Неправильные спирали

Хоукинс, март 1986 Воздух в палате был пропитан едким запахом антисептиков «Лизол». Где-то за синей ширмой монотонно тикал аппарат. Его звук сливался с мерным, шипящим ритмом кислородной маски, плотно прилегавшей к лицу Макс Мэйфилд. Лукас сидел на стуле, который скрипел при малейшем смещении его веса. Его взгляд не отрывался от Макс. Её рыжие волосы сейчас лежали безжизненным медным потоком на безупречно белой больничной подушке. Контраст был жестоким, неестественным. Лицо — бледное, полупрозрачное в свете заходящего солнца, пробивавшегося сквозь окно. Губы, всегда готовые искривиться в саркастической усмешке или выпалить колкость, были слегка приоткрыты под прозрачной маской. Глаза закрыты. Только слабое движение грудной клетки под тонкой тканью больничной рубашки и постоянное шипение кислорода подтверждали: она здесь. Она ещё здесь, в этом разбитом вдребезги мире, где тени Изнанки всё ещё цеплялись за руины Хоукинса. Он осторожно держал её руку, которая была холодной и невероятно хрупкой на фоне его собственной ладони — загрубевшей от баскетбольного мяча и поцарапанной в недавних схватках. Его большой палец автоматически водил по её костяшкам, рисуя невидимые узоры. Тот самый ритуал, что был у них в темноте кинотеатра «Старкорт», когда их пальцы сплетались под подлокотником кресла во время просмотра фильма. Или на холме у трейлерного парка «Созвездие», когда они молча наблюдали, как солнце окрашивает небо в кроваво-оранжевые тона, которые Макс презрительно называла «дешёвым трюком природы, чтобы дураки вздыхали». Борись, МэдМакс, — мысленно выдыхал он, сжимая её пальцы чуть сильнее, пытаясь вложить в это прикосновение всю свою волю, всю свою ярость против несправедливости вселенной. Просто… вернись. Вернись ко мне. Пожалуйста. Он попытался растянуть губы в подобие улыбки, но получилась лишь болезненная гримаса. — Рассказать, что нового? Дастин ковыряется в той старой советской «радио-ракушке», что мы нашли на складе у Мюррея, помнишь? Уверяет, что сможет настроить её на частоту… ну, ты знаешь, на его частоту, — Лукас провёл ладонью по лицу, ощущая натянутую, сухую кожу под глазами. — Стив опять несёт свою чушь про работу в «Скуко-Марте». Теперь с новыми эпичными подробностями про миссис Кличли и её жирного кота Гарфилда, который якобы объявил ему войну за последнюю банку тунца… Он замолчал, резко глотнув воздух, словно захлебнулся. Говорил обо всём, кроме главного. О том всепоглощающем страхе, что эти веки с рыжими ресницами никогда больше не дрогнут. О вакууме внутри него — огромной чёрной дыре, которую не могли заполнить даже их временные победы над Векной. Дверь палаты скрипнула, впуская полосу яркого света из коридора и поток чужих звуков. На пороге замерла медсестра Бренда, женщина с усталым, но непреклонным лицом и тугой седой косой под белым колпачком. Её взгляд, привыкший к боли и безнадёжности, скользнул по мониторам, к Макс, а затем упёрся в Лукаса. — Синклер, — её голос был низким, ровным, но в нём звенела сталь. — Пора. Вам пора домой. Отдохнуть. Лукас даже не повернул головы. Его пальцы сжали руку Макс чуть крепче. — Ещё чуть-чуть, — пробормотал он, не отрывая взгляда от бледного лица. — Пять минут. — Правила существуют не просто так, молодой человек, — Бренда шагнула в палату. Она остановилась у изножья кровати, заслонив собой часть тусклого света от окна. — Ей нужен покой. И вам — сон. Вы здесь с самого утра. Каждый день. Вы изматываете себя. — Она слышит меня! Голос Лукаса сорвался, громче, чем он планировал. Он наконец поднял на медсестру глаза, в которых пылал немой вызов. — Они же сказали — коматозные пациенты могут слышать! Я должен быть здесь! Я должен говорить с ней! Иначе… — Он не договорил, сжал челюсти, чувствуя, как комок в горле перекрывает дыхание. Иначе она уйдёт навсегда в эту тишину. Иначе он потеряет последнюю нить. Бренда вздохнула, и в этом вздохе была не злость, а тяжёлая, профессиональная усталость. Она видела слишком много таких, как он — израненных, одержимых, готовых сгореть у постели любимого человека. — Ваше состояние тоже важно, Лукас. Если вы свалитесь, кто будет с ней разговаривать завтра? Кто будет держать её за руку? — Она сделала ещё шаг. — Макс нужен сильный Лукас. Идите домой. Хотя бы на пару часов. — Нет. Вы не понимаете… — Лукас поднялся. Его дыхание участилось. — Она здесь! Она борется! И ей нужно знать, что я тут! Что я не уйду! Что я… Голос снова предательски дрогнул. Он отвернулся к Макс, его плечи напряглись под тонкой тканью куртки. — Пожалуйста, — это уже было не требование, а мольба, обращенная и к медсестре, и к безмолвной фигуре на кровати. — Ещё полчаса. Всего полчаса. Медсестра Бренда смотрела на него. На его впалые щеки, на тонкую дрожь в сжатых кулаках. — Пятнадцать минут, — произнесла она твёрдо, но без прежней жёсткости. — И