Первый период: обыграй меня

Восемнадцатое декабря — Просто купи мне новые книги и скажи, что я красивая. Все! Этого будет достаточно! — Заявляет Лавли, пересказывая свои недоотношения с лучшим другом. — Недостаточно, — морщится Джордан, измазанный мукой, словно призрак пекарни. — Я сделал все это, а Планета продолжает закатывать на меня глаза. И я тут же это делаю — нарочно демонстративно, пихая его в бок. Ведь он рушит наш женский диалог о первых влюбленностях, парнях-мудаках и будущем разбитом сердце. — Разве Марк не водил тебя на свидание недавно? — Старается непредвзято звучать ее мама. — Мы просто поели пиццы на ужин, — фыркает Лав. — Он же не может просто делать все эти милые вещи, а потом называть меня своим другом. — Та же претензия, — бурчит Джордан себе под нос, достаточно громко, чтобы мы все услышали. — Просто скажи ему обо всем прямо, — пожимаю плечами я, возвращаясь к миске Джордана. Он наблюдает за моими руками, пока я подмешиваю сахар, и в этом есть что-то... настораживающе интимное. Кухонный остров в доме его родителей завален мукой. Она везде: на досках, на полу, в волосах Джордана и на моих щеках. Пироги лепятся прямо в этом хаосе — Лав, забыв про обязанности, болтает. Тереза — их мама — с неизменным терпением дорезает начинку из яблок, вишни, малины и чего-то пряного с корицей. Все пахнет детством, которого у меня не было. А наши с Джорданом пальцы касаются друг друга, когда мы одновременно хватаемся за тесто в миске. Он не убирает руку сразу. И я тоже. — Ты только мучаешь себя этим, гадая, что именно он имел в виду, когда что-то сказал или сделал, — тихо говорю я, вглядываясь в завихрения теста. — Ты сама-то так делаешь? — Снова морщится Джордан. — Речь не обо мне, — хмыкаю я, не смотря на него. — Но будь я стервозной красоткой, как Лавли, только так бы и ставила всех на свои места. — Спасибо, подруга, — грустно хмыкает Лав, утыкаясь лбом мне в плечо. — Только ты меня понимаешь. — А я понимаю, — шепчет Джордан мне на ухо, — что ты тоже определенно стервозная красотка. Еще две секунды — и я захочу размять не только тесто. — Иу, — морщится Лавли, услышав это. — Снимите-ка себе номер. — Еще два дня, — хмыкает Джордан, а я сжимаю губы, чтобы не покраснеть. Чтобы не думать о том, что мы действительно будем в одном номере. Пять ночей. Наедине. Особенно с учетом того, что сейчас происходит между нами. Он целует меня, обнимает, касается как будто... я принадлежу ему. Но когда мы остаемся вдвоем — он исчезает. Он отстранен. Осторожен. И все это разбивает меня до мелочей, потому что я больше не понимаю, кто он мне. И кем я хочу быть для него. Но я тянусь к нему, потому что здесь, с его семьей, мне нужно за что-то держаться. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Слишком домашне. Слишком тепло. До Рождества неделя, но раз мы уезжаем — празднуем заранее. Утро прошло в суете: Лав, Тереза, Джордан и я пекли пироги. Тереза что-то напевала себе под нос, размахивая скалкой. Лав щебетала, смеясь над тем, как Джордан нечаянно перевернул миску с начинкой, а я... просто вдыхала в себя все это. Смех. Хаос. Жизнь. Моя рубашка испачкана в муке, волосы выбились из хвоста, а ладони липнут от теста. Джордан ловит момент, чтобы мазнуть мукой по моему носу. Я щелкаю его по руке в ответ, но не ухожу, когда в этой игре что-то слишком живое. Тереза относится ко мне так, как будто я ее дочь. Спокойно поправляет мой фартук, говорит, что мне не стоит быть такой аккуратной — ведь здесь можно быть собой. Лавли болтает со мной о глупостях, советуется, кидает подколы, и я понимаю: она действительно считает меня подругой. И здесь я снова чувствую себя... принятой. Но все это время я упорно стараюсь не думать о