Remember me

Remember me, remember me

I'm on my own, remember me

I'm too far gone, I couldn't see

Remember me, remember me

All the times I cut so deep

All my life I couldn't breathe

Remember me, remember me

d4vd - Remember me

Зейн любил и вместе с тем ненавидел сон. Время, проведенное в нем, было самым чудесным, потрясающим и вместе с тем отвратительным на всем белом свете. Оно заставляло разрываться из-за этих противоречивых эмоций, первые пять минут после пробуждения ничего невидящим взглядом смотря в стену напротив. На ней - вырезки из статей, несколько карт города со сделанными от руки пометками, фотографии, образующие единую сеть.  Были места, целые районы, в которых Странники появлялись быстрее, словно охотнее. В них мужчина ходил первым делом, отыскивая ту самую энергию, проходя между потоков людей в поиске человека, готово вот-вот обратиться в монстра. На каждом из изображений - убитые им же самим люди, их имена, ведь мужчина попросту не мог позволить себе забыть ни одного, ни одну из всех них. В противном случае это будет означать, что Зейн окончательно и бесповоротно стал убийцей, которому плевать, в чьей жизни каждый из этих людей - просто цифра. Замысел, мотив, какое-то там величие - херня полнейшая. На языке ощущалась горечь, а руки, плечи горели фантомными прикосновениями. Столь сильными, что Зейн не удерживается: он впивается взглядом в ладони, сжимает пальцы в кулак, будто бы так может вновь ощутить в тех ту, чужую, принадлежащую девушке из снов.  Это больно. Ведь почувствовать получается разве что пустоту, холодный воздух из-за в очередной раз вышедшего из-под контроля эвола.  То здесь, то там кружили снежинки, падая на пол. Стоило выдохнуть, появлялось небольшое облачко. В голове - непрошеная мысль о том, что ей бы понравилось такое. Зима посреди едва ли начавшейся осени, прямо в квартире.  В их квартире. Заваленный снегом пол, игра в снежки, снеговики, стоящие то тут, то там.  Это было бы волшебно, верно? Ведь ее… её Доктор казался строгим, холодным, будто бы соответствуя своему эволу. Однако он сам бы сделал это, наплевав на все: на мебель, на последующие неудобства, лишь бы просто увидеть улыбку, направленную на него. Эти глаза, что смотрят и видят его. Радуются ему. Зейн зажмуривается, пытаясь вспомнить, какого же те были цвета. Он ведь… видел тебя во сне множество раз, однако все равно, просыпаясь, не мог вспомнить чего-то конкретного. В голове - пятно, словно отредактированное изображение. Сколько не всматривайся, детали продолжают ускользать, с каждой секундой - все сильнее и сильнее.  Сначала, казалось бы, он знал цвет волос. Те ведь были чёрными, да? Но уже в следующее мгновение Зейн задумывается, каменеет, понимая, что нет. Они могли быть коричневыми, русыми, даже рыжими или блондом. В мыслях - калейдоскоп со всеми этими вариантами, которым вторят и иные характеристики. Рост, глаза.  Лишь одно здесь остается неизменным - теплота твоих рук, лежащих на щеках. То, как ты поглаживала их большими пальцами, а твои губы оставляют то здесь, то там маленькие, поистине крошечные поцелуи, заставляя все внутри Зейна сворачиваться в уродливый клубок, забиваться в самый дальний угол. По сути, он ведь таким и был: уродливым, прогнившим насквозь из-за своего образа жизни, мыслей, чувств и эгоистичных желаний. Редкими моментами, в те жалкие секунды, когда его сознание оказывалось в теле Доктора, мужчина мечтал остаться там навсегда. Остаться с тобой, совершенно наплевав на все остальное, забыв о том, что его руки так-то были уже по самый локоть, а-то и больше, в крови. Ощущалось как ножом по сердцу.  Ведь дальше - хуже.  Я люблю тебя, Зейн. Нет, пожалуйста… умоляю, скажи, что любишь именно меня. Пусть даже слова эти и будут ложью. Я рада, что мы сходили на эту выставку.  И мужчина во сне сжимает чужую руку в своей, держит её крепко-крепко, будто бы не желая отпускать даже на одно чертово мгновение. Зейн Доктора прекрасно понимает, он бы тоже не захотел. Поэтому и просыпаться мужчина не желает. Всякий раз, слыша сквозь происходящее трель будильника, он руками-ногами хватается за этот мираж, умоляя не прогонять его вот так. Жалко, надрывно, отчаянно. Хочется и дальше быть в этом сне, иллюзии, слишком сладкой и счастливой, чтобы являться реальностью. Жить в мире, где нет этой девушки, пожалуй, даже слишком тяжело. И пускай даже с четким осознанием того, что той он совершенно не заслуживает. Однако ему все равно до боли где-то в груди хотелось бы ощутить её объятия.

