, поднимаясь на ноги. В это же время двери лифта распахиваются, являя взору Кихуна ещё одного человека в форме квадрата. Он подходит к Кихуну, протягивая руки и явно желая забрать у него ребёнка, на что Кихун лишь сильнее прижимает младенца к себе, качая головой, — Вам не стоит беспокоиться о ней сейчас, никто из сотрудников не посмеет навредить ей, — Кихун вскидывает голову, удивлённый тем, как холодно и строго звучит чужой голос, а после он замечает убийственный взгляд, направленный на сотрудника в розовом комбинезоне.       Неужели он тоже переживал за этого ребёнка?       Кихун смотрит на Ведущего несколько секунд, пока, наконец, не решает что-то для себя, передавая ребёнка «квадрату». Когда они всё-таки остаются вдвоём, никто не знает, как начать разговор, поэтому некоторое время они просто сидят молча, изучая друг друга, пока, наконец, Кихун не решается задать волнующий его вопрос:       — О Ёниль ведь не твоё настоящее имя, как же тебя зовут на самом деле? — и в этот момент ему было всё равно на то, как он резко перешёл на неформальный стиль общения.       — Хван Инхо, — Кихун на это лишь сдержанно кивает, не зная, что ему делать с этой информацией. Был ли вообще смысл во всех этих разговорах, если всё, что они пережили вместе, с самого начала было ложью?       — И почему же ты, Хван Инхо, захотел мне помочь?       — Потому что между игроками и малышкой есть большая разница, — Инхо снова пожимает плечами, — она оказалась здесь не по своей воле.       — Тем не менее вы решили сделать её участницей, как будто это разумно, — фыркает Кихун, отворачиваясь.       — Это был единственный способ защитить её, — ощетинивается Инхо в ответ, — ничто не мешало ВИПам захотеть избавиться от ребёнка, как от балласта. Я пошёл на этот шаг, потому что знал, что Вы пойдёте на всё, чтобы защитить её.       — А если бы я не решился убить тех игроков, что бы ты сделал? — звучит почти как вызов, и на мгновение у Инхо перехватывает дыхание.       — Вам пришлось бы придумать выход самостоятельно, — признается он, — я тоже не всесилен и не могу вытащить вас с игрового поля в самый разгар игры. Простите, Кихун, предложенный вариант — всё, что было в моих силах.       — Но я оправдал твои ожидания, — Кихун едва слышно хмыкает. — Надеюсь, ставка удалась.       — Дело не в оправданных ожиданиях, а в том, что невинные не должны расплачиваться за грехи своих родителей. Вы не смогли стать достойным отцом для своей дочки, но получили от вселенной второй шанс. Не упустите его и больше не пытайтесь играть с судьбой.       — Это угроза? — глаза Кихуна хищно прищуриваются.       — Всего лишь совет, — качает головой Инхо, — как и три года назад, когда Вы проигнорировали свой рейс. Я не буду спрашивать Вас о том, стоило ли оно того, просто буду надеяться, что Вы выучили урок и впредь не будете пытаться догнать саму смерть.       — Эти игры никогда не закончатся? — в его голосе больше нет борьбы и надежды, только тихое смирение.       — Пока не изменится человеческая природа, мир останется неизменным, богатые будут жаждать хлеба и зрелищ, бедные будут стремиться заработать, ставя на кон свою жизнь. Вы ведь сами не раз становились свидетелем того, как между жизнью и призрачной возможностью сорвать куш люди выбирали второе, Вы видели, как они теряли свои человеческие лица, неужели после этого Вы правда верите, что должны были спасти их? — вопрос риторический, и Инхо не ждёт на него ответа, продолжая, — Вам просто нужно понять, что вы ничего не сможете изменить в этой системе, и вернуться к обычной жизни. Гоняться по всему Сеулу за призрачными преступниками с ребёнком на руках было бы проблематично.       Кихун не отвечает. Он продолжает сверлить Инхо взглядом, будто пытается понять, говорит ли он правду или в очередной раз пытается его надурить. Но Инхо выглядит как святая невинность, поэтому Кихун лишь едва слышно хмыкает.       — Чунхи, — говорит Кихун спустя несколько минут тишины.       — Что? — искренне удивляется Инхо, погружённый в свои мысли, он не сразу понимает, что Кихун разговаривает с ним.       — Её имя, — отзывается Кихун. — Я думаю, это было бы честно — назвать её в честь матери. Она того заслуживает.       — Прекрасное имя, — соглашается Инхо, — я надеялся, что Чунхи сможет выбраться живой.       — Потому что она напоминала тебе твою жену? — Кихун и сам не понимает, зачем спрашивает об этом, но он не мог не поинтересоваться, раз это был эдакий откровенный разговор. И когда он замечает ошарашенное лицо Инхо, пытается оправдаться: — Я заметил, что ты относился к ней теплее, чем ко всем остальным участникам.       — У всех нас есть слабости, — Инхо опускает глаза, не имея ни сил, ни желания смотреть Кихуну в глаза, — моя патологическая привычка привязываться к людям, бездумно бегущих в объятия смерти, однажды сыграет со мной в самую жестокую игру.       — Поэтому ты захотел спасти ребёнка Чунхи? Потому что не смог спасти своего, — Кихун смотрит на Инхо и впервые видит в нём не бездушного руководителя игр на выживание, а разбитого и сломленного Ёниля, который в первую ночь рассказывал ему о том, как для него важно спасти жену. — Я сожалею о твоей жене, — наконец, говорит он, полностью отзеркаливая сказанную Инхо фразу о Чонбэ.       Инхо кивает, впервые не знает, что ответить. Ему хочется сказать Кихуну слишком многое, но он понимает, что ничего из сказанного Кихун не сможет принять в ближайшее время, ему нужно прийти в себя, оплакать потерянных друзей и попробовать заново выстраивать свою сломанную жизнь, в которой просто не будет места Инхо и его глупым признаниям.       — Вам нужно отдохнуть и поесть, — Инхо прокашливается спустя некоторое время, — катер до Сеула будет готов к отплытию вечером. Документы на ребёнка будут готовы в течение нескольких дней, — он не уверен, что имеет права называть малышку по имени, которое выбрал для неё Кихун, — мои люди доставят их на дом.       — Спасибо, — искренне отзывается Кихун и на полный непонимания взгляд Инхо поясняет, — за то, что даёшь ей шанс.       Инхо хочет сказать, что это шанс не только для малышки Чунхи, но и для самого Кихуна тоже, возможно, это также был шанс для них, но слова застревают в горле, а Инхо не настолько смел.       Однако когда спустя семь месяцев он появляется на пороге нового дома Кихуна, он точно не оказывается готов к тому, что Кихун встретит его без открытой агрессии и даже позволит подержать на руках малышку Чунхи, которая, на удивление, росла абсолютно здоровым ребёнком. И в этот момент Инхо понимает, что у них всё-таки есть шанс, и в один из дней он всё-таки рискует услышать заветное «папа».