Яд обожания

Soundtrack: Tommee Profitt, brooke — Can't Help Falling In Love (DARK)

      Я это сделала. Создала монстра. Ненавидела ли я себя за это? Да. Продолжала ли любить его? Бесспорно.       Любила его сильным и слабым. Сломленным и могущественным. Нежным и грубым. Обольстительным и серьезным. До событий, изменивших наши жизни, и после.       Картинки того, как он с упоением вырезал символы на спине своего бывшего хозяина, как произносил заклинание, как наслаждался криками умирающих отродий и Касадора, часто преследовали меня. И все чаще в кошмарах. Стоила ли свобода Астариона всех этих и последующих смертей? Могла ли я принять другое решение, найти иной выход? Я не знала.       Моё желание спасти его было таким сильным, что я не замечала ничего вокруг. Следовала за ним, словно верный питомец, исполняла любые просьбы, лишь бы он наконец почувствовал себя счастливым. Я сама посадила себя в эту клетку. Стала супругой вампира. Стала заложницей собственных решений.       Я зашла в просторную комнату, где во главе стола, наполненного множеством яств, приготовленных порабощенной дварфийкой, гордо восседал Астарион. Он не обернулся, услышав мои шаги и шелест платья, лишь строго произнес:       — Ты опоздала.       — Я снова заблудилась, — это была полуправда. Я на самом деле до сих пор не могла запомнить все переходы, коридоры, расположение комнат в этом огромной вампирском замке, когда-то принадлежащем Касадору. Но сегодня я не особо спешила найти нужную комнату.       Когда я села, разложив на коленях салфетку, перевела взгляд на другой конец стола, где сидел вампир, имени которого я даже не знала. Он выглядел молодо, я бы даже сказала слишком, в испачканной хлопковой рубашке и с грязью под ногтями. Это было очередное отродье Астариона, игрушка, с которой он мог делать все, что угодно. И сегодня его ждало наказание.       Его тарелка была пуста, в то время как наши были до краев наполнены едой, аромат которой успокаивал моё бешено бьющееся сердце. Я ненавидела, когда Астарион устраивал шоу в столовой, но по его жадной улыбке и блеску в глазах легко можно было понять, что он в предвкушении.       Чего нельзя было сказать об отродье. Его тело мелко дрожало, глаза были покорно опущены, и судя по засохшей крови от собственных укусов на губах, он давно ждал решения хозяина. Но тот не спешил. Он хотел насладиться страданиями. Смаковать каждую секунду промедления. Разделить этот момент со мной, как и все прочие до него.              Я вздрогнула, когда тишину нарушил скрип двери. Слуга глубоко поклонился, и получив от Астариона в ответ пренебрежительный взмах рукой, прошел к низшему вампиру и бросил на тарелку мертвую крысу. Не нужно было долго думать, что сейчас произойдет.       — Ешь, — властный приказ заставил парня задрожать ещё сильнее.       — Н-н-но, хозяин… — он поднес трясущиеся руки к тушке, не решаясь взять ее. Кажется, это было его первое в жизни наказание.       — Закрой рот! Ты облажался, — Астарион откинулся на спинку резного деревянного стула, больше похожего на трон, и хищно улыбнулся. — У тебя было элементарное задание, которое ты, жалкое создание, не удосужился выполнить. Ты думал, я тебя обниму и пожалею? — он облизнул верхнюю губу, глазами указывая отродью на крысу, и повторил: — Ешь.       Уставившись в свою тарелку с рагу, я пыталась абстрагироваться от того, что сейчас будет происходить. Мой взгляд затуманился, а в голове пролетали воспоминания, как Астарион уже наказывал так других своих отродий. Я всегда сидела по правую руку от него, слушая и смотря на происходящее. Он не оставлял мне выбора. Никогда.       Неужели он забыл, какую боль ему приносил Касадор, делая то же самое? С какой ненавистью он рассказывал мне об этом? Почему, вознесшись, он вел себя, как его бывший хозяин?       Возможно, это его месть. За все то, что ему пришлось пережить, будучи в положении этого новообращенного вампира. Выполнять поручения, терпеть боль и унижение, умирать от жажды крови. Находиться в руках жестокого кукловода.       