Another way

На кухни

В бережных и нежных хрущёвках

Хранилище надежд для потомков

Рассыпанная соль на клеёнке

Молоко на губах обсохло

Всё могло быть неплохо

Всё могло быть неплохо

Всё могло быть...

— Вы думаете, по вашей вине всё так обернулось? — госпожа Гым Джа подходит откуда-то сзади, Ки хун слышит ее будто через вату. Голова тяжёлая от мыслей и от усталости, поэтому он не спешит оборачиваться к ней. — Сколько бы я не думала об этом, — Мужчина чувствует, как она отпускается рядом. — Жизнь такая несправедливая, плохие люди совершают плохие поступки, обвиняют других и спокойно живут, а хорошие люди, — она останавливается на секунду, шумно вдыхая воздух, — они винят во всём самих себя, терзая свою душу и разрывая свое сердце. — Ки хун не видит, он ощущает, что она дрожит, будто решаясь — говорить дальше или нет. Через пару секунд слышится тихий голос: — Мой Ён Сик был таким, такой нежный и очень наивный. Он обвинял себя в банкротстве компании, он винил себя, когда его избивали кредито́ры, — грустный смешок и резкий выдох, — он винил себя, когда его обманули на ставках, даже когда его близкий друг исчез с его деньгами, он от чувства вины напился и провалялся пьяный под столом. — Она улыбается воспоминаниям, а потом словно вспоминается что-то важное, что бьет по сердцу так, что улыбка с лица пропадает. — И вот, помню, однажды он, черт! — Резкий вскрик. — До такой степени мне надоел, что я уже не выдержала и наорала на него: «Я жалею, что в таких страданиях родила тебя, я больше не считаю тебя своим сыном, убирайся, чтоб глаза мои тебя больше в жизни не видели, тупица!» — По намокшим глазам было видно, ей очень трудно и больно даётся этот разговор. — В ту ночь он взял и проглотил… кучу таблеток и оставил записку, в которой извинился за то, что он такой неудачник. — Она резко замолкает, будто вспоминает тот день. — Я тогда посадила его в повозку и отвезла в больницу, молила бога о помощи, я дала обещание, что сделаю всё, чтобы сын выжил, даже убью себя, если так надо, и, представляете, — снова тишина. Она усмехается, и по ее щеке скатывается слеза. — В итоге я убила его своими же руками. — Ки хун шокированно оборачивается на нее. Усталость в шее и голове сразу отходит на второй план. То есть, пока он, как умалишённый, бегал по всей локации в поисках Дэ хо, где-то в одной из комнат мать убивала собственного сына. — Я убила своего собственного сына, — почти в точности повторяет она слова, промелькнувшие у мужчины в мыслях. — Господин, Чжун Хи и ее ребёнок, прошу вас, помогите спасти их. — Когда Ки хун поворачивает голову обратно на стену, в которой взглядом уже проделал дыру, женщина перебирается вперед него, чтобы быть в его поле зрения, и складывает ладони вместе, будто в беззвучной мольбе. — Я всё ещё продолжаю верить, что Вы пришли сюда, чтобы нас всех спасти. — Ки хун поднимает на нее голову и хриплым тихим голосом говорит лишь одну фразу: — Извините, — он делает короткую паузу, набирая воздух в лёгкие, — но я уже совсем не тот человек. — И снова отпускает голову. В этот раз он не собирается ее поднимать до того, как прозвучит подъём. Он слышит, что госпожа говорит что-то еще про то, чтобы он спас молодую мать. Опять это «спас». Как он может кого-то спасти, если он сам себя-то спасти не может? Как ему ей объяснить, что у него больше нет стимула продолжать что-то делать? Этот ребенок не его забота. Он просто уже не вывозит. Если бы он мог, он бы помог. Останься в нем хоть капля того Ки хуна, которого госпожа знала раньше, который бы без раздумий полетел с этим ребёнком к камерам распинаться перед бездушными тварями, что младенец не виноват, что родился тут, что его нужно выпустить отсюда, а потом, когда на его просьбу никто не ответит, он бы придумал план по спасению жизни этого младенца. Но не сейчас… Сейчас он сам нуждается в помощи. И когда госпожа понимает, что мужчина ее не слушает, даже не пытается, она уходит. Снова Ки хун один, и снова его некому вытащить из того дерьма, в которое он сам себя понемногу, но закапывает. *** Фронтмен снова хватает стакан виски с полки и, поднося ко рту, выпивает глоток. Алкоголь обжигает горло и оставляет послевкусие. Мужчина крутит маску в руках, а потом бросает её на кожаный диван, и сжимает стакан до боли в костяшках. С экрана слышится