ни секундой дольше. — Она повернулась к выходу. — Пятнадцать минут, Лукас. Засекаю. Дверь закрылась за ней, снова оставив его в полумраке с шипением кислорода и тиканьем аппарата. Лукас тяжело опустился на стул, чувствуя, как дрожь охватывает всё тело. Он сглотнул, пытаясь протолкнуть ком в горле, и снова взял руку Макс. — Макс, — его шёпот сорвался, стал громче, настойчивее. — Пока ты спишь… тут опять полный бардак. Как будто Хоукинс — не город, а проклятая воронка, куда сочится всякая… пакость из той дыры. Опять видения. Опять тени. Он посмотрел на её неподвижное лицо, отчаянно пытаясь представить её реакцию — приподнятую бровь, саркастическую ухмылку, может, даже искреннее удивление. «Серьёзно, Лукас? Опять?» Но ничего. Только равномерное шипение кислорода и тиканье аппарата, отсчитывающего секунды её отсутствия. Лукас замолчал, погрузившись в ритуал рисования невидимых спиралей на костяшках Макс. Делал это так часто, с таким вниманием, будто эти линии на её коже могли стереть незримую стену, отделявшую мир комы от мира боли. Вспомнил, как она однажды схватила его руку и прижала к виску: «Чувствуешь, Лукас? Гул? Как будто пчелиный рой в голове. Твои дурацкие спирали… они как-то глушат его. Немного». Теперь он рисовал с тройным усердием, молясь, чтобы хоть капля этого успокоения просочилась к ней сейчас. Его пальцы нащупали в кармане куртки сложенный листок. Бумага была шершавой, с краями, истрёпанными от постоянного перекладывания. Сегодня они были в полуразрушенном «Вырвиглазе», пытаясь наладить связь с помощью рации Мюррея. Лукас искал батарейки в ящике у стойки, когда заметил Уилла. Тот сидел в самом дальнем углу, на полу, прислонившись к стене. Капюшон его худи был натянут почти на глаза, но под ним Лукас разглядел сосредоточенное, почти отрешённое выражение лица. В руках у Уилла был его потёртый альбом для рисования, а на коленях — коробка с карандашами. Он не рисовал схемы Векны или карты Изнанки. Он рисовал её. Макс. Лукас тихо подошёл, стараясь не спугнуть сосредоточенность друга. Уилл не сразу заметил его. Его рука двигалась быстро, уверенно, штрихуя, растушёвывая. На бумаге уже проступало знакомое лицо — острый подбородок, веснушки, растрёпанные рыжие пряди. Вокруг фигуры Макс Уилл выводил странные, мерцающие линии. Они струились от неё, переливаясь оттенками тёплого золота и нежного, почти аквамаринового голубого. Они не были частью пейзажа. Они были частью её. — Уилл? — тихо окликнул Лукас. Уилл вздрогнул, словно очнувшись. Его карандаш замер. Он быстро, почти виновато, попытался прикрыть рисунок рукой. — Лукас! Я… я просто… — Он запнулся, смущенно опустив взгляд на альбом. — Это… она, — пробормотал Лукас, присаживаясь рядом на корточки. Он указал на сияющие линии. — Что это? Это… аура? Как у твоих монстров? Уилл медленно кивнул, его пальцы нервно перебирали край бумаги. Он долго молчал, будто подбирая слова, которые могли передать то, что он видел или чувствовал. — Это не совсем аура… как в эзотерике. Это… её свет, — он осторожно провёл пальцем над нарисованными линиями, не касаясь бумаги. — Тот, что внутри. Который борется. Даже сейчас, там, в темноте, куда она ушла. Я… я пытаюсь его увидеть. Запечатлеть, — он поднял глаза на Лукаса, и в них горела странная смесь отчаяния и надежды. — Когда я рисую… я как будто… чувствую его. Этот свет. Золотой — это её ярость. Её упрямство. То, что заставляет её скользить по самому краю рампы. А голубой… — он замолчал на мгновение, — …это что-то глубже. Тише. Как… одиночество перед закатом. Но вместе… — Уилл сжал кулак, глядя на рисунок, — …вместе они горят. Даже сквозь эту… эту тьму, что её держит. Они горят, чтобы найти дорогу назад. Лукас смотрел то на рисунок, то на лицо Уилла, озарённое странной внутренней убеждённостью. Он не понимал до конца, как Уилл это видит. Может, это был дар, проклятый дар Изнанки, обостривший его восприятие. Может, просто безграничная вера художника в силу образа. — Это… потрясающе, Уилл, — выдохнул Лукас. — Дай… дай мне его. Пожалуйста. Я хочу показать ей. Уилл вырвал лист из альбома и протянул Лукасу. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Рука Уилла была холодной, но в его глазах горел тот же самый свет, который он изобразил вокруг Макс — упорный, неугасимый. — Скажи ей… — прошептал Уилл, прежде чем снова натянуть капюшон и отвернуться, будто исчерпав все свои силы, — …скажи ей, что мы её ждём. Сейчас, в гнетущей тишине больничной палаты, Лукас снова взял тот самый, уже помятый от постоянного перекладывания, рисунок. Он развернул его, показывая невидящим глазам Макс. — Уилл… — Лукас развернул рисунок. — …он сегодня опять сидел в углу, в своём старом худи, и концентрировался так, будто от этого зависела судьба мира, — Лукас покачал головой, его палец снова заскользил по костяшкам Макс, сильнее, настойчивее. — Говорит… пытается