том, что я здесь временная. Это не моя семья. Не моя жизнь. Он не мой. — Мы дома! — Отзывается Бекка с прихожей. — И нам срочно нужна всеобщая помощь! Тереза как раз ставит последний пирог в духовку, а мы с Джорданом домываем посуду. Поэтому мы откладываем все и выходим — помогать разгружать украшения из машины Сэта. Елка, коробки, гирлянды. Мы с Финном перебрасываемся шуточками, за что получаем гневный взгляд Джордана. Лавли что-то напевает себе под нос, Бекке я доверяю одну из своих камер, позволяя снять что-то нам на память, пока Тереза и Сэт кажется наслаждаются всем этим зрелищем. Потому что все это... так по-настоящему. Так по-семейному. — Мы сейчас будем украшать дом к Рождеству, — деловито заявляет в камеру Бекка, пока мы с Лавли улыбаемся на фоне. — Это наша семейная традиция. Обычно мама всем раздает... — Кстати, об этом! — Вспыхивает Тереза. — Все за мной! Они — ее дети, ее муж — идут за ней, как под гипнозом. Я остаюсь в дверях. Это их традиция. Я... не одна из них. Но Джордан уже тянется ко мне, когда Тереза опережает его: — Ты тоже, Нова. Не думай, что тебе от этого скрыться. Они с сыном всегда звучат так, будто это не я недостаточна для них — а они боятся, что недостаточны для меня. Но Джордан все равно ждет меня. Его ладонь оказывается на моем затылке, поцелуй — в точку между виском и щекой. Слишком нежный. Слишком личный. — Обещай не смеяться, Планета, — шепчет он, глаза блестят. — Что происходит? — Хмыкаю я, уже чувствуя, как уголки губ поднимаются. — Оо, тебе это определенно понравится. И он прав. Тереза раздает нам красиво упакованные свертки — белые с красной лентой. Я разворачиваю свой и мгновенно начинаю смеяться. — Это бесподобно, Тереза! — Уверяю я, разглядывая свой рождественский уродливый свитер. — Что у тебя написано? — Хохочет Лав. — «Слишком милая, чтобы быть в «непослушном» списке». — «А я в «непослушном» списке», — морщится Джордан. — Это несправедливо. — Это невероятно. Спасибо большое, Тереза. — Для тебя, милая, все что угодно, — она касается моего лба губами. Как будто оставляет настоящий материнский поцелуй. — Тебе идет, — хмыкает Джордан, когда мы возвращаемся в гостиную. — Свитер? — Быть непослушной. — Джордан! — Я смеюсь, наваливаясь на него. – Ты невыносим! Он улыбается своими ямочками, а я падаю в него еще глубже. — Именно поэтому я в списке «непослушных», Планета. — Оо, — тяну сквозь улыбку, — Я это заметила, приятель. — Я тебе не приятель, — серьезнее говорит он, притягивая меня ближе. — Еще бы братом меня назвала. — Я в свитере твоей семьи, — хмыкаю я, пряча смущение. — Мы почти как брат и сестра. — Меня сейчас стошнит, Планета. — Он хватается за горло, морщится, и я не могу не рассмеяться. — Ты сегодня не в настроение для грязных разговоров, я понял, только прекрати это. Мы собираем елку под рождественские песни, которые звучат из старенькой колонки, будто из детства, с шипением и щелчками на фоне. Во всем доме пахнет апельсинами, еловой хвоей и выпечкой. Мы смеемся до слез, спорим, кто хуже вешает игрушки — и Джордан, конечно же, подтрунивает меня, потому что моя снежинка очень символично висит вниз головой. Все, как будто мы... просто семья. Как будто я действительно часть всего этого. Я не помню, когда в последний раз чувствовала себя так. Уютно. Смешно. Живо. Словно сердце вынырнуло из-подо льда и греется в ладонях. Настолько счастлива, что забываю, что все это — временно. Оглядываюсь через плечо, и в этот момент в шуме и смехе вдруг замечаю, как папа Джордана, аккуратно развешивает красные рождественские носки над камином. Сэт делает это так внимательно, будто каждый должен висеть ровно, будто от этого зависит что-то важное. Один — для себя. Другой — для