Первый период: обыграй меня

Автор настоятельно рекомендует включить на фон London bridge is fallen down (Nezar) — Dezzaired для большего погружения в сцену Двадцать пятое апреля Возвращаться в пустой дом всегда было чем-то привычным. Какой-то обыденностью. То, к чему ты быстро привыкаешь и с чем... смиряешься. Но этот дом — который я купил в казалось бы худший период моей жизни — никогда не казался мне настолько пустым. Одиноким. Бездушным. Потому что теперь в нем не было Планеты. Как будто ее никогда здесь и не было. Как будто здесь она никогда не смеялась и не плакала. Как будто здесь не исполнилась ее мечта. Как будто здесь мы не любили друг друга и я не хотел с ней семью. Единственное, что сохранил мой дом — это худший период в моей жизни. Только он не был год назад, когда Минди соврала мне о ребенке. Он наступил сейчас. Когда Планета соврала мне и заставила меня этим уйти. И весь этот месяц я хотел вернуться. Хотел, чтобы она хотя бы ответила мне. Призналась, что хотела оттолкнуть, поэтому обманула. Мечтал, что она даст нам еще один шанс на что-то реальное. Только для нас. Но этого не произошло. Были лишь драки на льду. Жесткие. Агрессивные. Которые приносили победу «Орлам» лучше, чем мой титул лучшего снайпера НХЛ, потому что уже месяц как я не забил ни одной шайбы. Были пьянки с Тео и... на этот раз к нам присоединился Винс. Мы напивались во всех барах Бостона, где нам могли позволить это сделать без привлечения лишнего внимания. Мы напивались в доме Тео, потому что я едва ли мог переносить свой собственный. И мы напивались в гостиничных люксах, потому что каждый из нас что-то терял вместе с уходом Планеты. Мне пришлось принять то, что Тео и Планета были действительно близки. Они много переписывались о его личной жизни и книгах. К его же счастью, когда он поделился со мной их перепиской — он никогда не был с ней наедине «флиртующим Тео». Он был просто ее другом, от которого она тоже ушла. Винс же терял младшую сестру. Она не общалась ни с Харпер, ни с ним, и он отчаянно продолжал винить в этом себя. Из-за него мы оказались здесь. Из-за него мы заключили с ней сделку. Но правда в том, что даже если бы не сделка — я бы все равно влюбился в нее. Она ведь моя Планета — лучшая подруга Харпер и Винса — мы бы в любом случае пересекались в одной компании и рано или поздно я бы сделал к ней шаг. Поэтому я не винил его. Я благодарил его. Потому что благодаря нему и его идее с фальшивыми отношениями — у меня была она. Настоящая. Живая. Пусть даже ненадолго. Я закрываю за собой дверь и скидываю спортивную сумку рядом с чемоданом, не торопясь включить везде свет. Мне не на что здесь смотреть. Я не хочу ни на что здесь смотреть. Выездная серия была ужасной для меня, хоть и не для «Орлов», но... этого все равно недостаточно, даже если мне все равно. Я плетусь в темноте на кухню. Отключаю телефон. Кидаю его на стол. И начинаю рыться по ящикам в поисках выпивки. Мне нужно забыться. Перестать думать. Перестать чувствовать. Но все пусто. Холодные пустые полки будто издеваются надо мной, и единственное, что удается найти — в подсобке. Там, среди приправ к мясу, стоит полбутылки бурбона. Тот самый, который я обычно использую в маринадах. Что ж, сегодня это подходит. Потому что именно так я и ощущаю себя — бездушным куском мяса, которому все равно, что с ним сделают. Я не беру стакан, потому что мне наплевать. Одним резким движением провожу ладонью по жестяной крышке, позволяя ей открутиться и с глухим звуком упасть на пол. Там ей самое место. Так же как и мне. Первый глоток обжигает горло, но я даже рад этой боли. Она настоящая. Она хоть на миг перекрывает ту, что рвет меня изнутри. Я наваливаюсь на кухонный остров, стучу