Услышав хруст костей, я зажмурилась и сжала убранные под стол руки в кулаки. Не хочу это слышать, не хочу. Чавканье, звук лопающихся внутренних органов, всхлипы парня и смех Астариона смешались в единую мелодию, не приносящую и капли наслаждения.       — Открой глаза, любовь моя, — я не заметила, как мой супруг оказался за спиной. Он схватил меня за шею, двумя пальцами удерживая за челюсть и поворачивая голову в сторону звуков. — Смотри. Разве он не прекрасен? Такой слабый, никчемный, — его дыхание обжигало мочку уха.              И я выполнила его просьбу. Всегда выполняла. Отродье жадно пожирало крысу, желая получить одобрение, похвалу, хоть на секунду мне и показалось, что его глаза блестели от непролитых слез. Руки и рубашка были в крови, которая капала и проникала в трещины стола. Органы животного с влажным звуком падали в тарелку, но он сразу же поднимал их и клал в рот.       — Хватит… — сглотнув, прошептала я, надеясь, что никто не услышит.       На мгновение в комнате воцарилась гробовая тишина, словно все звуки пропали из этого мира, время остановилось. Они услышали. В глазах отродья, которое даже перестало жевать свой мохнатый ужин, открыв рот и позволяя мясу оттуда выпадать на тарелку, я успела разглядеть благодарность, удивление и страх. Страх не за себя, за меня.       — Повтори, дорогая, — спокойствие, с которым Астарион проговорил это, пугало. Но хватка на челюсти, которая стала чуть крепче, не давала забыть, в какой ситуации я находилась. Внутренности скрутило, будто это я недавно поедала животное, и оно уже успело спустить к желудку и теперь просилось наружу.       Жалость к отродьям никогда не заканчивалась ничем хорошим. Я это уже проходила, но никакое наказание не могло сравниться с пыткой смотреть, как страдал невинный новообращенный. Я спасла чертов мир! Неужели я не смогла бы выдержать ярость Астариона?       И неважно, сколько раз я пыталась убедить его, что отродья не заслуживают такой судьбы, напомнить, что он находился в таких же условиях, и во что это в итоге вылилось. Он никогда не слушал. Лишь свысока убеждал меня, что я ничего не понимала, обращался со мной как с маленьким несмышленым ребенком. «Их нужно воспитывать, любовь моя, иначе они выйдут из-под контроля», — таков был его ответ. После чего начинал воспитывать и меня.       Он не заставлял меня испивать крыс, голубей и прочих мелких тварей, не избивал до полусмерти, не сажал в клетку на долгие месяцы. Я должна была доказать свою преданность, подчиниться, полностью принадлежать ему.       — Хватит, — собрав всю волю в кулак и выпрямившись, повторила я, выполняя приказ.       Я еле успела устоять на ногах, когда Астарион вырвал из-под меня стул и швырнул его в стену позади себя. Обернувшись, увидела как его глаза, всегда ярко-красные, почернели, между бровей пролегла морщина, которую он никогда не смог бы увидеть, грудь тяжело поднималась и опадала.              Прикусив губу, бросила взгляд на отродье, которое сжалось, пытаясь казаться меньше, исчезнуть совсем. Теперь его била крупная дрожь, он боялся, что, если его заметят, то он не доживет до утра. Хоть мне смерть и не грозила, я могла его понять.       — Ты снова это делаешь, — голос Астариона прозвучал выше обычного. — Портишь всё веселье! Разве тебе не нравится наша власть над этими жалкими существами? — он неспеша подошел ко мне, нежно провел ладонью по щеке и самодовольно усмехнулся. — Забыла, каково это, ощущать власть на себе?       Молниеносная смена настроения заставляла напрягаться ещё сильнее, ведь я не знала, что ожидало меня в следующую секунду. Приласкает он меня или оттолкнет? Похвалит или наругает? Превознесет или уничтожит?       Страх и любовь смешивались в моей крови, текли по венам, разносясь по всему телу. Не позволяя успокоиться и привести дыхание в порядок. Сердце бешено колотилось под ребрами, грозясь сломать их и выпасть прямо в ладони моему мучителю. Мысли путались, не давая прийти в себя. Я хотела убежать и остаться. Возразить и подчиниться. Противостоять и отдаться.       — Я помню, — ответила, покорно опуская глаза. Я сделала выбор.       — Не так.       — Я помню, мой господин.       — Тогда ты знаешь, что делать, — самодовольная улыбка украсила его лицо, и он бархатным голосом протянул: — На колени, — вытянув руку, пальцем указал вниз, показывая мое место.       Послушно опустившись, я положила руки на бедра и подняла взгляд, ища одобрение возлюбленного. Его глаза блестели азартом, гнев сменился на возбуждение. Он переключился на меня, забывая о свидетеле.       Проведя столько лет в рабстве, он теперь пытался доказать всему миру, но, в первую очередь, самому себе, что он не слабый, что больше никто не посмеет приказывать ему. Теперь он тот, кто приказывал. Мой любимый монстр, ради которого я была готова к унижению.       Вместе со звоном застежек на расшитом золотом камзоле, что он неторопливо снимал, оставаясь в нижней рубашке, разнесся удивленный писк отродья, который всё это время, притаившись, наблюдал за происходящим. Я скосила взгляд в его сторону и тихо вздохнула. Астарион не выгонит его.       — Давай, сокровище, покажи ему, что такое покорность, — властный тон и хитрый прищур. Он был в предвкушении. Провел по волосам ладонью, словно гладил, и будто пропел: — Мой маленький нахальный щеночек.       Я стянула его брюки и белье к коленям, оголяя уже полностью вставший член. Обхватив его ладонью, провела по основанию, собираясь с мыслями и готовясь «работать на публику». Это было частью моего наказания. Возможно, ещё вчера я приказывала этому отродью привести нам новых жертв для ужина, была королевой в его глазах, а сегодня оно смотрело, как я отсасывала.       Астарион, чуть ли не дрожащий от нетерпения, обхватил мою голову обеими руками и, толкнувшись бедрами, вошел до конца, издавая стон облегчения. Мой нос уперся в его пах, глаза заслезились, а горло болезненно сжалось, пытаясь вытолкнуть инородный предмет. Я обхватила его бедра, слегка надавливая, чтобы оттолкнуть, но он будто не замечал этого.       Пытаясь успокоиться, дышала через нос, ожидая, когда он ослабит контроль. Спустя несколько мгновений я почувствовала, что могу двигаться. Немного отстранившись, но не выпуская член изо рта, подняла взгляд на Астариона, который смотрел на меня со смесью обожания и пренебрежения. Он всегда знал, что на ступень выше меня.       Я знала, что ему нравилось, могла по вздохам и хрипам определить, когда он достигнет пика. Сейчас он только распалялся, управляя моей головой, двигая бедрами с разной скоростью, ища приемлемую. Он не отпускал поводок, управлял мной, достигал собственного удовольствия.       Его движения были то грубыми и резкими, то медленными и нежными. Он входил под разными углами, иногда упираясь в щеку, иногда снова проникая до основания. Он игрался со мной. Хотел попробовать всё. Изучить каждый доступный миллиметр.       В определенный момент, когда его дыхание учащалось, звуки становились прерывистыми и тяжелыми, он отпускал контроль и позволял самой показать, как я хотела его ублажить. И я это делала. Потому что должна была. Потому что он этого желал.       Он был моим повелителем. Я сама выбрала эту роль. Преподнесла к его ногам, аккуратно положила и наблюдала, как он её примерял. Позволяла приказывать мне, трахать на глазах у своих слуг, мечтая лишь о том, чтобы это поскорее кончилось. Чтобы хоть один из этих уродов собрал волю в кулак и ушел, прекращая мои унижения.       Я вбирала в рот то одну головку, то всю длину, играя языком, дразня его, показывая, что принадлежала ему. Делала так, как ему нравилось, но в тот же момент чувствовала себя грязной, словно я доставляла удовольствие не своему мужчине, а бездомному из подворотни. Словно я была шлюхой из дешевой таверны.              — Работай усерднее, радость моя, иначе этому ничтожеству придётся заканчивать за тебя, — раздалось где-то над головой, и я стала ещё активнее двигаться, пытаясь угодить Астариону.       Молодой вампир в конце стола чуть не подпрыгнул от неожиданности. Кажется, он подавился воздухом. Не знал, куда себя деть и на что смотреть. То ли на нас, то ли на остатки крысы, то ли на дверь, к которой у него не было шансов подойти в ближайшее время. Пока не разрешит хозяин.       