В оковах времени, ничего не изменить

      Холодный ветер из приоткрытого окна в кабинете продувал сквозь плотную ткань мундира. Сентябрь выдался на редкость злым, и жители Петербурга, не готовые к столь ранним холодам, попрятались по домам, стараясь укрыться от этой напасти. Александр Христофорович Бенкендорф стоял напротив государя, неподвижный, и держал в руках папку с докладом о делах Третьего отделения. Николай Павлович сидел за столом, устремив взгляд в окно, он после отчёта шефа жандармов погрузился в раздумья, глубина которых была известна лишь ему одному. Бенкендорф не торопил императора, лишь смиренно ожидая, когда тот соизволит дать указания. Молчание между ними длилось долго.       Николай поднял взгляд на Александра и сквозь силу выдавил подобие улыбки. Это заставило графа напрячься: он знал, что обычно подобная реакция не предвещает ничего хорошего.       — Что ж, Александр Христофорович, я рад, что люди, заинтересованные в идеях декабристов, были устранены, — это всё, что он смог сказать, хотя в его голове роилось ещё множество слов.       Александр Христофорович склонил голову в знак признательности, скрывая охватившее его замешательство. Улыбка Николая была печальной, натянутой, и не предвещала ничего доброго. Настроение императора после восстания декабристов было нестабильным, и Бенкендорф подозревал, что тот мало отдыхал. Но сейчас… сейчас было что-то совершенно иное.       — Служу государству и вам, Ваше Императорское Величество, — аккуратно проговорил граф, поднимая взгляд на монарха. Николай внимательно смотрел на него, словно пытался прочитать самые сокровенные его мысли.       — Вы же проводили расследование этого дела, — начал издалека Николай. — Как вы думаете, мой дорогой граф, что было у них на уме? — Романов не раз задавал этот вопрос Бенкендорфу, но его всё ещё мучали мысли о том, что декабристы не просто так всё это устроили. Ему казалось, что их мятеж — лишь предвестие будущих, куда более масштабных потрясений. Мысль о том, что гениальные умы способны предвидеть будущее, формируя его своими действиями, не давала ему покоя.       — Если позволите, я могу лишь сказать, что они имели достаточно интересные цели, но продумать многое не смогли. Всё же, чтобы прийти к этим целям, нужно время…       Александра остановили жестом руки. Николай посмотрел на него с усталым, почти скучающим взглядом. Он не сомневался в искренности Бенкендорфа, но все эти обтекаемые фразы, эта осторожность в словах… Всё это он уже слышал бесчисленное количество раз.       — А если вы позволите себе не косвенно касаться этого дела? Вот когда вы видели этих людей, о чём вы размышляли? Что крутилось у вас в голове, Alexandre? — Николай опёрся подбородком о сцепленные ладони и стал ждать ответа от своего верного шефа жандармов. Когда тот сразу не ответил, он добавил ещё один вопрос: — Почему вы так усердно просили за некоторых?       Бенкендорф понял, что его поймали в ловушку. Он тихо выдохнул и поднял свои серые глаза, в глубине которых обычно отражалась преданность и непоколебимая уверенность. В этих глазах плескалась тайна, которая несказанно влекла Николая. Ведь обычно Александр читался как рассказ Александра Сергеевича Пушкина — то есть просто, быстро и на одном дыхании.       — Я лишь хотел знать, что подтолкнуло моих знакомых, приятелей и друзей на такой гнусный поступок против вашей власти, Николай Павлович. Просил я за них, потому что считал, что некоторые не заслуживают такой смерти, — честно и от всего сердца ответил Бенкендорф. Он правда не знал, что творилось в головах у этих людей, но все факты свидетельствовали о том, что они шли на это вслепую, некоторые даже не осознавали масштаба того, что делают.       Сердце Николая болезненно сжалось от этих слов. Он верил Александру, доверял ему как себе, но тень сомнения, посеянная декабристами, всё ещё отравляла его душу. Он знал, что Бенкендорф был дружен со многими из заговорщиков, всё же они были когда-то боевыми товарищами, он пытался смягчить участь некоторых, но не мог понять причину.       — Вы жалеете их, Александр Христофорович? — тихо спросил Николай, стараясь скрыть ревность, терзавшую его душу и сердце. Ему было невыносимо даже подумать, что его близкий друг может испытывать сочувствие к мятежникам. — Вы жалеете тех, кто хотел лишить меня и мою семью жизни, кто пролил кровь моих подданных?       — Нет, Ваше Императорское Величество, я не жалею их, — быстро ответил Александр. Он почувствовал холодок, пробежавший по спине. От Романова исходила странная аура, напряжённая и недоброжелательная, какой он никогда прежде не видел и не ощущал. — Я никогда не буду жалеть таких людей, какими бы мотивами они ни руководствовались. Однако многие из них не знали, что делают. Вы поступили правильно и благородно, отправляя многих в ссылку.       Николай Павлович, сам того не ожидая, почувствовал, как слова Бенкендорфа успокаивают его, позволяя расслабиться и откинуться на спинку стула. Они ещё какое-то время побыли в тишине, оценивающе смотря друг на друга. Александр, уловив долгожданное спокойствие императора, расслабился и продолжил стоять посреди комнаты, держа в руках отчёт. Николай заметил отпечаток усталости на его лице и тут же спохватился, понимая, что столько времени стоять не всегда хорошо, особенно для Александра, который не смел шевелиться, пока император не отдаст приказ.       — Присядьте, Александр Христофорович, я больше не злюсь, — глаза графа засверкали благодарностью. Он поклонился, аккуратно положил папку с отчётом на стол императора и присел на стул, стоящий напротив.       Внезапно кабинет озарила яркая вспышка. Она исходила от папки, которую только что положил граф. В кабинете раздался гул. Множество непонятных шумов — голоса людей и громкие сигналы — исходили со всех сторон.       — Что это такое? — воскликнул Николай, вскакивая со своего места и отходя от папки подальше, к стене.       — Я не знаю, Ваше Величество, — Бенкендорф быстро сориентировался и подбежал к императору, прикрывая его собой, надеясь, что это поможет спастись от непонятного света. Александр взял его за руку и повёл за собой, прочь из кабинета.       Но мир вокруг них начал расплываться и искажаться. Стены кабинета трескались и рассыпались в пыль, а предметы мебели левитировали в воздухе, словно в невесомости, а затем, с хлопком, исчезали. Граф и император крепче взялись за руки, переводя шокированные взгляды друг на друга и на это необъяснимое свечение.       — Александр! — закричал Николай, чувствуя, что теряет опору под ногами. Александр Христофорович успел схватить его за вторую руку, прежде чем их обоих поглотила ослепительная вспышка, и они исчезли, словно их никогда и не было в этом мире, в этом времени.       Когда сознание вернулось к Александру Христофоровичу, они лежали на твёрдой и холодной поверхности. Он открыл глаза и осмотрелся. Вокруг были странно одетые люди, все в совершенно разных нарядах: некоторые в откровенных, едва прикрывающих тело, некоторые же, наоборот, в закрытых и длинных, совершенно не подчёркивающих фигуру. Граф встряхнул головой, пытаясь прогнать наваждение, но всё оказалось реальным, когда он услышал знакомый голос Николая:       — Где это мы?       Люди вокруг столпились и заинтересованно глядели на них, словно на диковинных зверей. Кто-то держал непонятную штуку в своих руках и направлял её на них. Александр быстро поднялся на ноги, протянул руку Николаю и произнёс:       — Я думаю, что мы оказались в будущем, Николай…