голос миловидной бабушки: «Я жалею, что в таких страданиях родила тебя», — говорит она. Ин хо ставит стакан обратно и хватается за волосы, оттягивая их, потом отпускает руки на виски и старается медленно их массировать. Голова болит. Алкоголь не справляется, а таблетка еще не подействовала. Он старается расслабиться и медленно откидывается на спинку дивана, продолжая водить пальцами по вискам. Когда тошнота подкатывает к горлу, он хватает стакан и залпом допивает остатки. Попытки успокоить разболевшуюся голову не приносят результата, поэтому он прикладывает прохладный, уже пустой стакан к левому виску и снова сжимает, когда видит ошарашенное лицо Ки хуна на экране. А когда тот снова отпускает голову и произносит тихие слова почти неразборчиво и до того хрипло, что буквально в следующую секунду стакан летит в ближайшую стену, разбиваясь на мелкие осколки. Ин хо подрывается с дивана, на ходу стаскивая плащ, оставаясь в немного помятой полностью чёрной футболке. Прикусывая щеку, он медленно подходит к шкафу. Дверь откатывается в сторону, и первым, что выцепляют глаза ведущего, становится бело-зеленый костюм, Хван проводит языком по внутренней стороне губ и с громким стуком захлопывает дверцу. Глаза находят экран, пробегаются по чертам лица мужчины на нём и уже отчаявшейся женщины. И когда он замечает скатившуюся слезу из уголка глаза Ки хуна, его словно прорывает. Попавшая под руку ваза летит в экран, по которому тут же начинают ползти трещины. Следом летит так и не допитая бутылка виски, после которой мужчина сползает по шкафу на пол. Крик ударяется о стены комнаты. Он кричит громко, знает — шумоизоляция тут прекрасная. В голове всё повторяется и повторяется всего одна строчка, которую он уже готов вырезать на сердце, потому что, блять, заебало всё! Заебали ВИПы, которым пришла идея поиграть с новорождённым, сука, ребёнком. Блять, как можно вписать ребёнка в игру?! У этих философов вообще мозгов что ли нет! Да боже, как же он устал от всех этих обязательств, наложенных ему на плечи, и ведь сделать-то ничего не может. Одно неверное движение — смерть, и прощай, Хван Ин Хо. Остаётся только поставить шумоизоляцию в комнату и по вечерам орать так, что горло будет болеть еще долго. Мужчина на трясущихся ногах поднимается с пола, осматривая экран, осколки рядом. А может, ну нахуй, вскроет вены, и всё. Одно движение — и он труп. Что его тут держит? И ведь прекрасно знает, сука, влюбиться в игрока, серьёзно, блять?! А теперь сидеть каждую игру и молиться, чтобы этот придурок выжил. Нет, улететь в США к дочке. Так этот сумасшедший пошел игры останавливать, а Ин Хо теперь трясись за него. Он знал, что Ки хун сильный, что раз пришел, значит, закончит начатое. Так почему же сейчас он неуверен?.. Почему ему сейчас так плохо, и он переживает за состояние, до которого он почти сам его довёл?! В голове снова всплывает фраза, она повторяется и повторяется, а Ин хо, впечатывая очередной кулак в стену, молит, чтоб это закончилось. И ведь правда, это он его сломал. Он виноват во всём, что сейчас с ним происходит. Если бы не он, то мужчина жил бы себе сейчас где-нибудь в штатах да добра наживал. Снова больно, снова кровь. Пытаясь заглушить разум, он опять заходится в крике: «Ты виноват!» «Ты виноват!» — повторяется и повторяется. Он подносит окровавленные руки к лицу, мельком осматривая их перед тем, как смешать кровь с влагой на лице. Тишина, боль ушла обратно в сознание, но он знает, что следующим вечером она опять вернётся, и ему снова будет плохо. А какого сейчас Ки хуну? По нему видно, он потерян, зарылся глубоко в себя и не желает вылезать. Ему тоже плохо, даже хуже. Ему нужна поддержка. Им обоим она нужна. *** Стоя перед дверью выхода из туалета, предназначенного игрокам, Ин Хо думает: а правильно ли он делает? — Срывается посреди ночи к игрокам, оставляя ВИПов на сотрудников. *** После несколько минутной истерики фронтмен отмывает лицо от уже успевшей застыть крови и двигаться по направлению к шкафу стоит перед ним еще минут 5, решаясь, а потом плюет на всё и накидывает плащ, не застёгивая, смотрит пару секунд на маску, а потом быстро наклоняется через диван, подхватывая ее. Спускаясь вниз на лифте, он по рации просит заменить экран у него в комнате и убрать осколки. Квадрат дисциплинированно