Его присутствие, которое поначалу доставляло дискомфорт, сейчас казалось чем-то неважным. Словно его совсем здесь не было. Или это я была где-то в другом месте? В голове с каждой секундой становилось всё меньше мыслей, словно подсознание уносило меня куда-то далеко отсюда, помогая абстрагироваться.       Когда Астарион был близок к финалу, всегда снова брал контроль, с силой сжимал волосы на затылке и, ускоряясь, вбивался в мой рот, достигая пика. Так было и сегодня. Это вернуло меня в реальность. Он двигался резко, толкаясь в моё горло, издавая звериный рык. Его белые кудри, немного влажные, прилипали ко лбу, глаза были зажмурены, а подбородок — высоко поднят. Губы шевелились, будто он шепотом возносил молитвы одному из множества богов.       Теплая солоноватая жидкость потекла по горлу, когда Астарион замер, а член запульсировал во рту. Закончив, он сделал шаг назад, сразу натягивая брюки, бросил быстрый взгляд на невольного зрителя, а затем посмотрел на меня.       — Хорошая девочка, — наклонившись, прошептал он, приникая к моим губам и грубо врываясь языком. Укол боли и капля крови, стекающая в уголке. — Эй, ты, — он обратился к отродью, — пошёл вон.       — Да, хозяин, — вампир начал неистово кивать и кланяться, быстрыми мелкими шагами продвигаясь к двери. Мы старались не смотреть друг другу в глаза. Нам обоим хотелось всё забыть. — Уже ухожу, хозяин.       Вытерев губы, я стояла, перебирая ткань платья и глядя на захлопнувшуюся дверь, и ждала, когда Астарион отпустит и меня. Мне казалось, что на сегодня уже было достаточно. Но он неподвижно смотрел в окно, будто находясь глубоко в своих мыслях.       — Ты не должна перечить мне на глазах у отребий, бусинка, — обернувшись, проговорил он. — Я их хозяин, они в моей власти!       Вздрогнув от силы его голоса, я посмотрела в его глаза, но не увидела и капли злости. Он успокоился. Я понесла наказание. За то, что пыталась разрушить его авторитет, перечила ему, отменяла приказы.       — Ты дала мне всё, моя самая любимая зверушка, —он приближался ко мне, словно довольный кот, вальяжно и расслаблено. — Ты сделала меня таким могущественным, — между нами осталось всего несколько сантиметров. — Так наслаждайся этим вместе со мной, — и он вновь поцеловал меня.       Теперь это был не тот поцелуй, что демонстрировал власть. Он был неторопливым, даже нежным. Он должен был подарить мне покой. Успокоить душу. Открыть чувства.       Астарион зализывал рану, которую оставил на губе, но не мог добраться до раны на сердце. Не мог смыть с меня позор, в котором сам же меня испачкал. Но я не могла не отвечать. Приоткрыла рот, впуская в себя его язык, переплетая со своим. Закрыв глаза, отдавшись этому моменту без остатка, пыталась вытолкать из головы произошедшее.       Он обхватил меня за талию двумя руками и легко усадил на стол, скинув перед этим несколько тарелок, пачкая все вокруг их содержимым. Ища ленты корсета на спине, продолжал целовать меня, постепенно становясь более требовательным.       Справившись с завязками, он расслабил корсет и, высвобождая также руки из рукавов, спустил его к талии. Оставлял следы на шее, вырисовывая круги языком, царапая клыками, всасывая кожу. Я позволяла ему. Откинула голову назад, открываясь ему, давая больше пространства. Задела рукой очередной неудачно стоявший бокал, разливая содержимое, и железный запах крови разнёсся по помещению.       Его поцелуи, такие жадные и влажные, постепенно пробуждали во мне желание. Заставляли тянуться к нему, прижиматься всем телом, просить большего. Я не могла ничего с собой поделать. Как будто то, что произошло всего несколько минут назад, было так далеко. Не со мной.       Он спустился к груди, лаская её руками и языком, распаляя меня. Когда он укусил сосок, я вскрикнула, не от боли, от удовольствия, которое уже во всю циркулировало по моим венам. Как же легко я всё забывала. Дарила прощение. Но мне не было стыдно. Не сейчас, когда он так старался теперь угодить мне.       Притянув Астариона к себе за шею, я впилась в его губы, страстно целуя, показывая, что я готова на всё ради него. Это была моя собственная клетка, которую я построила сама, в которую вошла и закрыла за собой дверь, выбрасывая ключ. Добровольное заточение.       