запечатлеть твоё «ауральное сияние» или что-то в этом роде. Что оно… сильное. Даже сейчас. Будто пытается через бумагу до тебя докричаться. Сказать тебе… что ты всё ещё здесь. По-настоящему. Что твой свет борется. Он пристально смотрел на Макс, его мысли перенеслись к ним самим — к их огненным отношениям. В основе всегда была эта необъяснимая, магнитная тяга, искра, вспыхнувшая ещё у аркадного автомата, когда она, ловко управляя джойстиком, бросила ему вызов: «Что, Лукас, боишься проиграть девчонке?». Он никогда не сомневался в природе своих чувств к ней. Ни на секунду. Это было просто. Ясно. Как направление ветра. Как закон физики. — Знаешь, глядя на них… на Майка и Уилла… — голос Лукаса стал глубже, задумчивым, сдавленным. — У меня тут… мозг будто взорвался. Буквально. Хорошо это или плохо? Хрен его знает. Кажется, я был слепым идиотом. И не только я. — Он нервно провел свободной рукой по своим дредам, чувствуя, как подушечки пальцев цепляются за мелкие узелки. Лукас откинул голову на жёсткую спинку стула, закрыв глаза. — Они познакомились первыми, — прошептал Лукас. — Ещё до того, как я и Дастин переехали в этот район. Уилл был… его первым другом. И это… это всегда чувствовалось. — Он открыл глаза, глядя в потолок, усеянный трещинами. — Майк смотрел на него не так, как на нас с Дастином. Помнишь, как Уилл мог спокойно забрать у Майка последний кусок пиццы без единого слова протеста? — Эй, я же этот кусок приметил! — ворчал Дастин, когда Майк отодвигал от него коробку. — Отстань, Дастин, это моё! — огрызался Майк. Но стоило Уиллу молча потянуться к тому же ломтику — пальцы Майка разжимались, и он делал вид, будто ничего не происходит. Майк позволял Уиллу то, что другим и в голову не пришло бы просить. Виснуть на нём, хотя Майк терпеть не мог, когда это делали другие. Особенно зимой, когда Уилл мёрз. — Холодно? — Майк бросал, чувствуя, как Уилл прижимается боком к его плечу. — М-м… — кивал Уилл, и Майк терпеливо стоял, не отстраняясь, хотя обычно сдирал с себя чужие руки. Однажды Лукас видел, как Майк даже снял свой шарф и намотал его на шею Уилла, когда тот дрожал от холода в своей куртке — жест, немыслимый для кого-либо другого. Как, если какой-нибудь Трой или Джеймс смел дразнить тихого Уилла, Майк бросался в драку первым, с такой яростью в глазах. Как после возвращения Уилла из Изнанки Майк буквально не отходил от него ни на шаг. — Я думал, это просто такая… дружба, — прошептал Лукас, уставившись на неподвижное лицо Макс. — А теперь… теперь я вижу то, что, наверное, всегда было прямо перед моим носом. Внутри вспыхнуло ещё одно воспоминание, заставившее Лукаса улыбнуться: Майк и Уилл, неуклюже карабкающиеся по металлической горке на детской площадке. Майк хохотал своим громким, раскатистым смехом, Уилл — тише, смущённо, прикрывая рот ладошкой. Они что-то кричали друг другу на своём, понятном только им двоим, языке. Взгляд Лукаса скользнул на пыльный подоконник. Там стоял букет тюльпанов, которые он принёс два дня назад. Именно сейчас они напомнили ему о лете. Уилл что-то тихо, но увлечённо рассказывал Майку, размахивая руками, рисуя в воздухе невидимые фигуры. А Майк смотрел на него, подперев щёку ладонью. Он не просто слушал — он впитывал. Каждое слово. Каждый жест. В его тёмных глазах было что-то тёплое, умиротворённое, абсолютно и безраздельно сосредоточенное на Уилле. «Ну вот, опять они в своем маленьком мирке. Как всегда», — подумал тогда Лукас, отхлёбывая свою тёплую «Колу». Но это было не раздражение. Это было… наблюдение. Мимолётное, неосознанное. Лукас вздохнул, вспоминая слова Робин. Всего неделю назад они копались в доме. Майк и Уилл были на чердаке, роясь в старых коробках, возможно, ища карты или старые записи. Доносились их приглушённые голоса, потом смех — тихий, счастливый. Робин, засунув руку по локоть в ящик комода, вытащенного из-под груды штукатурки, бросила своим характерным, слегка насмешливым тоном: — Выглядит, будто у них там своё маленькое свидание на чердаке. Мило, конечно, но мы тут сражаемся с концом света, парни, а не устраиваем романтические посиделки при свечах. Она сказала это небрежно. Но слово «свидание» застряло у Лукаса в голове. Он тогда фыркнул, отмахнувшись. — Да ладно тебе, Бакли, не гони. Они просто копаются в хламе. Ищут хоть что-то полезное. Но настоящий щелчок произошёл позже. Все были на взводе. Робин, чьи нервы были натянуты до предела, пыталась разрядить обстановку. Уилл объяснял Майку что-то на своём новом рисунке — сложный символ Векны, переплетение линий, напоминающее щупальца. Они стояли очень близко у стойки, заваленной кассетами и схемами коммуникаций Мюррея. Голова Уилла была чуть наклонена к плечу Майка, а Майк слушал, склонившись к нему, с таким сосредоточенным вниманием, будто каждое слово Уилла было заклинанием, способным остановить