пальцами по холодному темному камню, будто пытаюсь выбить из него ответы. Но он приносит лишь воспоминания с Планетой. Здесь, в моем доме, они не просто оживают — они захватывают меня, одно за другим, без остановки. Ее смех. Ее слезы. Ее мечты, которые вдруг стали и моими. И от этого сердце сжимается так сильно, что кажется — я сам сейчас перестану дышать. Месяц как я не видел ее. Месяц как не слышал ее смеха. Месяц как не говорил с ней, не зная, что творит ее тревожный мозг или какая книга снова увлекла ее так, что она теряет счет времени. Я даже притворялся, что читаю новую — ту самую, которую она ждала. Но глаза бегали по строчкам впустую. В голове была только она. Я бы хотел злиться на нее. Это было бы проще. Это было бы честнее. И сначала я только этим и жил. Я цеплялся за злость, как за кислород, убеждая себя, что имею право ненавидеть ее за обман. За то, что она выбила землю из-под моих ног. Но потом пришла боль. Та самая, от которой не сбежишь. Та, что не просто сидит где-то внутри, а становится тобой. Она прожигает каждую клетку, и уже невозможно отделить себя от нее. Я — это боль. И боль — это я. Она проникает в каждое мое движение, в каждый вдох, в каждый глоток этого чертового бурбона. И как бы я ни хотел избавиться от нее, я знаю: пока нет Планеты — я никогда не стану собой. Чертово разбитое сердце ощущается так, будто в груди зияет дыра, которую невозможно затянуть. Как будто кто-то вырвал не только орган, но и саму суть твоего существования, оставив тебя полупустым. Я дышу, но каждый вдох отдается режущей болью внутри, и даже самый обыденный жест — сжать кулак, откинуться на стул, опереться на стол — напоминает о том, что жить дальше нечем. Апатия держит меня так, будто тело стало бетонным. Все движения замедлены, каждая мысль вязнет в тумане, а мир вокруг теряет краски. Я существую, а не живу. До Новы я привык к этой пустоте. Она была привычной, она сидела глубоко внутри и стала частью меня. Прошлое, настоящее, будущее — все состояло из той глухой боли, и я смирился с тем, что так будет всегда. Но потом появилась она. И вдруг жизнь перестала казаться бесконечной пыткой. С ее смехом даже самый тяжелый день становился легче. Даже когда мы спорили, даже когда она выводила меня из себя, все равно — с ней было по-другому. Не одиноко. Не болезненно. А... счастливо. Я впервые понял, что значит просыпаться и хотеть прожить еще один день. Просто потому что в этом дне есть она. И теперь этих дней больше нет. Остались только плохие. Тянущиеся, вязкие, темные. Дни, которые становятся все длиннее и тяжелее, и никакой конец им не просматривается. Второй глоток бурбона превращается в третий. Потом в четвертый. Пятый. Я глотаю обжигающую жидкость так, будто пытаюсь залить ею дыру в груди, но там слишком пусто, чтобы что-то удержалось. Апатия медленно превращается в ярость. В ту, что разрывает изнутри, заполняя каждый нерв, каждый импульс. Я хочу злиться. На себя. За то, что сделал слишком мало. Или наоборот — слишком много. За то, что не сумел стать для нее тем, кто не оставляет сомнений. Я хочу злиться на нее. Ненавидеть ее за то, что соврала. За то, что не сказала прямо, что любит меня. За то, что не выбрала меня, хотя я отдал ей все, что у меня было. Но... я не могу. Потому что знаю — она чувствовала то же. Пусть и боялась признать. Я вижу это в каждом ее поступке, в каждой мелочи, которую она делала ради меня. Она доверилась мне там, где никому не доверяла раньше. Она позволила мне быть рядом в моменты, когда всегда была одна. И именно поэтому ненавидеть ее невозможно. Гнев и ярость захлестывают, как шторм. Я бьюсь в них, цепляюсь, позволяю им вырваться наружу. Но в итоге они сгорают, оставляя лишь