Наши языки вновь сплелись, танцуя свой собственный безумный танец. Руки путались, ударялись друг об друга, пытаясь ухватиться за ткань, скорее избавиться от неё. Нижняя рубашка Астариона полетела в сторону, зашуршали юбки моего платья, и я почувствовала, как легкий ветерок прошелся по оголенным ногам.       Проведя ладонями по бедрам, он поднялся к белью и, одним движением разорвав его, откинул к рубашке и резко вошёл. Стон, сорвавшийся с моих губ, разорвал наш поцелуй и наполнил собой всю столовую. Дыхание перехватило, и я откинула голову, смотря в потолок и пытаясь прийти в себя.       — Ты прекрасна, — шёпот коснулся моего уха, а затем я вновь почувствовала губы на шее.       Астарион двигался плавно, словно никуда не торопился. Словно хотел продлить этот момент первых секунд удовольствия. Его руки сжимали мою талию, направляли, показывали путь, пока я хваталась за его плечи, будто пыталась удержать себя в этом мире. Двигала бедрами навстречу, желая получить больше, глубже, резче.       Мы слились в единое целое. Темные супруги. Могущественные любовники. Две потерянные души, которые однажды встретились, чтобы найти себя и оказаться в этом месте. Мы были всем.       Постепенно движения становились быстрее, стоны громче. Мир сузился только до нас двоих, наших тел, нашего удовольствия. И только остатки крысы немым напоминанием лежали на краю стола.       Взяв со стола бокал, Астарион поднес его к моим губам, и я приоткрыла рот, позволяя ему влить в меня содержимое. Кровь задерживалась на языке, текла по горлу, вытекала из уголков губ. В этот момент в почувствовала прилив счастья, словно наконец смогла утолить голод.       Часть жидкости он специально пролил мимо, давая ей растечься по подбородку и шее, стекать в ложбинку между грудей. Припал ко мне языком, слизывая остатки снизу вверх, в конце проникая в мой рот. Мы целовались неистово, грубо, будто вели только нам понятную борьбу.              — Ты такая вкусная, любовь моя, — торопливо проговорил он. — Позволь мне испить тебя.       Я смогла только кивнуть в ответ, и тут же в мою шею впились его клыки. Его член неистово вбивался в меня, пока кровь постепенно покидала тело. И я находилась где-то на грани реальности и забытия.       Несколько мгновений спустя почувствовала, будто Астарион оторвался от шеи, но не могла ни на чём сосредоточиться. Боль и удовольствие сплелись во мне, не позволяя заполучить контроль над собой. Руки, давно соскользнувшие с его плеч, с трудом пытались удержать меня, впиваясь ногтями в дерево стола.       — Ты принадлежишь только мне, — раздалось где-то вдалеке. — Это то, что ты хочешь, не так ли? Быть моей? Навсегда? — резкие движения, грубые толчки, рука на шее.       — Да, да, да! — не знала, сколько раз прокричала, но не могла остановиться. Оргазм накрыл меня с головой, всё тело дрожала, и я могла только бесконечно говорить ему «да». На любой вопрос, на любую просьбу, на любой приказ.       Когда я пришла в себя, Астарион уже был одет и нежно обтирал мои ноги от своего семени. Сейчас он был таким спокойным, умиротворённым. Как в то утро после первой совместной ночи, когда он грелся в лучах утреннего солнца.       Протянув руку, помог мне встать и, не вызывая слуг, сам затянул корсет. Это были те нежность и забота, благодаря которым мои раны затягивались, и я была готова к новому дню. Не говоря ни слова, лишь благодарно кивнув, я направилась к выходу.       — Я бы разрушил твою любовь, использовал бы твое доверие, пока ты не превратилась бы в ничто, — я вздрогнула, услышав его голос, но не обернулась. — Если бы сам не любил тебя, — ручка двери хрустнула от силы, с которой я её сжала. Одинокая слеза скатилась по щеке, касаясь губ, растянувшихся в лёгкой улыбке.       Выходя из ненавистной, но подарившей незабываемые минуты вместе, столовой, я заметила новообращенного, который сидел в углу в объятиях одной из служанок и горько плакал, пока она пыталась его утешить. Кажется, ему сегодня было хуже всех.              — Ты видел то, чего не должен был, — услышала голос любимого вампира, когда почти подошла к нашей спальне, а затем раздался хруст свернутой шеи. Отродье больше не увидит свет.