апокалипсис. Его глаза не отрывались от лица друга. Робин, проходя мимо с подносом, на котором были кружки с кофе, ляпнула: — Эй, любовные птички, подвиньтесь немного, а? А то оболью ваши стратегические карты этим благородным коричневым зельем. Он стоял у стеллажа с кассетами, держа в руках коробку от «Neverending Story» — старой кассеты, которую они слушали с Макс, — и замер. Он увидел, как Майк резко отпрянул от Уилла. Его лицо, обычно бледноватое, залилось густым румянцем, который пополз от щёк к ушам и дальше, к корням тёмных кудрей. Он не посмотрел ни на Робин, ни на кого-либо ещё, уткнувшись взглядом в глубокую трещину на полу, будто надеясь провалиться сквозь неё. Уилл замер, как олень в свете фар. Его глаза, широко раскрытые, отразили чистый шок и мгновенное, жгучее смущение. Он нервно, почти судорожно свернул свой рисунок, пальцы заметно дрожали. Он пробормотал что-то невразумительное вроде «извините» или «мы просто…». — Бакли, хватит нести чушь, — фыркнул Стив. — Робин, ну что ты… — буркнул Дастин, не отрываясь от проводов. Но Лукас не слышал конца их фраз. Он видел. Видел, как невинная шутка Робин попала в самую цель. И реакция Майка и Уилла была не реакцией друзей, над которыми просто подшутили. Это была реакция людей, которых застали врасплох на самом краю их тайны, чью спрятанную правду вдруг нелепо выставили на свет. В Майке Лукас увидел не просто смущение — он увидел панику, промелькнувшую на долю секунды. Панику пойманного. — Она просто шутила, Макс, — прошептал он. — Робин всегда шутит. Про всех. Но в тот момент… — Он закрыл глаза, снова переживая тот внутренний щелчок в его сознании. — Я вдруг увидел. Увидел то, что было всегда, прямо перед моим носом, все эти годы, но я… я не хотел видеть? Или не мог? Но с того дня я стал замечать. Всего пару месяцев назад. Зима в Хоукинсе выдалась лютой. Они сидели в подвале у Уилеров — он, Уилл и Дастин — пытаясь разобрать коробку со старыми вещами Майка, пока того не было дома. Уилл молча копался в коробке, его пальцы были красными от холод. Он вытащил потрёпанный блокнот — не тот, где были стратегии или монстры Изнанки, а старый, с детскими рисунками. Листал страницы и вдруг остановился на одном. На нём был Майк. Маленький, с торчащими ушами и сияющей улыбкой, каким его нарисовал Уилл в далёком третьем классе. Рядом с Майком стоял сам Уилл — ещё более худенький, робкий, но на рисунке они держались за руки. Лукас, проходя мимо, мельком глянул. — О, классика! — фыркнул он, отряхивая пыль с коробки кассет. — Помню, ты тогда всем показывал этот рисунок. Майк аж залился румянцем, когда Нэнси увидела. Уилл вздрогнул и резко захлопнул блокнот. Его глаза метнулись к Лукасу, и в них Лукас увидел не просто смущение, а что-то… — Я… я не помню, — пробормотал Уилл, сунув блокнот обратно в коробку так поспешно, будто это была краденая вещь. — Да ладно, помнишь! — Он шутливо ткнул Уилла локтем в бок. — Ты же его везде таскал тогда. Признавайся, ревновал, что мы с Дастином появились? Хотел напомнить Майку, что ты первый друг? Он ожидал услышать смущённый смешок или «отстань, Лукас». — Нет, — сказал он тихо, но с такой отстранённостью, что Лукас наконец замолчал, озадаченный. — Это просто… старый рисунок. Ничего особенного. Я пойду… воды принесу. И он почти выбежал из подвала, оставив Лукаса в недоумении. — Что с ним? — спросил Лукас, обращаясь к Дастину. — Ты о чём? — пробормотал Дастин, копошась в проводах старой рации. Сейчас, в гнетущей тишине больничной палаты, этот эпизод вонзился в сознание Лукаса с новой остротой. Он видел не просто смущение Уилла — он видел панику. Панику от того, что его чувства, запечатлённые в этом детском рисунке, были выставлены напоказ и осмеяны, хоть и не со зла, его же другом. Уилл не ревновал из-за «первенства». Он пытался… что? Поделиться чем-то сокровенным? Напомнить себе о чём-то важном? Лукас помнил, как Майк и Уилл взаимодействовали после их возвращения из Калифорнии и всех последующих кошмаров. Это не было броским. Но были детали. Когда они все собирались в штабе, взгляд Майка постоянно, неосознанно находил Уилла. Не быстрый, оценивающий взгляд друга, а пристальный, изучающий, заботливый. Как будто Майк постоянно сканировал Уилла, проверял малейшие изменения в его позе, выражении лица, дыхании — всё ли с ним в порядке, даже если Уилл просто сидел на старом диване и рисовал в своём блокноте. — Уилл? Ты… там нормально? — спросил Майк вдруг, прервав собственное предложение Нэнси. Уилл вздрогнул, словно вынырнув из глубины мысли. — А? Да, нормально. Но Майк ещё несколько секунд не отводил взгляда, словно проверяя правдивость ответа. В этом взгляде Лукас видел… тревогу? Нежность? Что-то слишком личное для обычной дружбы. Взгляд человека, чьё внутреннее солнце вращается вокруг другого. Когда Уилл вздрагивал от неожиданного громкого звука — хлопнувшей двери, звона упавшей банки, крика снаружи — Майк реагировал мгновенно. Не просто бросал рассеянное: «Всё окей?». Его рука инстинктивно, прежде чем он успевал подумать, тянулась к плечу Уилла. — Уилл… — успевал вырваться у Майка сдавленный, почти инстинктивный звук, прежде чем пальцы сжимали ткань одежды. Между ними часто возникала тишина. Они могли сидеть рядом на груде развалин, смотреть в одну точку на горизонте, затянутом дымом после пожаров, не говоря ни слова. И это не выглядело странным или напряжённым. Казалось, они общаются на каком-то другом, недоступном для остальных уровне, без слов. Лукас вспоминал свои тишины с Макс — они были другими, наполненными вызовами, игрой взглядов, молчаливым соперничеством. — Наверное, так было всегда. Они были особенными друг для друга. Может, поэтому мы… я… не видел ничего странного? Даже когда это выходило за рамки обычной дружбы. Ведь они же просто Майк и Уилл. Они почти не ссорились… Хотя… — Лукас замер. — …тот день. В подвале. Уилл хотел играть в D&D, а я долбил Майка: «Извинись перед Оди! Скажи ей!» В конечном итоге Уилл разозлился на нас и ушёл. Тогда мы повели себя как последние козлы. И знаешь что? Майк мгновенно понял, что Уилл обиделся. Я ещё стоял, тупо соображая, что вообще случилось, а Майк уже рванул за ним. Я даже не пошёл за ними. Просто… потому что это было их дело. Майка и Уилла. Голос Лукаса стал жёстче. А потом Майк вернулся один. Мрачный. И Майк тогда помчался за ним без лишних слов… Когда Оди бросила его — да, он хотел извиниться, но он не нёсся как угорелый. А тут… Уилл просто ушёл, и Майк помчался следом, будто мир рухнул. Единственное, что он мне тогда выдохнул: «Чёрт, я мудак». Не знаю, что он сказал Уиллу там, под дождём, но… Лукас перебирал воспоминания, его мысли неудержимо вертелись вокруг Майка. И в голову полезли обрывки их прошлого, его собственных слов. — Это было по-дружески, — пытался убедить себя Лукас сейчас, сжимая руку Макс. — Весело. Я верил в это искренне. В то, что Майк безумно влюблён в Оди. Это было так… просто, так понятно, так… нормально. Раньше он думал, что просто подбадривает друга, помогает ему разобраться в новых чувствах к девушке с невероятными способностями. Теперь он видел в них давление — постоянное, ненавязчивое, но настойчивое подталкивание Майка в сторону Оди, навешивание ярлыка «влюблённого парня». Он был одним из тех, кто кричал громче всех: «Она твоя девушка! Ты должен говорить ей, что любишь её! Говори!» А что, если Майк не мог сказать это искренне? Что, если эти слова застревали у него в горле не из-за стеснения, а из-за внутренней лжи? Его шутки, его подначивания… Они были не просто словами. Они были как кирпичи, возводившие стены вокруг Майка, загоняя его в клетку «нормального парня, влюблённого в нормальную (ну, почти) девчонку». А всё, что не вписывалось — его гипертрофированная тревога за Уилла, его необъяснимая тоска во время их отъезда в Калифорнию, его замкнутость после их возвращения — всё это списывалось на «он просто переживает за друга» или «у него проблемы с Оди, влюбленность — сложная штука». — Я… я давил? — шептал он в тишину палаты, глядя на свои пальцы, сплетенные с пальцами Макс. — Неосознанно? Но давил? Гомофобия. Это слово витало в воздухе Хоукинса. Как однажды, после особенно громкого скандала с избиением гея в Индианаполисе, он спросил у отца: — А что в этом такого? Ну, любят друг друга, и что? — и отец, обычно спокойный, резко обернулся. — Лукас Чарльз Синклер! Это мерзость перед Господом и природой! Ты даже думать об этом не смей! Этот ядовитый фон был везде. В новостях, где СПИД называли «болезнью голубых», в кривых усмешках продавцов, в плакатах в больнице с изображениями скелетов в розовых треугольниках и надписью: «Молчание = Смерть». Лукас представил Майка, читающего в газете заголовки про «гей-чуму» и сжимающего кулаки под столом. Представил Уилла, слышащего, как в школе шепчутся про «больных ублюдков, которых надо сжечь». И его собственные шутки про Оди, его настойчивое: «Она твоя девушка, признавайся!» — разве они не были частью этого огромного пресса? Ещё одним кирпичиком в стене, заставлявшей Майка лгать самому себе? Страх был осязаемым. Ядовитым. И он, Лукас, дышал этим ядом, даже не замечая. Лукас, никогда не считал себя гомофобом. Он не кричал обидных слов. Но разве его настойчивое впихивание Майка в рамки «нормального» не было самой настоящей, пусть и не злой, а… удобной гомофобией? Он не орал «педик!» на школьном дворе. Но он строил стены: из шуток, из навязчивых предположений о его чувствах к Оди, что есть только один «правильный» способ чувствовать. И Майк… он впитывал это. Как губка. Впитывал, что любое его чувство к Уиллу, любая нежность — это ошибка. Стыд. Нечто, что нужно немедленно спрятать. Лукас, его лучший друг, невольно давал ему кирпичи для этой