одно — боль. Давящую, тупую, всепоглощающую. Ту, что не просто ощущаешь внутри — она становится тобой. Она в каждом ударе сердца, в каждом вдохе, в каждом движении. Я сам и есть эта боль. И она не уходит. Что бы я ни делал — пьянки, драки, победы, поражения — она всегда возвращается. Она вечна. Она останется частью меня, потому что вместе с ней я потерял самое главное — ее. И теперь я даже не знаю, кто я без нее, кроме вот этого — человека, который живет из боли и ради боли. Что-то за окном привлекает мое внимание, когда я делаю очередной глоток бурбона, часть которого стекает по губам и подбородку. Горечь сливается с теплом алкоголя, но ничего из этого не притупляет боль. Я поднимаю взгляд — и он цепляется за сад в доме напротив. Всего каких-то одиннадцать ярдов. Смех там звонкий. Легкий. Будто сам воздух становится теплее. Харпер в теплом черном свитере и темно-бордовых атласных пижамных штанах выглядит так, будто весь мир создан, чтобы улыбаться ей в ответ. Она делает глоток красного вина и смеется так, словно в жизни не существует боли. Винс оказывается рядом. Его рука ложится на плечи жены, он накидывает на нее плед, целует в висок, и от этого простого жеста по мне прокатывается удар. Настоящий. Бьющий прямо в грудь. Он прижимает ее ближе к себе, шаг за шагом ведет босыми ногами по плитке с подогревом, и они начинают танцевать под ночным небом. Фонарики вокруг мерцают, будто сами благословляют их счастье. Они двое — любовь, воплощенная в движении. Они есть друг у друга в их хорошие и плохие дни. А у меня... ничего нет. Я тоже мечтал о своей Харпер. О девушке, которая станет моим домом. О той, которую я буду любить так, как она заслуживает, и которая выберет меня в ответ. Я не хотел этого. Я боялся этого. Врал себе, что мне достаточно одиночества, что так безопаснее. Но внутри — отчаянно жаждал. Каждый раз, видя чужое счастье, я ловил себя на том, что хочу свое. Свою женщину, с которой не страшно ни падать, ни подниматься. И когда я наконец получил это... когда она появилась в моей жизни, сделав ее другой, легче, ярче... она исчезла. Так же бесследно, будто ее никогда не существовало. Никаких следов, никаких доказательств, кроме боли, которая разрывает меня изнутри. Я отворачиваюсь от панорамного окна, потому что не могу больше смотреть. Дыхание сбивается, становится быстрым, поверхностным, как будто меня лишают воздуха. Ладони дрожат. В груди что-то сжимается и растягивается одновременно, и от этого хочется кричать. Горло перехватывает, как будто слова застряли и никогда не выйдут наружу. Я больше не сдерживаюсь. Со всей злобы и боли я швыряю бутылку бурбона об стену. Стекло разлетается на осколки, как моя чертова жизнь. Как и я сам. Звон отражается эхом по дому, и в этой пустоте он звучит, как насмешка. Я опираюсь спиной о каменную столешницу, скольжу по ней вниз, пока не оказываюсь на холодном полу. Колени подгибаются, пальцы судорожно сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони, но эта физическая боль даже близко не дотягивает до той, что внутри. Из груди вырываются рыдания. Глухие, сдавленные, но такие сильные, что я не могу их остановить. Это ощущается так, будто я потерял все. Абсолютно все, что когда-либо хотел. Все, к чему шел, все, чего боялся, но в глубине души всегда мечтал получить. Она была этим всем. И теперь ее нет. Я не знаю, как жить дальше. Как дышать. Как двигаться. Как заставить сердце перестать чувствовать так ярко. Как исправить хоть что-то, чтобы на миг стало легче. Но ответа нет. Есть только эта боль. Она давит, ломает, проникает в каждую клетку. И я понимаю: от нее нельзя сбежать. Я останусь с ней. Навсегда. Потому что Планета этого не сделала. Она не осталась.