отвечает, что всё будет сделано, и ведущий откидывает рацию в угол лифта. Там, куда он идёт, она ему вряд ли понадобится. ~ Треугольник, стоящий рядом, поворачивается к нему с немым вопросом. Хван тяжело вздыхает и, слизывая кровь с прокусанной губы рукой, даёт команду открыть дверь. *** Слыша словно через вату, как хлопает дверь, Ки хун и не думает, что это кто-то из персонала, поэтому, когда рядом с его плечом садится ведущий, мужчина отскакивает от него, словно от огня, резко опалившему плоть. Цепь от наручников громко звякает и натягивается, больно натирая руку. Фронтмен в своей излюбленной маске сидит, опираясь о кровать и подтянув к себе ноги. Первая мысль, которая начинает крутиться в голове у Сона: «Убей его». «Он убил твоего лучшего друга. Убей его». «Убей!» Когда Ки хун уже собирается броситься в сторону нежеланного гостя, чтобы сомкнуть ладони на его шее, в тишине раздаётся голос. — Ты можешь меня убить… Если хочешь, конечно. — На что он надеется? Конечно, Ки хун хочет его убить. Он искал его три чертовых года, чтобы это сделать. Это и есть его цель. Когда до него все же приходит озарение, он мысленно хлопает себя по лицу. — Это ничего не изменит. Ну убьёшь ты меня, возьмут другого, еще более жестокого. — Куда же еще жестче? — Тихо, но с такой яростью выплевывает Ки хун. — Я не зверь. Я тоже человек. — Не оскорбляй животных, они намного человечней тебя. — Цепь снова звякает, и его валят на пол. Воздух выбивается из лёгких, дышать становится трудно, когда Ки хун кладет ему свободную руку на шею и сдавливает. — Животными назвали не тех… Верно? — Какого же удивление Ки хуна, когда из-под маски слышится приглушённый смех. — Я же знаю, что ты меня ненавидишь, но я знаю кое-что еще… У меня было время тебя узнать… — Сними маску! — Стараясь сказать это громче, но при этом не разбудить других игроков. Не хватало им еще лишних глаз и ушей. — Снимай! — Волшебное слово? — Голова больно ударяется об кафель, когда Ки хун начинает давить сильнее. — ладно. Я понял — Постепенно хватка ослабляется, и он медленно приподнимая руки заводит их за голову. Слышится слабый щелчок, и маска начинает сползать. Он секунду медлит, а потом убирает ее в сторону. Тишина еще никогда не была такой оглушающей. Ин хо не видит — ничего. Когда рука на горле исчезает, он зажмуривается еще сильнее, ожидая удара, но… Ничего… Ничего не происходит, и он с опаской приоткрывает глаза. Увиденное заставляет его резко подняться в сидячее положение. Ки хун сидит в метре от него, и, судя по капающим на пол каплям крови, он либо пытается убежать вместе с кроватью, к которой прицеплен, либо неосознанно, но пытается оторвать себе руку. Мужчина отклонился назад насколько мог и натянул наручники так, что с запястья уже капала кровь. Когда Хван пытается приблизиться, Ки хун дергает руку на себя и сразу же шипит от боли. Ведущий же на автомате дёргается к карману плаща, в котором лежит ключ, открывающий замок. Оба на пару секунд замирают. Глаза Ки хуна осматривают всю комнату, ни разу не остановившись на нем, и фронтмен, заметив это, отпускает голову, собираясь с мыслями. Кончики пальцев неосознанно обхватывают ключ и медленно вытягивают его из кармана, поднося к наручникам. Тут Ки хун уже смотрит только на него. Длинные пальцы обхватывают запястье, чуть потянув на себя. Мужчина с места не двигается, только руку ближе подносит. Ключ останавливается в миллиметре от замочной скважины, когда ведущий вдруг прикасается к свежей ранке возле ладони, Ки хун на автомате дёргает рукой, но ее вовремя успевают удержать на том же месте. Слышится резко заглушённый ладонью вскрик, когда Ин хо, сняв перчатку, ведет вдоль раны. В темноте не видно, но, если судить по количеству крови, рана не слишком серьёзная. — Я… Черт, я не знаю, как тебя там зовут, но ты либо расстёгивай уже, либо отпускай мою руку. Что-то не так. Он оборачивается на Ки хуна, и палец тут же слетает с раны. У мужчины в уголках глаз скатались капельки слез, которые тот так отчаянно пытается сморгнуть. — Пожалуйста… Отпусти..