внутренней тюрьмы. Каково было Уиллу, тихому Уиллу, который и так был мишенью для Троя, слышать эти шепотки, видеть эти взгляды? Страх быть обнаруженным. Страх потерять всё — друзей, семью, просто право дышать этим воздухом. «Будь как все. Спаси себя. Спрячь это». — Макс… — прошептал он тихо, будто она могла услышать его самое постыдное признание. — Я… я чувствую себя полным дерьмом. Он замолчал, слушая ровный писк кардиомонитора. Его мысли вернулись к их последнему разговору с Майком. Всего пару дней назад, на крыльце дома Уилеров. Они сидели на холодных бетонных ступеньках, пили тёплую, почти выдохшуюся колу из жестяных банок. Было тихо, жутко тихо. — Оди… — неожиданно начал Майк, глядя куда-то в темноту заросшего бурьяном двора. — Мы… мы расстались. Официально. Пару дней назад. Лукас вздрогнул, банка чуть не выскользнула у него из рук. Он знал, что у них проблемы, но… — Жаль, — сказал он автоматически, но тут же пожалел. — То есть… я надеюсь, ты… Майк медленно повернул к нему голову. В его тёмных глазах, была неподдельная усталость и что-то ещё… — Я в порядке, Лукас. Честно. — Майк попытался улыбнуться. — Это было… правильно. Неизбежно. — Он пожал плечами. — Всё сложно. Мы… изменились. Очень. Она… сильная. Сильнее, чем кажется. Ей нужно… нужно идти своей дорогой, разбираться в себе, в своих силах. Без меня. А я… — Он снова замолчал, сжав пальцами банку. — Я не мог быть тем, кем она, наверное, хотела, чтобы я был. Не всегда. Не… полностью. Не так, как ей нужно. Я… я обманывал себя. Особенно этот последний год. Правда пытался, но… — Он замолчал, глядя на банку. Потом добавил тише, почти шёпотом, чуть улыбаясь. — Уилл… он это понимал. Быстрее меня. — Уилл? — спросил Лукас осторожно, глядя не на Майка, а на его сжатые пальцы на банке. — Уилл… — голос Майка сорвался на первом же слоге, стал хриплым. Он посмотрел куда-то в сторону. — Он… он всё понимает. Лучше, чем кто-либо. Лучше, чем я сам иногда. — Длинная, тяжёлая пауза. Майк поднял глаза. — Я рад, что он… здесь. Рядом. Этих слов было достаточно. Он здесь. Рядом. Не «он в порядке» или «он держится». Здесь. Рядом. В этом доме. В этой жизни Майка Уилера. И в этот момент, в этой разрухе, в этом хаосе, заключалось всё. Лукас почувствовал, как в его груди что-то сжимается, комок подступает к горлу. — Он тоже счастлив, что ты рядом, Майк, — сказал Лукас, поворачиваясь всем телом к другу и глядя ему прямо в глаза, стараясь передать всю свою искренность. — И… я рад. Я искренне рад, что ты с ним. Что вы… есть друг у друга. Особенно сейчас. В этот ад. — Он сделал паузу, собираясь с духом. — Это важно. Быть рядом с тем, кто для тебя… важен. По-настоящему. Майк не сказал ничего. Ни слова. Он просто кивнул, быстро, резко, отводя взгляд, но Лукас увидел, как его глаза блеснули влагой. Лукас медленно, осторожно протянул руку и положил её Майку на плечо, ощущая под пальцами грубую ткань куртки и напряжённые мышцы. — Мы все тут. Для вас обоих. Я… я здесь. Сейчас, глядя на неподвижное лицо Макс, Лукас снова ощутил эту боль — знакомую, как собственное дыхание. Боль разлуки. Боль невозможности дотронуться и получить ответ, услышать её смех, её сарказм, её: «Ну что, Лукас, опять разнюнился?». Боль, которая гнала его сюда, к её кровати, день за днём, заставляя шептать мольбы в тишину палаты, держать её холодную руку, рисовать бесконечные спирали на её костяшках. Его бесконечное ожидание чуда, которое могло и не случиться. Его взгляд упал на её неподвижную руку в его ладони. На эту всепоглощающую тоску, это чувство, что часть его самого оторвана и заперта где-то далеко, в темноте, куда он не может дотянуться. И внезапно, с ошеломляющей ясностью, он увидел Майка. Не теперешнего, а того, каким он был год назад, когда Уилл уехал в Калифорнию. Майка, ставшего отстранённым, мрачным, как ноябрьское небо над Хоукинсом. Майка, который перестал гореть идеями для D&D, который ностальгировал в своём подвале, который буквально светился изнутри, когда Уилл вернулся. Лукас помнил, как он зашёл к Майку как-то вечером. Тот сидел за столом, заваленным исписанными листами и пустыми конвертами. Его лицо в свете настольной лампы было напряжённым. Лукас видел, как он скомкал один листок, швырнул его в угол, схватил чистый и снова начал писать тем же яростным, угловатым почерком. — Что пишешь? — спросил Лукас, садясь на диван. Майк вздрогнул, прикрыл рукой исписанный лист. — Ничего. Так… мысли. Он попытался сделать вид, что перекладывает бумаги. Но Лукас увидел первые строчки: «Привет, Уилл. Здесь всё по-старому. Скучно. Подвал пустой без тебя…» — Опять пишешь ему? — спросил тогда Лукас, подходя ближе. — Почему не отправляешь? Марки купить не проблема. — Это… черновик. Не готово ещё. — Он судорожно сложил лист вчетверо. — Тем более он… он, наверное, занят. Новое место, школа… Да и что я ему такого напишу? Про