Терезы. Финна. Лавли. Бекки. Джордана. И... для меня. Мужчина поправляет мой носок, чтобы тот аккуратно весел рядом с соседним, а потом слегка отступает, как будто оценивает композицию. И в груди вдруг становится странно тесно. Тепло до боли. Слишком тепло, чтобы быть реальностью. Слишком много, чтобы мне это было позволено. — Он сам его сделал. — Тереза оказывается рядом, и я вздрагиваю. Не потому что пугаюсь, а потому что... мне сразу становится неловко. Я не должна быть здесь. Не вот так. Не как часть этой семьи. Я — лгунья, которая вторглась в чужое. Которая притворяется, будто это ее тоже касается. Они не должны быть со мной такими. Теплыми. Добрыми. Добровольно приоткрывающими двери, в которые я вообще-то зашла по сценарию. Я же уйду. Уйду, когда все это закончится. А они — уже слишком дороги мне, чтобы это не оставило трещину. — Я... Но Тереза смотрит так внимательно, будто давно все поняла. Она едва заметно берет меня за руку, и я внезапно чувствую, как хочется снова спрятаться в шею Джордана, чтобы никто не видел моего лица. — Я не знаю, в каких ты отношениях со своей семьей. Но я хочу, чтобы ты знала, Нова, мы всегда здесь для тебя. Сердце мгновенно сдавливает и я не сразу понимаю, что не дышу. — Тебе здесь всегда рады, не важно, что происходит между тобой и Джорданом. — Мы просто... — Это не важно, милая. — Она не требует оправданий и от этого все внутри будто размыкается. — А ты — да. Ты важна, Нова, и ты должна это знать. Я сглатываю. Мне хочется кивнуть сильнее, но получается только неуверенно. Как будто тело боится поверить в то, чего всегда так не хватало. — Тебя всегда ждут в этом доме. Что бы ни случилось. Ты знаешь это? Ее слова заходят слишком глубоко. Слишком точно. Как будто Тереза вынула из меня все, что я пыталась прятать, и держит это в ладонях. Слезы подступают к горлу, но я сдерживаюсь. — Тогда пообещай мне, что если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится... — Тереза запинается, и я замечаю, как чуть блестит ее взгляд, — ты придешь к нам. С Джорданом или без. Но ты сделаешь это. Я не уверена, что смогу сделать это. И все же я киваю. Потому что это Тереза. Потому что я хочу быть той, кто заслуживает такого приглашения. — Хорошо. Она поджимает губы в знакомой улыбке и обнимает меня, мягко, не сдавливая — просто позволяя расслабиться. — А теперь давай веселиться, пока у нас есть время до пирогов. Я непроизвольно хмыкаю. Внутри щелкает что-то хрупкое, но нужное — как будто в груди разливается глупое, теплое "да". Все вдруг почти кажется... правильным. Как будто на секунду я действительно принадлежу этим людям. Я пытаюсь позволить себе это. Хотя бы сегодня. Хотя бы на один вечер. Потому что не могу удержаться. Меня здесь принимают. Просто меня. Никаких условий. Никаких обязательств. И что бы ни было между мной и Джорданом, чем бы это все ни закончилось — это ощущение уюта не становится менее настоящим. — Ты в порядке, Планета? — Спрашивает Джордан, когда мы возвращаемся в кухню к пирогам. Он серьезен, а в его взгляде — легкое напряжение. Он закусывает внутреннюю сторону щеки, будто сдерживает вопрос, который давно хочет задать. Я тяжело выдыхаю. — Только не ври мне, — предупреждает он, прежде чем я успеваю ответить. — Вообще-то, — хмыкаю я, пихая его в бок, чтобы немного сбить напряжение, — да, я в порядке. Просто обсуждали женские секретики. Он вглядывается в меня. Глубоко. Почти болезненно. Пытается разобрать по глазам, вру ли я. Но я не вру. Это действительно были секретики. Мои. Слишком личные. Слишком неуверенные. — Хорошо, — кивает он и касается губами моего виска. — Займи мне место, я принесу тебе чай. Я делаю, как он просит. Но сперва помогаю Финну накрыть стол — потому