light em up

Щёлк. Щёлк. Щёлк. Пламя зажигалки танцует, извивается под дуновением ветерка, нагревая большой палец. Огонёк неестественно гнётся в разные стороны, будто кто-то подыхает в агонии. Патрик бы так сказал. Агонию он любит. Чужую, конечно.  Щёлк. Щёлк. Щёлк.  В Дерри тихо, безжизненно, особенно по утрам, даже если все идут по своим делам. Объявления о пропаже детей на столбах и кирпичных стенах старых зданий на соплях держатся и вот-вот улетят, подхваченные одним дуновением летнего ветерка. Деревья и трава под безжалостным летним солнцем сохнут, цветы загибаются под чужими ботинками. Отец на работе и сегодня должен быть на смене до ночи. Генри едва подавил улыбку, когда услышал это.  Синяки на рёбрах свежие, лиловые, ноют, даже если не трогать их. Папаша вчера не сдерживался и бил с особой силой, дыша перегаром. Не стоило разбивать очки придурка Тозиера в присутствии Оскара. Я думал, ты давно это усвоил, щенок. Генри жмурится и сжимает зубы, а в кармане потёртых джинс сжимает ещё тёплую зажигалку. Как бы не переломить пополам. Грёбаные неудачники. Генри быстро идёт по безлюдной улице, пиная камни. Кеды шаркают по треснувшему старому асфальту, тяжёлые вздохи периодически изо рта вырываются и улетают куда-то вперёд, растворяясь в утренней мёртвой тишине. Весь мир сейчас был таким мерзким.  Как Хокстеттер.  У Патрика пышные чёрные кудри, ненормальная улыбка и незакрывающийся рот, по которому он периодически получает. Не со всей силы, разумеется. Патрик своими длинными пальцами с кольцами стучит по деревянной перегородке на мосту поцелуев и посмеивается на раздражённое ворчание Бауэрса, пиная носком ботинка банку из-под только что выпитой газировки, губы облизывает. Должно быть, такие же сладкие, с привкусом колы и дыма. Генри морщится и ускоряет шаг. Ветер становится холоднее, зажигалка в кармане уже не греет, а надевать кофту было ниже достоинства парня. Хорошо, что папаша на этот раз не бил по лицу и рукам. Синяки сильнее ноют, тупое жжение как от зажигалки окутывает всё тело, и Бауэрс чуть не срывается на бег, отпинывая с тротуара на дорогу бутылку из-под дешёвого пива. Патрик ждёт его у себя дома. Наверняка в своих старых по-блядски обтягивающих джинсах и майке. Сидит в гостиной и рубится в телек, позвякивая кольцами на длинных пальцах и надевая любимые браслеты на худые запястья. Смотрит своими серо-зелёными глазищами в экран и лыбится. Генри эта улыбка нравится. Она отлично отпугивает лузеров и девчонок в школьных коридорах. Черти в глазах и безумие в улыбке Хокстеттера, что пламя, вырывающееся из любимой зажигалки. Вспыхнет и обожжёт. Пироман херов. Как-то Патрик поделился, что хотел бы спалить школу. Генри ничего не ответил, но подумал, что тогда учителя, возможно, не жаловались бы Оскару на нерадивого сыночка? Отца сжечь тоже бы не мешало. Хоть какая-то польза. Бауэрс был бы рад, если бы Пат спалил к хренам даже весь Дерри. Не жаль уже никого, а на пропавших детей полиция изначально будто положила огромный болт как, видно, и родители этих потеряшек. Хотя, в Дерри только ебанутые и водятся. Сжечь бы всё к чертям, но это в стиле Патрика, а не Бауэрса. Лишь бы Хокстеттер не натворил хуйни и не оказался на этих листках. Патрик - одно сплошное безумие, беспросветное сумасшествие. Без него ни их банда, ни Дерри не были бы тем, чем являются сейчас. Генри уже давно это понял, но вряд ли признается в этом хоть кому-то, он себе-то признаться не может. Патрик уже как отдушина, измятая и до мяса стёртая жизнью. Но ему об этом знать не обязательно. Чего рыдаешь, солнышко? Достаёт зажигалку и еле сдерживается, чтобы не поджечь очередное попавшееся на глаза объявление о пропаже ребёнка. Бауэрс жмурится и кусает губы. Отовсюду смотрят серо-зелёные глаза со спадающими на них кудрявыми прядями. А улыбка дьявольски красива. Безумна. И смех такой же. Хочется оглохнуть. Патрик открывает двери, когда Генри только ступает на лужайку его дома. Стоит в дверях в майке и джинсах, молча приглашая Бауэрса внутрь. Живой. Огненный. — Чего застыл, тигр? — Патрик подзывает его к себе со смешком, тряся кудряшками и сверкая мутноватыми глазами. Генри чувствует, что дышится легче. Запах колы и дыма. Бауэрс молча подходит ближе и вытаскивает эту несчастную зажигалку. Солнышко. Щёлк. Щёлк. Щёлк. — У тебя сломалась старая. Вот. Мне, типа, не нужна. Хокстеттер поднимает удивлённые глаза, улыбается шире обычного и затягивает Генри в дом, прижимая к двери с обратной стороны и дыша прямо в губы, вплотную прижимаясь. — Блять, Патрик, что ты… — Нравится, солнышко? Кола и дым. Конечно. Перед глазами больше не стоят перекошенные изломанные деревья и помятые цветы. Объявления больше не беспокоят своим шелестом, как и мёртвые улицы их городка. В Дерри только ебанутые и водятся. Так что таким, как они здесь самое место.