то, как Стив облажался с инвентарём в «Скуко-Марте»? Про то, что Дастин опять носится со своей рацией? Это же скукота. Но Лукас видел горы таких «черновиков» в ящике стола Майка. Письма, полные мелочей их жизни в Хоукинсе, которые Майк считал неинтересными, но без которых, видимо, не мог обойтись. Письма, которые так никогда и не увидели почтового штемпеля. А потом был тот день, когда пришло первое письмо от Уилла. Лукас видел, как глаза Майка загорелись блеском, когда в почтовом ящике Уилеров появился конверт с калифорнийским штемпелем. Майк схватил его, как сокровище, исчезал в своей комнате и выныривал оттуда лишь через час с лицом более спокойным, чем за все предыдущие дни. Казалось, он перечитывал эти письма до дыр, складывал их в старую коробку из-под кроссовок под кроватью. А потом были звонки. Майк замирал у телефона в коридоре, набрав калифорнийский номер. Гудки. Раз. Два. Пять. Десять. Никто не брал. Лицо Майка каменело, в глазах появлялось что-то потерянное, почти детское. Он вешал трубку с таким глухим стуком. В глазах стояла такая беспомощная тоска, что даже Макс ворчала. — Опять Уилл его игнорирует? — Она ткнула Лукаса локтем. — Скажи своему другу, пусть перестанет ныть. Байерс, видимо, занят. Или спит. Или просто не хочет болтать. Бывает. Но Лукас видел, что для Майка это было не просто «не хочет болтать». Это было подтверждением его страха — что связь рвётся. Что Уилл уходит в новую жизнь, где Майку нет места. Каждый раз после этого Майк становился ещё мрачнее, ещё тише, ещё больше уходил в себя. Он снова садился писать письма, которые так и не отправлял, будто пытаясь заполнить ими ту пропасть, которую не мог заполнить голос друга. Лукас всегда думал, отмахиваясь: ну, скучает по другу, бывает. Теперь… Теперь он узнавал в том старом Майке ту же самую пустоту, что была сейчас в его собственных глазах, когда он смотрел на Макс в коме. Ту же гнетущую тишину вместо ожидаемого ответа. Тот же страх потерять навсегда того единственного человека, без которого мир теряет смысл и краски, превращаясь в серую, выжженную пустыню. Разница была лишь в том, что он, Лукас Синклер, мог открыто говорить о своих чувствах к Макс Мэйфилд. Мог держать её за руку у всех на виду, мог плакать у её койки, мог кричать о своей любви и страхе — и все понимали, сочувствовали, поддерживали. Миссис Мэйфилд молча приносила ему кофе. Стив, когда наведывался, хлопал его по плечу. Эрика говорила: «Держись». Его боль была легитимной. Видимой. Признанной. Имеющей право на существование. А боль Майка? Его тоска по Уиллу? Его смятение, его страх, его любовь? Всё это было спрятано. Заперто. Замаскировано под «просто дружбу». Подавлено общественным ожиданием «быть как все». Заперто в коробке с письмами под кроватью. Заперто в молчаливых взглядах и случайных прикосновениях, которые длились на секунду дольше. Невидимое. Нелегитимное. Стыдное? Лукас помнил, как они с Майком и Дастином чуть не подрались в подвале Уилеров из-за того, кто первый бросит двадцатку в аркаду. Как Дастин, фыркая от возмущения, толкал его в плечо: — Лукас, ты жульничаешь! Видел же, я первым монетку достал! Как сам Лукас орал в ответ: — Отвали, Дастин! Твоя очередь была в прошлый раз! И как Майк, вставая между ними, пытался их растащить с криком: — Вы оба идиоты! Заткнитесь уже! И Лукас не мог припомнить ни одного раза, чтобы Уилл повысил голос на Майка. Ни одной ссоры, ни одного толчка, ни одного обидного прозвища, брошенного в сердцах. Даже когда Майк злился, он никогда не позволял себе сорваться на Уилле. Никогда. Как будто между ними стояло незримое стекло, о которое разбивалась любая агрессия. Их дружба в партии — да, крепкая, проверенная Изнанкой, но такая… шумная. Взрывная. Со скрипом, с толчками, с вечным соревнованием за лучший результат, за последний кусок пиццы. А то, что было между Майком и Уиллом… Где Майк, вечно саркастичный и нетерпимый к глупостям, становился терпеливым, почти нежным. Где Уилл мог просто протянуть руку, и Майк молча уступал. Без споров. Без ворчания. Как само собой разумеющееся. «Почему я раньше не видел этой разницы?» — пронеслось в голове Лукаса. «Почему считал, что наша дружба — эталон, а их — просто… вариант?» Возможно, потому, что его собственная дружба с ними казалась ему нормальной, правильной. Мальчишеской. Со всеми её криками, тычками и примирениями. А то, что было у Майка и Уилла… оно выходило за рамки. И эта самая глубина, эта тишина между ними, возможно, и была той стеной, которая мешала Лукасу разглядеть правду. — Я был слеп, Макс, — прошептал он, прижимая её холодную ладонь к своему лбу. — Слеп и глуп. Слеп по отношению к Майку… и слеп по отношению к тебе. К нам. Я не увидел, как сильно ты страдала в прошлом году. Как твои кошмары разъедали тебя изнутри… — Он глотнул воздух, сжимая её руку. — Это моя