У Зейна есть основная работа, а есть - вечерняя. Просто потому, что к вечеру поток людей вновь становится больше. Но, в отличии от утра, они более уставшие, подавленные из-за событий дня, да и в целом… темнота на улице играет на руку. Куда проще ощутить, а затем выследить и загнать в ловушку, чтобы впоследствии лишить жизни.  Мужчине это не нравится, но разве у него есть выбор? Разве может он вот так просто прекратить это делать, позволив еще большему количеству Странников появляться? Он и так… не успевает. У него не хватает времени, сил, его самого, неспособного разорваться надвое или больше.  Он не может… позволить людям гибнуть так, словно те были чертовыми мухами.  Это звучало, звучит цинично, но а какие еще варианты? Здесь была весьма простая цепочка: мужчина перестает убивать людей, которые вот-вот превратятся в Странников, количество тех на улицах города возрастает, охотники не справляются, отчего в итоге - одни сплошные жертвы. Целое море трупов. Это называется просчитывать потери, выбирать из дух зол наименьшее, где он - злодей, грязный ублюдок. Но с другой стороны было некое подобие мирной жизни. Хотя бы так, хотя бы ненадолго. Пусть даже ценой его самого, ведь с каждым новым убийством эвол все сильнее выходил из-под контроля, будто бы являясь отражением психического состояния своего обладателя, трещащего буквально по швам.  В ушах - нескончаемый поток криков, продолжавшихся даже ночью, в кошмарах, спасением от которых были лишь сны с той девушкой, с её Доктором, в которых сам Зейн - наблюдатель, на чью долю не так часто выпадает шанс побыть в чужой шкуре с возможностью ощутить все на себе. Почувствовать себя кем-то важным, кого… ценят и любят. Кем искренне дорожат. То было непривычно, дико и оттого слишком приятно. Те самые эмоции, испытывать которые кому-то вроде него было попросту запрещено, донельзя дико.  Тяжело сглотнув, мужчина опускается на покрытый слоем льда пол. Его бьет крупная дрожь, а сердце стучит в груди слишком быстро, воздух же попросту, кажется, отказывается наполнять лёгкие, отчего перед глазами то и дело темнеет. Насколько омерзительно будут звучать слова Зейна о том, что убивать людей тяжело? Что каждый такой раз высушивает его до самого дна, пиная куда-то в состояние, близкое к панической атаке, а потом сразу к гипервентиляции?  Отчего страшный и ужасный серийный убийца только и мог, что судорожно, рвано дышать, уткнувшись покрытым испариной лбом в колени, пока руки то и дело хватаются за ткань одежды.  Под ногами - кровь, от взгляда на которую мутит. Не потому, что мужчина её боится, вовсе нет. Просто человек, из тела которого она вытекает, сейчас валяется мертвым. Он не дышит, просто лежит, припорошенный тонким слоем снега, окруженный множеством сосулек, словно ледяной крепостью.  Обычно… Обычно Зейн делает все быстро. Так, чтобы человек и не понял ничего, просто в этот раз все пошло не так. Сначала - из-за сна. Сна, в котором та девушка его обнимала, шептала прямо на ухо о том, что все будет хорошо. Ты справишься. Не переживай так, ладно?  Я обязательно помогу тебе.  В котором ощущалась крепкая хватка её рук, самое настоящее солнечное тепло от растянутых в улыбке губ. Каждый пункт - слишком реальный и вместе с тем недоступный, заставляющий жалко мечтать об этих объятиях, чтобы и ему… сказали эти слова.  Мужчине ведь правда хочется, чтобы все закончилось. Эта жизнь, в которой он - Жнец смерти, абсолютное и бесконечное одиночество. Конечно, на то он обрек себя сам. Да и разве подобный человек заслуживает быть счастливым? Пусть и ради спокойствия других, однако он - убийца, эту переменную не способно отменить ничто на всем белом свете.  Однако эти эгоистичные мысли все равно из раза в раз на чертовом повторе крутятся в голове. Любила бы она меня?  Смогла бы она взять меня за руку? Взглянуть мне в лицо без страха в глазах? Ужасные, подобные самому сладкому на свете яду.   Зейн сжимает челюсти буквально до боли, прикусывает нижнюю губу и, покачиваясь, медленно встает, пока глаза то и дело сами по себе закрываются.  Он просто устал.

Зейн спит мало, редко. Лишь в моменты, когда тело без этого самого сна уже больше попросту не может функционировать. Сны - отрада, самый настоящий Рай, которого он, однако, не заслуживает. Оттого и позволять себе столь желанные часы забытья мужчина не желает. Можно сказать, наказывает. Заставляет расплачиваться этим, оттягивая сначала завтрак, а затем и обед с ужином до последнего. До урчания, боли в животе. Зейн не питает иллюзий ни по поводу себя, ни по поводу окружающих с их отношением к нему. Он понимает, что его место - тюрьма, электрический стул, смертная казнь. Но вместе с тем и пойти на это сейчас не может, ведь... Судя по всему, лишь он один способен почувствовать появление Странников, найти людей, которые вот-вот должны в них обратиться, чтобы впоследствии устранить. Если Зейн сейчас исчезнет, этот город погрузится в еще больший хаос. Поэтому мужчина старательно наказывает, не называя происходящее так, себя сам. Это - не селфхарм. Это - искупление. Это - его мольбы о прощении перед каждым человеком, ведь иного способа пока нет. Не факт... что тот в целом когда-то появится. Слышится тихий треск, когда кончик карандаша из-за слишком сильного давления ломается. Мужчина, умудрившийся задремать на пару мгновений, хмурит брови, а после аккуратно стряхивает крошки куда-то на пол, не так важно. Вот уже несколько лет по вечерам Зейн тщетно пытался вспомнить тебя. То, как ты выглядела, хотя бы что-то еще из вашего совместного досуга. В интернете писали, что арт-терапия здесь хорошо помогала, поэтому он прибегал к ней, глупо надеясь на что-нибудь большее. Мечтая о том, что смерть настигнет его поскорее, чтобы быть с тобой в вечном забытие, пускай то и никогда не будет реальностью.