те — Руки сами отпускают запястье, и то падает, как тряпичная кукла, снова повиснув на кольце наручников. Хван отползает чуть назад, давая Ки хуну понять, что не собирается причинять ему вреда. Тот, вроде поняв это, медленно, почти бесшумно перебирается на «излюбленное» место, руку слегка приподнимает и держит так, чтоб она не касалась наручника с внутренней стороны. — Зачем вы это сделали? — Сделал что? — В недоумении спрашивает мужчина. — Наручники разве не ваших рук дело? — Это обычные наручники… Которые используют полицейские, там нет ничего сверхъестественного. — Тогда почему они так режут? — Я не… — Озарение приходит неожиданно, и он старается медленно, не вызывая опасений, добраться до Кихуновской руки. Тот опять отползает назад, и только сейчас, когда свет от капилки падает на лицо Ки хуна, мужчина замечает, что тот чертовски бледен. Стараясь не медлить, он осматривает сначала запястье уже более тщательно, а потом переходит к наручникам. И, сука, какого черта? Внутренняя сторона наручников наточена так сильно, что, когда он проводит по ней кончиком большого пальца, там сразу же появляется глубокий порез, из которого тут же начинает течь кровь. Он кидает взгляд на откинувшегося назад Ки хуна, а после подбирает ключ, валяющийся недалеко от него. Наручники застегнуты высоко, чтобы рука постоянно упиралась об нижнюю часть, и, судя по их дополнению, это сделано специально. Хван придвигается ещё ближе, вставляя ключ в замочную скважину, и, когда он уже собирается повернуть, рука Ки хуна вдруг ослабляется и проезжает по краю манжета. Кровь начинает бежать так быстро, что Ин хо только успевает вытащить зубчатый сектор, прежде чем зажать рану и схватить падающего мужчину за плечо. Попытки привести того в чувства ничего не дают, и он начинает слишком нервничать, когда видит побелевшие губы. Черт, почему он бросил эту чёртову рацию в чёртовом лифте?! Быстро отстегнув второй наручник, он бросает их в карман плаща и резким движением подхватывает мужчину на руки, сжимая его запястье настолько сильно, что рука вот-вот да посинеет. Когда он идет по коридору, отдаляющего его от комнаты, где преспокойно спят игроки, и провожаемый растерянным взглядом треугольника, он снова задаётся вопросом — а что ему, блять, делать дальше? *** Он нервно кусает губы, пока поднимается на лифте в комнату. Руки начинают болеть. В рукав, рука которого зажимает рану, понемногу начинает затекать кровь — он чувствует, как она катится по локтю и капает на ткань. В горле пересохло, а мозг не может придумать ничего лучше, чем замотать кровоточащую рану бинтом в несколько слоев, и, судя по количеству крови, бинтов нужно будет много. Первое, что замечает фронтмен, когда выходит из лифта, — экран. Рабочие уже успели его поменять, а значит, и осколки убрали. Проходя вглубь, он аккуратно кладёт Ки хуна на диван, а сам наклоняется к краю плаща, сдирая зубами кусок ткани и перевязывая им запястье. По пути за аптечкой он скидывает порванный плащ и остаётся в той же футболке. Чувствуя, как по спине бежит холодный пот, он заматывает руку в несколько слоев, а когда видит, что кровь больше не течёт так сильно, как раньше, отпускается на пол, опираясь спиной о кровать, дрожаще выдыхая. Проходит пара секунд, прежде чем он поднимается и подходит к порванному предмету одежды. Сначала осматривает плащ, а потом вытаскивает из кармана наручники. С виду обычные, ничем не отличавшиеся от полицейских, но один из манжетов заточен с внутренней стороны. Металл у наручников толстый, и заточить их так будет крайне затруднительно, поэтому, вероятнее всего, их делал профессионал. На острове таких нет, или есть, но Инхо о них неизвестно. Ладно, с наручниками разберётся потом, сейчас надо врача вызвать. Проблема номер два — первая наручники: он, конечно, может вызвать лекаря, не вызвав подозрений, но врач, вероятно, будет крайне удивлён, когда узнает, что позвали его лечить не кого-то из персонала, а игрока, который уже должен лежать в гробу с розовым бантиком, и дело даже не в том, что лекарь может отказаться лечить, а в том, что может болтнуть лишнего, поэтому вариант с врачом отпадает, остаётся только опираться на знания из книг и интернета. По пути в ванную ведущий кидает взгляд на Кихуновскую руку. Ткань, которой он перевязал рану, пропиталась кровью, и та уже капала на пол, поэтому действовать нужно быстро. Схватив первое попавшееся чистое полотенце, он возвращается в комнату. Первоначально, что нужно сделать, — приложить чистую ткань на рану и сильно давить, пока кровь не перестанет течь, ещё лучше, если