Последняя репетиция.

Свет прожекторов мягко ложился на сцену. Пустой зал хранил в себе эхо тысяч голосов, но сейчас он словно затаил дыхание. Валерий стоял у микрофона. В зале — тишина. Только скрип каблуков в проходе нарушил её. — Алла Борисовна… — тихо сказал он, даже не оборачиваясь. — Ты снова поешь свои «Небеса»… — раздался её голос, немного хрипловатый, чуть усталый, но всё такой же магнетический. Она подошла ближе, остановившись прямо под сценой. Он посмотрел на неё. Свет падал под таким углом, что на миг ей показалось — он старше, чем вчера. И всё же в его глазах — тот самый огонь. — Почему ты ушла тогда, не попрощавшись? — спросил он, наконец, прямо. Она села в первый ряд, положив локти на подлокотники, словно готовилась смотреть фильм, в котором знала каждый кадр. — Потому что прощаться с тобой — всё равно что расписывать боль по нотам. А я устала от музыки, Валера. Особенно, если она про нас. Пауза. Он спустился со сцены и медленно подошёл. Их разделяло всего несколько шагов. — А я ждал. Думал, ты вернёшься. Хоть раз. Хоть просто как слушатель… или как гость… — Я вернулась, — сказала она. — Но уже не как муза. Как женщина, которая устала от легенд. Я хочу быть настоящей. Не великой. Просто любимой. Он смотрел в её глаза. Им обоим уже давно было не по двадцать. Не было и по тридцать. Но страсть — она ведь не спрашивает возраст. Она просто возникает — во взгляде, в дыхании, в том, как одна рука едва касается другой. — Тогда останься, — прошептал он. — На эту ночь. Без грима. Без имен. Просто ты и я. Она не ответила. Только поднялась с кресла, подошла и крепко обняла его. И, быть может, в этот момент впервые за долгое время они оба почувствовали не сцену, не роли, не маски… а тепло. Настоящее. *** Они вошли в гримёрку молча. Старая, знакомая комната — зеркало с лампочками, запах духов и лаков, чуть пыльный диван, который видел больше, чем любой биограф. Валерий снял пиджак и повесил его на спинку стула. Алла села на диван, сцепив пальцы. Он налил два бокала вина. Тихо, почти на цыпочках, подошёл и протянул ей один. — За…? — начал он. — За смелость, — перебила она, чокаясь. Пили не спеша. Вино было терпким. В нём было что-то от них самих — сложное, взрослое, с горчинкой. — Ты ведь знаешь, — сказал он, садясь рядом, — с тобой рядом всегда хотелось быть лучше. Не артистом. Мужчиной. Живым. Она повернулась к нему, держа бокал двумя руками. И так, как это делают только те, кто больше не боится быть уязвимыми, — посмотрела прямо в глаза. — А ты был. Просто я не умела тогда принимать это. Мне казалось, если я приму любовь, то потеряю власть. А я так долго её копила… Он коснулся её щеки. Тепло, аккуратно, как будто боялся разрушить что-то внутри неё. — А теперь? — А теперь я просто устала бояться. И устала ждать, что кто-то ещё узнает меня такую, какой знал только ты. Он поставил бокал на стол. Встал. Протянул руку. — Пойдём со мной. Она не спросила куда. Просто встала. Её пальцы вложились в его — уверенно, по-женски. Они шли по закулисью, мимо пустых декораций, отражаясь в чёрных стёклах, будто в зеркалах прошлых жизней. Он открыл дверь в репетиционную комнату. Большое фортепиано в углу, мягкий ковёр, полумрак. Здесь репетировали, ругались, мирились. Здесь они когда-то записали демо, которое так и не выпустили. «Молчи» — называлась та песня. Он сел за клавиши. Провёл пальцами по ним. Без слов. Алла стояла у стены, наблюдая. — Спой мне, — сказала она. Он запел. Не для сцены. Для неё. Его голос был другим — не сценическим, не глянцевым. Настоящим. Уязвимым. Она подошла сзади, обняла его за плечи. И тихо, почти на ухо: — Я никогда не говорила тебе: мне тебя не хватало. Всегда. Они целовались долго. Не жадно — с доверием. Без обещаний. Без фальши. Словно бы в этом поцелуе было всё: юность, которую они не успели прожить, сцены, которых никто не увидит, и любовь, которой не было позволено быть. *** Они проснулись рано, ещё до рассвета. Валерий лежал рядом, молча наблюдая, как утренний свет касается её лица. Алла открыла глаза, медленно, как будто не хотела возвращаться в реальность. Их пальцы всё ещё были сцеплены под простынёй. — Хочешь сбежать? — спросила она, не отводя взгляда. Он чуть усмехнулся. — Не хочу. Но знаю, что надо. Она кивнула. Они не были в ссоре. Не было ни драмы, ни сцен. Только это тонкое, болезненное «знаем». Через два часа он должен был быть в Сочи — концерт, эфир, потом пресс-конференция. У неё — съёмки в документальном проекте, воссоздание старых архивов. Вечером — звонок от продюсера. Потом интервью. Её ждала вся страна. Как всегда. И он, и она были в ловушке своих имён. Не потому, что хотели славы — а потому что давно уже были ей. Их лица — это часть чьей-то молодости, чьей-то боли, чьей-то памяти. Они стали символами. И символов нельзя просто так забыть. — Почему мы не встретились раньше? — тихо спросил он, застёгивая часы. — Мы встречались. Просто всё время — не вовремя, — ответила она, натягивая свой чёрный пиджак с бархатным воротником. У выхода из гримёрки он задержал её за руку. — Я хочу сохранить это. Всё. Пусть не вместе. Но чтобы не исчезло. Чтобы не вычеркнулось, как куплет в песне, который вырезали на студии. Она улыбнулась. Тепло, устало. — Мы сохраним. Просто… не в жизни. А в паузах. Между песнями. Между интервью. В тех тишинах, где даже сцена отступает. Там — только мы. Он обнял её. Без желания, без притяжения — просто чтобы запомнить. Так, как запоминают запах последнего лета или последний аккорд перед тем, как гаснет свет. Когда он вышел на сцену вечером, зал встретил его стоя. Тысячи глаз. Он пел, как всегда. И только в момент, когда дошёл до последней строчки «Небеса», его голос дрогнул. Никто не заметил. Кроме одной женщины, сидящей в гримёрке перед экраном. Она смотрела на него и знала: они не будут вместе. Но они были. Однажды. И этого — достаточно.