Про жизнь и последствия.

Багажник трясло и качало, а гулкая дрожь в голове намекала, что кому-то хорошенько саданули в затылок. Вот же. Надо было так попасться. Мозг работал на кристальном адреналине: собраться. Сосчитать хотя бы повороты и количество минут, в течение которых машина едет по прямой. Дышать так сложно. Кожу головы тянуло, волосы на затылке слиплись на корке из крови: ударили его сильно. Свернутые за спиной руки перекрутило то ли веревкой, то ли стяжками. Больно. Ему было девятнадцать. И это было не самым худшим, что с ним успело случиться. Его выволокли, швырнули на землю и очень предсказуемо саданули ногой в живот. Кх, сука. Не блевануть бы. При сотрясении вечно кружится голова, а тут еще и бонус в виде ласки от тяжелого ботинка. Полный пакет. Интересно, а дантист в этот пакет входит? О да. Его ударили ногой в челюсть. Дантист определенно входит. – Ну че, падаль, – кто-то присел рядом на корточки. – Как плакать будем? Налом или?.. – Аналом, – прохрипел Уэйд, лыблясь. – А плакать будет твой папаша, когда я ему по самые гланды… Еще удар. Мат, удары. Чужая плохо контролируемая агрессия. На секунду Уэйд отключился. – Да ладно, ладно! – заорал он с земли, пытаясь увернуться от очередного пинка. – Пошутил я. Давайте сначала. Меня зовут Уэйд, но, если хотите, можете называть меня Кристиной, я не обижусь, сам часто имена путаю, – рот ему не мог заткнуть никто. Никогда. – И я понятия не имею, кто вы, ребята, такие! Ему объяснили. Ему объяснили, что нельзя играть в карты с хмурыми мужиками, у которых русский акцент. Ему объяснили так, что он две недели не выползал из съемной квартирки: больно было ходить, а лицо заплыло от гематом. Когда лицо целиком зажило, Уэйд поехал в местный рекрутинговый центр и сразу же подал заявку. Он был молодым, без патологий и всяких расположенностей к диабетам, даже аллергии не выявили. – И вот так меня взяли в спецназ! – много лет спустя с улыбкой рассказал он Ванессе. – Балда, тебе чуть голову не снесли, – Ванесса обняла его, прижалась всем телом и осторожно, будто ему могло бы быть больно, провела пальцами по рубцу на брови. Да, шальная пуля мазнула ему по лицу, оставила несколько шрамов: на лице и голове. Крови было много. – Но не снесли же. Видимо, чтобы я был сегодня тут, – и он подхватил Ванессу на руки, а она заулыбалась, закусив губу и кивая. – Если будет девочка, назовем ее Саммер. Они были вместе уже год, и Уэйд безумно любил ее. Он любил саму мысль о любви к ней, и никак не успокаивался с шутками про мы нарожаем кучу детей и никогда не умрем счастливыми". – А этот откуда? – Ванесса спрашивала про шрам на руке. Широкий, со следами от шва, он расчеркивал кожу поперек ладони. – Пх, – Уэйд сжал и разжал ладонь. – Отец в пьяном угаре кинулся на меня с ножом. – О, – она кивнула и снова вязал его за руку. – Было с отчимом. Я сломала об его спину табуретку. – А потом? – Потом, – Ванесса уложила голову ему на плечо и нашарила пульт от телика. – Мать выгнала меня из дома. Сказала, что я только все порчу, и еще кучу всего. И я ушла. Уэйд молчал, и она точно знала, о чем он думает. – Мы не будем как они, Уэйд. Хотя бы потому, что мы знаем – как делать не надо. Саммер не случилось. Ничего не случилось. Уэйд получил с размаху в ебало раковыми метастазами. Ванесса сразу начала разрабатывать план, достала всех, кого могла достать, и даже больше. А Уэйд смотрел на нее и думал: какая, оказывается, жизнь хрупкая. Как же не смешно ему теперь. Удача постучала откуда не ждали. Ну, как – удача. Билетик на аттракцион в аду. В том поганом подвале его истязали до отключки, перманентно разбавляя кровь сывороткой из ДНК мутанта с регенерацией. Уже потом он узнал, что это была сыворотка из крови Росомахи. Росомахи, охренеть?! Безумного, искреннего, бесконечно сострадающего, бессмертного. Все, что Уэйд знал о Росомахе, восторгало его до нытья в груди. Он хотел быть ему другом, братом, хотел рассказать, как сильно он благодарен: Росомаха, сам того не зная, подарил ему жизнь. Пусть эта жизнь была теперь наполнена болью, но зато он будто вдохнул заново. Он был с Ванессой, он наслаждался мокрым от летнего ливня воздухом, он смеялся от собственных шуток, и делал то, что умеет и любит. Шрамов больше было не видно. Уэйд сам превратился в шрам. Один большой рубец, который не заживал. Он глушил это чем мог: таблетки, наркота. И уже не мог остановиться: боль от постоянно формирующегося рака