повреждённая конечность будет лежать выше сердца. Так мужчина и делает, поднимает руку Ки хуна ближе к шее и разрезает бинт. Кровь из раны всё ещё сочится, но не настолько сильно, как было до этого, поэтому полотенце он просто сильно завязывает, а не держит руками. Потом вспоминает, что холод способствует более быстрому свёртыванию крови, и единственное, что приходит ему на ум, это попросить персонал отправить сюда ведёрко льда. Так он и делает, и уже через две минуты он завязывает несколько кубиков льда в марлю и, аккуратно развязав полотенце, кладёт его на рану. Теперь остаётся только ждать. Разминая уставшие плечи — всё же Ки хун не настолько лёгкий, — он замечает свои трясущиеся руки. Стараясь более-менее успокоиться, он заваривает чай с ромашкой, который находит где-то в недрах шкафа. Проходит не настолько много времени, как мужчину начинает клонить в сон, и только сейчас он задумывается: а сколько вообще время? Оборачиваясь через плечо, он так и замирает, глядя на стрелки, показывающие почти четыре утра. Через полтора часа подъём, и по-хорошему надо вернуть Ки хуна обратно к игрокам, иначе ВИПы его сожрут, и тут он снова вспоминает наручники. Надо бы с ними наконец разобраться. Осмотр предмета мужчине ничего не дал, поэтому он накидывает плащ и маску, перед этим осмотрев рану — кровь наконец остановилась, — а после спускается вниз к персоналу, который уже скоро должен начать работу. В комнате управления он находит нескольких квадратов, которые остались на ночную смену, и его заместителя. Тот, замечая его, отдаёт слабый поклон и интересуется, за чем тот пришёл. — Ты знаешь что-нибудь про это? — Он достаёт из кармана наручники, поднимая их, чтобы квадрату было видно. — Разумеется, ВИПы попросили меня поменять эти наручники с теми, которые были на Сон Ки хуне. — Почему ты не проконсультировался со мной? — Вас не было, а ВИП-гости сказали, что вы будете только рады такому добавлению в игру. — под тоном ведущего квадрат вдруг тушуется и будто становится меньше. — Извините, если я сделал что-то не так. — Убери это, сожги или выкинь, мне без разницы, но чтобы больше я их не видел, — он передает ему наручники, а потом отходит чуть назад. — И консультируйся со мной даже по просьбам ВИП-гостей. — Я понял, будет сделано. *** Заходя в комнату, он осматривается и садится на полу, облокачиваясь на диван. В руке излюбленный стакан холодного виски, а в голове слишком много мыслей. Что делать? Он не знает, вообще в душе не ебёт. С наручниками, он ничего не сделает. У него завязаны руки, он, можно сказать, не имеет права что-либо делать. ВИПы захотели, ВИПам дали. Захотели поиздеваться над игроком — пожалуйста, ему же не больно, он же неживой. Он так, лошадь, которая тащит на себе огромный груз. Хочешь, чтоб младенец стал частью игры — получите, распишитесь. Только потом не нойте, что Вы проиграли в ставках, поставив на ребенка. Запутавшись окончательно, Хван отпускает почти полный стакан на пол и поворачивает голову в сторону спящего Ки хуна. Вряд ли он до сих пор без сознания. Рана понемногу затягивается, и, когда он ее перевязывал, капнул туда каплю обезболивающего.Лед в марле растаял, и по-хорошему ее нужно достать, чем он, собственно, и занялся. Аккуратно развязал полотенце, подкрашенное кровавыми разводами, и подложил его под руку. Потом снял марлю с запястья и откинул ее на пол — к стакану, перед этим протерев рану от крови. Порез глубокий, шрам останется, без сомнений. Достав многоразовые кубики льда и кинув полотенце в стирку, а вместо него подхватив бинт, Ин хо вернулся на прежнее место. Осматривая рану, он пробегает взглядом до локтя и ловит себя на мысли, что хочет пройтись по этому промежутку парой-тройкой поцелуев, но одёргивает себя и хрипло смеётся — хотя ему совсем не смешно. Остался час, и мужчину нужно приводить в чувство. Он встаёт на ноги и относит стакан на стол, проводит ладонью по лицу и волосам, а потом возвращается в прежнее место. Будить нужно постепенно, поэтому он быстро, но не сильно хлопает его по щекам. Ки хун открывает глаза почти сразу — после третьего хлопка — и сразу вжимается в спинку дивана, стараясь сфокусироваться на человеке перед ним. Ин хо с места не двигается, только присаживается на корточки перед диваном. — Ты как? — заметив бегающие глаза, спрашивает мужчина. — Почему я еще живой? — вместо ответа спрашивает Ки хун, вжимаясь в спинку только сильнее. — Можешь считать себя особенным, — поднимаясь, говорит ведущий, следя за ним взглядом. — Меня должно это обрадовать? — Вероятно, — он отходит к столу, на котором стоит чашка чая с ромашкой. — Выпей, — протягивает он его мужчине, на что тот недоверчиво косится на содержимое чашки. — Это чай с ромашкой, — когда чашка так и остаётся у него в руках, он продолжает: — Я бы не стал тебя спасать, если бы хотел, чтоб ты умер, и сейчас не хочу. Пей давай.