ошибка. Огромная. Слеза, наконец, сорвалась, горячая и солёная, скатилась по его щеке и упала на больничное одеяло, оставив тёмное пятнышко. Потом ещё одна. Он не пытался их смахнуть. — Макс… Оттуда, где ты сейчас. В этом… междумирье… Наблюдай, как они находят свой путь сквозь этот бардак. — Его пальцы снова задвигались по её костяшкам, рисуя не спираль, а что-то похожее на мост. — Может быть… — голос его сорвался на тихий, надтреснутый шёпот, полный надежды и отчаяния. — …может быть, это даст тебе сил найти дорогу обратно. Сквозь тьму. Ко мне. Год назад. Их холм у «Созвездия». Последние лучи солнца резали глаза. Макс щурилась, разминая жвачку во рту. Её голос, нарочито небрежный, но с едва уловимым напряжением: — Ты вообще замечаешь, как Уилл смотрит на Майка? Как будто Майк достал ему звезду с неба. Он тогда лишь фыркнул, сосредоточенно сбивая кроссовком камешек с деки её скейта. — Я на тебя так смотрю. — Ладно, врун, — она толкнула его плечом. — Просто… — она замолчала, поймав его недоумевающий взгляд, и махнула рукой, будто отгоняя назойливую муху. — Ладно… забей. Теперь этот момент обрёл новый смысл. Это была не просто её обычная колкость. Это была… попытка? Попытка до него достучаться? Указать на что-то важное, что она разглядела, а он — нет? — Пожалуйста, Макс. Дай нам шанс. Шанс всё исправить. Я знаю, мы облажались в прошлом году. Облажались по-крупному. Но если ты вернёшься… клянусь, мы пойдём в кино. Выберем самый дурацкий, самый страшный фильм из тех, что ты любишь. Будем есть попкорн, пока не заболят животы. И я буду держать тебя за руку, даже если ты будешь притворяться, что тебе не страшно. Пожалуйста, Макс. Просто… найди дорогу обратно. Я здесь. Жду. Всегда. Голова его тяжело склонилась на край кровати. Веки слипались, несмотря на все усилия. Шипение кислорода и тиканье аппарата сплелись в монотонный колыбельный гул. Пальцы, всё ещё обхватывающие её руку, ослабли. Темнота накрыла его, как тёплая, тяжёлая волна. Он не понял сразу, где находится. Серое пространство без стен и потолка, наполненное струящимся, как жидкий дым, туманом. Воздух вибрировал от незримого напряжения, как перед грозой. И сквозь эту пелену пробился знакомый скрежет. Она мчалась на своём скейте по невидимой плоскости, выписывая виражи в пустоте. Рыжие волосы развевались огненным шлейфом, кислотно-зелёная куртка ярким пятном резала серость. Движения были такими же стремительными, дерзкими, полными грации и вызова, как прежде. Она врезалась в воображаемую рампу, взлетела в серое небо междумирья, сделала «олли», приземлившись с глухим стуком. — Макс! — попытался крикнуть он, но звук застрял где-то в горле. Он попытался бежать к ней, но ноги не слушались, будто вязли в смоле. Она завершила трюк, резко затормозила. Скейт развернулся на месте. И тогда она обернулась. Лицо её было таким, каким он помнил — веснушчатым, с острым подбородком, но глаза… Глаза были теми же голубыми озёрами, но в их глубине плескалась не знакомая ему дерзость, а бездонная, леденящая усталость. И что-то ещё — тень той тьмы, что грызла её изнутри ещё до комы. Она смотрела прямо на него, сквозь струящийся туман. Губы Макс шевельнулись. Голос донёсся не через уши, а возник прямо в его сознании. — Не сдавайся, лузер. Эти слова. Её интонация. Её вызов. Но в них не было прежней насмешки. Была хрипотца отчаяния и… просьба. Она удержала его взгляд на мгновение. Потом резко оттолкнулась ногой, скейт рванул вперёд, унося её обратно в пульсирующую серую мглу. Её фигура растворилась, как мираж. — Макс! Постой! Он рванулся вперёд, пытаясь преследовать её, но серый мрак сомкнулся вокруг него, плотный и непроницаемый. Резкий вдох. Жёсткая спинка стула. Шипение кислорода. Тонкий писк монитора. Он был в палате. Щека прилипла к холодному больничному одеялу. Веки отяжелели от недосыпа и слёз. Но в пальцах правой руки, всё ещё сжимавшей ладонь Макс, жило странное ощущение — слабое, едва уловимое движение под его кожей. Не рефлекс. Не случайный спазм. Попытка сжать в ответ. — МэдМакс? — его шёпот сорвался, хриплый и полный дикой надежды. Он прижал её ладонь к своему лбу. — Ты… ты здесь? По-настоящему? Ответа не было. Только равномерное шипение маски. Только тиканье аппарата, отсчитывающего бесконечные секунды. Но когда он поднял голову, отчаянно вглядываясь в её лицо, в тусклом свете палаты ему померещилось — золотые и голубые линии на рисунке Уилла над её койкой вспыхнули чуть ярче. Всего на миг. Настолько, что её бледные щёки, веки, сомкнутые ресницы — всё озарилось призрачным, тёплым отсветом, как будто сквозь толщу воды пробилось солнце. Как будто живое пламя с того рисунка коснулось её кожи. Мираж? Игра усталого сознания? Или знак? Тот самый свет из её серого междумирья? Он не знал. Но его пальцы снова задвигались по её костяшкам — уже не спирали, а крепкие, уверенные линии. Мосты. Дороги домой.