что иначе не могу. И только потом сажусь на то же место, что и раньше. Как будто пытаюсь зацепиться за прошлое. За уют, который не хочется терять. Комната оживает. Семья смеется, перебивает друг друга, разливает чай, просит добавку. Запах пирогов впитывается в воздух, а тепло — в кожу. Мы даже успеваем сыграть в монополию под три съеденных пирога, и никто не спорит, что игра нечестная. Все настолько по-домашнему, что я забываю, как зовут мою тревогу. Мы не замечаем, как время убегает за полночь. Бекка и Финн уже ушли спать. Лавли и Сэт доигрывают партию с азартом, будто от нее зависит их жизнь. Тереза говорит с мамой Винса по телефону в соседней комнате, и только мы с Джорданом снова моем посуду. — Тебе все понравилось? — Спрашиваю я, просто чтобы услышать его голос. — Кроме твоих грязных разговорчиков, Планета. Он морщится, а я смеюсь. Своим настоящим, живых смехом. — Теперь ты знаешь, каково это — быть мной. — Это не то же самое, — хмыкает он, как будто оправдывается. — Неужели? — Идем. — Он выключает воду. — Кое-что покажу. Я следую за ним, обогнув кухню, выходя в коридор. Здесь темно, но не страшно — только уютный свет от панорамных окон и уличных фонарей, отражающийся в медленно падающем снеге. Я снимаю свитер, когда становится уже слишком жарко. Остаюсь в черной майке, и кожа мгновенно остывает. Джордан что-то бормочет себе под нос, щелкая пальцами. — Что? — Переспрашиваю я, останавливаясь за ним. — Я молчу. — Ну, — хмыкаю я, скрещивая руки на груди, — сейчас ты пялишься. Потому что он и правда делает это. Смотрит на меня, будто не может не смотреть. Взгляд медленно скользит от плеч к груди, как будто он ждал этого весь вечер. — Хей, — защищается он, — я весь день смотрел, как ты носишься в этом рождественском позоре. Я заслужил хотя бы майку. Я смеюсь, и он тоже улыбается. Честно. Слишком тепло. — Извини, — говорю, будто мы не обсуждаем мою грудь, — я была занята пирогами и декором, совсем позабыла о твоих страданиях. — Я определенно страдал, Планета. — Его руки ложатся на мою талию. Уверенно. Жадно. Тянут меня ближе. — Мне пришлось сорок минут смотреть, как ты облизываешь ложку. — Я не... — Не специально? Я знаю. Он хмыкает. Я хватаюсь за его плечи — и это безопасно, тепло. Я тону в нем, будто в горячем шоколаде, который нельзя перестать пить. — Поэтому я не специально представлял, как ты это делаешь не с ложкой. И без одежды. — Мог бы сказать об этом в кухне, милый. Мой смех выходит напряженным, почти нервным. Я... я не знаю, как от этого защищаться. Я не хочу защищаться. — Мог. Но тогда бы у меня не было оправдания поцеловать тебя. — А какое оно сейчас? Он поднимает голову, и я делаю то же самое. Маленькая веточка омелы свисает с потолка, украшенная красным бантом прямо над нами. — А сейчас мы стоим под омелой, Планета. — Значит, мне уже ждать извинений? — Я больше не извиняюсь за поцелуи, красотка. — Почему? — Потому что теперь я знаю, что ты тоже их хочешь. И он целует меня. Его губы накрывают мои — жаркие, требовательные, настойчивые. Его ладонь проскальзывает вверх по моей спине, захватывая затылок, пальцы вплетаются в волосы, тянут голову назад, открывая меня полностью. Я отвечаю, приоткрывая рот, впуская его язык, ощущая, как между нами взрывается это безумное напряжение. Его язык скользит по моему, влажный, уверенный, а в груди все сжимается сладким огнем. Я цепляюсь за его плечи, ощущая напряжение под пальцами, скольжу вверх к его затылку, зарываясь пальцами в его волосы. Ненамеренно тяну их, ловя его стон и позволяю себе быть девчонкой, целующейся с горячим парнем в темноте — так, чтобы нас не застукали его родители... и это чертовски нравится мне. Нравится определенно больше, чем должно.