- Когда кружку все же берут в руки, ведущий облегчённо выдыхает. — Я знаю, что ты меня ненавидишь и, вероятнее всего, не веришь, но если мое признание… Даст хоть какой-нибудь результат, то я прошу тебя выслушать меня. — Вряд ли это что-то изменит. — Я так и думал, — он смотрит на часы. — 30 минут до подъёма. Я должен вернуть тебя обратно к игрокам. — Почему? — Что почему? — в недоумении оглядывает он лицо 456-го. — Почему ты спас меня? Я был уверен, что наручники — это твоих рук дело. — Не моих, — стараясь игнорировать первый вопрос, отвечает фронтмен. — ВИПов, я ничего об этом не знал. — Почему-то я уверен, что даже если бы знал, не сделал ничего против этой идеи, — с раздражением в голосе говорит Ки хун. — Почему ты так уверен? — Потому что ты делаешь всё, что тебе прикажут, как пёс который подчиняется хозяину. — Ты ничего обо мне не знаешь, — со злостью говорит фронтмен. — Тебе не кажется, что если бы мне было плевать, я бы не принес тебя сюда, а бросил бы там умирать? Он видит, как Ки хун резко замолкает на полуслове и смотрит в упор на него. — Рассказывай. — Что? — в непонимании переспрашивает Инхо. — То, что хотел рассказать. Он секунду молчит, а потом продолжает: — О себе, ты хотел рассказать, я внимательно слушаю. — Он с подозрением смотрит, как мужчина садится рядом на диван и кладет сложенные вместе ладони между коленей. — Меня зовут Ин хо, Хван Ин хо, родился в 1976 году, раньше был полицейским. — Он минуту молчит, а потом, тяжело вздохнув, продолжает: — Про жену я рассказал тебе правду, всего немного подправил. Когда я пришел играть с вами, она уже была мертва, цирроз печени. — Он резко содрогается и немного распрямляет плечи. — Я… — Как ты попал на игры? — спуская ноги с дивана и садясь рядом, спрашивает Сон. — Операция дорогая, а денег не было совсем, я брал в долг, а потом руководство как-то про это узнало, и я остался без работы.- Он грустно смеётся. — В 2015 году, чтобы спасти жену, я пошел на игры и выиграл. Думал, вернусь, а меня ждёт жена с ребёнком, только вот я вернулся, а их уже в живых не было. — Ки хун видит, как мужчине тяжело это говорить, видит, что ему больно. Рука сама по себе ложится на плечо и сжимает его, оказывая поддержку. — Я не успел, чёрт возьми, не успел на каких-то сраных восемь часов.- Он вдруг резко смеётся, прижимая ладони к лицу, и откидываясь назад.- Я не знал, что делать, жил два месяца будто в прострации, а когда наконец понял, что они не вернутся, что их больше нет, а мне жить больше не для чего, подумал: «А пошло всё на хуй», пришёл на мост, хотел прыгнуть. — Крупная слеза стекает вниз и застывает каплей на подбородке.- Я не успел, — говорит он, поворачиваясь к Ки хуну. -Я не успел, - повторяет он севшим голосом. — Я не хотел убивать Чон Бэ, ВИПам нужна была драма, а я хотел, чтобы кому-то было так же больно, как и мне в тот день. — Почему не застрелил меня? — Ки хун перебирает пальцами плечо мужчины. — Если бы умер я, никаких проблем бы не было. — Я не смог, — говорит он тихо. — Впервые за девять лет рука дрогнула. — А наручники, которые запросто могут меня убить, одобрил? — Когда мужчина поднимает на него глаза, в которых читается столько боли, что Ки хун сразу начинает жалеть, что вообще задал этот вопрос. — Я правда не знал. — А если бы знал? — Я бы поменял наручники, а им бы сказал, что это те, которые они дали, — почти не задумываясь отвечает мужчина. Они замолкают на некоторое время, каждый думает о своём, пока тишину не нарушает тихий голос ведущего: — Простите, Сон Ки хун… Я поступил ужасно и очень сожалею…- Он с надеждой смотрит на Ки хуна, который выглядит слегка ошеломлённо. Когда Ин хо уже отчаивается хоть что-то услышать, его резко тянут на себя, и понимает он это только когда утыкается носом в чужую шею. — Я прощаю вас, Хван Ин хо, но если я увижу или узнаю, что вы продолжаете делать ужасные вещи, тогда прощения вам не видать, — говорит Ки хун, растягивая губы в улыбке. — Не переживай, всё образуется. Он уже хочет сесть ровно и расцепить эти недообъятья, когда слышит тихий скулёж в районе шеи. Ту обдаёт жаром, и мурашки начинают бежать по телу, а когда он чувствует слегка намокшую футболку рядом с плечом он медленно, словно спрашивая разрешения, касается волос мужчины. Тот никак не реагирует, даже не дёргается, и Ки хун действует чуть решительнее, проходит пальцами вниз по шее, а потом возвращается обратно к голове, распутывая спутанные пряди. Сам того не замечая, он отклоняется назад, принимая полулежачее положение. Чай всё же даёт о себе знать, и его начинает клонить в сон. Он смотрит на часы, почти шесть, уходить как-то не слишком хочется, да и сам он не уйдёт — не знает куда. Проходит минут пять, когда он начинает чувствовать сопение в шею — видимо, он останется здесь. Прекрасно понимает, что нельзя, но, вероятней всего, у ведущего стоит будильник, и через пятнадцать минут он их разбудит. Укладываясь щекой на голову фронтмена, он вдруг задумывается: почему его не смущает эта близость? Но, откидывая эту мысль далеко в сознание, он почти сразу проваливается в сон. *** — Еба-а-ть, как я уснул, — судя по тому, что ведущий уходит в какую-то комнату, вопрос риторический, и Ки хун, потянувшись на диване, благополучно пропускает его мимо ушей. Он был прав - будильник зазвенел через пятнадцать минут после того, как он уснул, и, видимо, не ожидая, что он будет на краю дивана, Ин хо решил повернуться, да так и навернулся с него. Отборный мат будит лучше любого будильника, поэтому Ки хун почти сразу подскочил и также почти сразу упал назад. — Почему мы вообще спим? Тебе надо быть вместе с игроками. — С зубной щёткой во рту и бегающий по всей комнате, он не такой и злобный, как кажется на первый взгляд. — Вот че ты лежишь? — Наклоняется он через диван и смотрит ему в глаза. — А что мне делать? Я не виноват, что слишком добрый и не смог тебя разбудить, когда ты сопел мне в шею. — Видели хотя бы раз покрасневшего фронтмена? А вот Ки Хун только что увидел, но почти сразу это покрасневшее чудо скрылось из виду. — Ты вроде должен меня ненавидеть, — останавливается он посреди комнаты, повернувшись к нему. — Почему ты так добр? — Если я скажу, что не знаю, ты отстанешь от меня? — поднявшись с дивана, спрашивает Ки Хун. — М-м-м, на время, возможно, — по пути к шкафу он кидает Ки Хуну его кофту. — Она вся в крови, — подмечает он, когда видит, как Сон осматривает её. — Я бы дал тебе другую, но с твоим номером больше нет. — Ничего страшного, мне кажется, там у всех кофты в крови, — накидывая ее на плечи, замечает 456-й. — Хочешь… Дам тебе свою? — Мне кажется, вопросов будет гораздо больше, если я после пропажи еще и в чужой кофте появлюсь, — осматривая рану, подмечает Ки Хун. — Ну мало ли… По-хорошему, бинт нужно заменить, но у нас нет времени. — И так сойдёт… Тебя это… Вызывают, — кивает он на рацию. — Бля-я-ть, — тут Ин Хо резко вспоминает про персонал, который не предупредил, и те, вероятно, сейчас думают, что проебали одного игрока. — Надо торопиться, я отведу тебя до туалета, выйдешь оттуда, будто тебя там закрыли. — Я в наручниках был, как меня закрыть могли? — тут они уже оба хлопают глазами и смотрят друг на друга. — Честно, мне уже легче тут остаться. — Так ВИПы меня точно убьют, ладно, есть идея, — он связывается с кем-то по рации и просит подняться в комнату. Через минуту, может даже меньше, из лифта выходит черный квадрат, который, увидев игрока, чуть не спотыкается о порог, но, вовремя успевая устоять на ногах, он поворачивается к ведущему, задавая немой вопрос. Объяснив квадрату ситуацию, ведущий просит его без палева вернуть игрока обратно в комнату, тот сначала молчит, видимо, осознавая ситуацию, а потом отдает поклон и просит 456-го следовать за ним. — Если ты сдохнешь, я воскрешу тебя и заново убью, — кидает фронтмен вслед уходящему Ки Хуну, тот улыбается и кивает в знак согласия.

***

Возвращают его в комнату, как и просилось, без палева, через туалет, но, вопреки ожиданиям, вопросов почти никто не задает, а потом мужчина узнает о смерти госпожи Гым Джи.

***

Вжимаясь в стену и держа на руках младенца, единственное, о чем мечтает Кихун, это оказаться в теплой комнате ведущего и его объятиях, а не стоять сейчас здесь, спасая бедного ребенка, которого почти обрекли на смерть, сказав, что он еще один игрок, а ему — Ки хуну — теперь отдуваться. Он шарахается от слишком близко подошедшего сотого и идет вдоль стены. Он слышит, как орут мужчины — на него, на ребенка, на эту треклятую игру и на нечестные правила. Когда путей отступления больше не остаётся — его окружают — он уже хочет рвануть напролом, но путь ему перегораживает тот же сотый. — Отдай ребенка, чего тебе стоит, он даже не твой, — смеётся он и вдруг серьёзнеет. — Или твой? — Заходясь в новом приступе смеха, он подходит ближе. — Мужики, теперь понятно, почему он так печется за этого ребенка. — Он подходит ближе, остаются считанные миллиметры, и Ки хун, прижимая плачущего ребенка к себе, пытается пройти сквозь стену, вжимаясь в нее настолько сильно, что на лопатках останутся синяки. — На молоденьких потянуло? — продолжает он, хотя за его спиной не слышно смеха. — Ты ребёночка-то отдай, а потом еби своих малолето… — Не успевает он договорить, как к его виску приставляют дуло пистолета. Ки хун краем глаза осматривает оружие и понимает, что это ни черта не револьвер и не автомат. Когда сотый отходит от него, он поворачивает голову в сторону человека с пистолетом и впадает в некий шок, когда видит ведущего, явно настроенного недоброжелательно, остальных под прицелом держат охранники. Он слегка придвигается к фронтмену, вставая тому за спину. Ин хо что-то говорит сотому, от чего тот весь сжимается. Ки хун не слушает, даже не старается — просто молча злорадствует. Он успокаивает все еще хныкающего ребенка и успокаивается сам. Ведущий, видимо, все же вправляет мозги Чон Дэ, потому что тот вдруг падает на колени и начинает умолять, брызгая слюной. Мужчина, стараясь успокоить еще и разболевшуюся голову, отклоняется на прохладную стену, когда сотый вдруг вскакивает и отбегает к своей кровати — Ки хун понимает, что все закончилось, охранники всех отпускают, и те уходят в направлении своих кроватей. — Вы в порядке? — Кихун даже сначала не понимает, кого спрашивают, а когда его слегка пинают в ногу, вздрагивает и поднимает глаза на Ин хо, в непонятках хмуря брови. — Ты в порядке? — повторяет он уже тише, чтоб слышал только Ки хун. Тот выдыхает и мотает головой, тем самым говоря, что в порядке. Мужчина кивает на это и уходит к выходу. *** — Он ждет, — сдержанно говорит охранник и кивает на дверь. — А ребёнок? — За ним присмотрят, можете не переживать, — словно в подтверждение подходит кружок и садится на кровать рядом с ребёнком. — Пройдёмте. — И он идет. В комнате его встречают со стаканом воды, таблеткой обезболивающего и теплыми объятиями. Ин хо не говорит ничего, просто визуально осматривает его на наличие повреждений, и — Кихун уверен — когда он стоял с ребёнком там у стены, мужчина тоже так делал, просто за маской не видно. — Ты уже слышал, какая следующая игра? — как бы невзначай спрашивает ведущий. — Слышал. — Он тянет мужчину на диван и кивает на экран, прося включить. Тот так и делает, и буквально через секунду на экране уже выведена комната с игроками. — Они первым делом попытаются скинуть тебя и малышку. — Он переводит взгляд на экран и глазами ищет кружка, который сейчас сидит с ребёнком. — Я знаю… Но ничего не сделаешь. — Он дёргается, когда ему в руку вкладывают холодный металл. — Это… — Вытаскивая нож из футляра, вопрос перестаёт иметь смысл, и Ки хун в недоумении оборачивается на ведущего. У того глаза бегают, видно, что нервничает. — Я знаю, что предлагать тебе это ужасно, но… — Он собирается с мыслями и выдыхает. — Убей их, в эту игру не могут играть двое, и вы автоматически станете победителями. — Ты же знаешь, что я не могу. — Можешь, иначе завтра они убьют тебя и ребенка, и этого не хочешь ни ты, ни я, и я уверен, ни ребёнок. — То, что ты предлагаешь, нечеловечно. — После сегодняшнего — ты все еще веришь в людей? — Мужчина не отвечает, просто утыкается ему в шею и обвивает руками торс. — Если ты умрешь, мне больше незачем будет жить, — притянув его ближе, говорит фронтмен. — И если в прошлый раз меня спас О Иль Нам, то сейчас меня некому спасать. — Когда Ки хун поднимает голову, Ин хо думает, что тот собирается что-то сказать, но вместо этого его утягивают в поцелуй, на который тот с радостью отвечает, прижимая своего мужчину еще ближе. *** Когда Ки хун возвращается в комнату, первое, что он делает, — проверяет ребенка. Девочка спокойно спит, и он, посидев возле нее пару минут, встает с кровати и, держа в руках нож, направляется к кровати сотого. Тот, развалившись пьяной тушей на кровати, громко храпит, видя уже двадцатый сон. Посмотрев на его лицо с минуту, он поднимает взгляд на камеру — он знает, что тот, о ком он думает сейчас, смотрит и надеется, что он сделает правильный выбор. Поднося кончик ножа к сонной артерии, он замирает, а потом ему вдруг вспоминается Сэ Бёк — умирающая, которая говорит, что он не такой человек. Он прикусывает губу, смотря на свое видение сквозь слезы, и на ее очередную фразу говорит тихое: «Прости». И лезвие с холодной точностью вскрывает артерию, выпуская бурлящий поток жизни из уже бездыханного тела Чон Дэ.