перебивалась болью от ломки, его кроличья нора была бесконечной. Бездонной. В размытых галлюцинациях Уэйд иногда видел Росомаху. Ему даже казалось, что тот держит его за руку, пока глухо хрипит и жмурится от шума с улицы. Вот это, конечно, нихуевый приход. – Проснись, – однажды сказал ему этот морок. – Ты должен мне поцелуй, сказок не читаешь, что ли? Мертвые принцессы просыпаются только от поцелуев. – Придурок, – засмеялся Логан. И растаял. В тот день у Уэйда был передоз. – Уродом был, уродом и останешься, – со смехом сказал бывший командир, когда увидел его новую рожу. – Мамулю твою на болту мотал, – с улыбочкой ответил ему Уэйд. – И сестренку тоже, как у нее дела кстати? И, уворачиваясь от удара, добавил: – Про сестру не вру! Мы два месяца трахались. А ты че думал, я к тебе в гости просто так захаживал? Район говно, бургеры ты пережариваешь… – Ах ты мудила, – заорал командир, снова пытаясь его ударить. Уэйд отскочил назад, подобрался и уставился на него. Сейчас будет мясо. Он выместил на этом здоровом быке все свои армейские обидки, и добавил сверху. А глядя на его разбитое лицо, когда с хрустом вправлял себе руку, засмеялся: – Прикол, да? Я так всю ночь могу. Да. Теперь его было не убить. Ранить – пожалуйста, но к боли он… привык? Смирился? Забил болт? Как бы погано тебе не было, становится чуть легче, когда рядом есть тот, кто держит тебя за руку. С ним была она. Ванесса. Они познакомились у Хорька в баре. Она искала клиента, Уэйд – душевное тепло. Его не смущало то, чем она занималась, а ее не смущало то, что он такой придурочный. Они были не одинаковыми, но идеально подходящими друг другу. Как же красива она была по утрам, когда жарила им тосты. Как же хорошо пахли ее волосы. Как же задорно и мило морщился ее нос, когда она смеялась. И они действительно хотели ребенка. Они хотели принести в этот мир что-то лучше, чем есть они сами. Когда ее убили, Уэйд понял фразу "душевная боль сильнее". Он, часто побитый, перенесший пытки, женатый навечно на раке, думал, что это чушь. Что высокопарную фразу придумал человек, который ни черта в боли не смыслит. О, как он ошибался. У него появилась новая опухоль. Депрессия – это рак души. Вот что это такое. Он перебил всех причастных к смерти Ванессы. Кроме себя. Чувство вины сжирало его как ржа крошит железо. Он хотел к ней, ему было плевать на то, как именно это случится. У него ничего не осталось. Он хотел к ней, но он не мог. Это убивало тоже. Великий, сука, бессмертный, который умирает каждый раз, когда по утрам открывает глаза. И вот однажды ему повезло снова. Валяясь полумертвым в тюрьме для мутантов и грезя о скорой встрече с Ванессой, Уэйд получил Кэйбла. Мрачный, немногословный, ведомый личными мотивами, он появился будто по заказу. Типа чьи большая картошка, два сырных соуса, чизбургер, мужик из будущего и кола? Мое, мое, несите сюда. Кэйбл, сначала отнесшийся к нему как к мусору, в итоге стал ему другом. Уэйд был готов, да он и сделал это, – драться с ним за пацана из мутантской тюрьмы. Как же там воняло, боже… Детям в таких местах быть нельзя. Да никому нельзя, если быть уж честным. Уэйд ненавидел факт самого существования айс-бокса. И ему было немного смешно от того, что айс-бокс придумали люди, не мутанты. Люди. После того, как они с Кейблом разнесли айс-бокс, после того, как он заорал на Кэйбла: “да откуда ты взялся такой?”, после того, как Уэйд разбил голову о торчащий из земли камень. После того, как Кэйбл объяснил ему, через что прошел, как держал на руках обугленные тела жены и дочери. Уэйд больше не сомневался. – Все хотел спросить, – этот их диалог Уэйд помнит до сих пор. – Что за жутенький замусоленный медведь, которого ты с собой таскаешь? – Он в крови моей дочери, – жестко ответил Кэйбл. Ой. Как неловко. – Сорян, мне медведь на эмпатию наступил. И ему реально было стыдно в этот момент. И смешно от собственной шутки. какой же ты конч, Уэйд я знаю А потом они вместе спасли ребенка, а в перспективе еще много других. Это было прекрасно. Уэйд ощутил себя частью чего-то, ему было это нужно. Потом Уэйд нагло воспользовался его игрушкой для прыжков во времени, Иксы впряглись помочь ему снова, и он вернул отнятую у него жизнь. В процессе умудрился даже с Росомахой пофлиртовать, а еще почти кончил Гитлера. Но главное: он вернул друзей. И ее. Жизнь это череда пиздеца с короткими рекламными паузами на счастье, помним, да? Ванесса хотела стабильности и нормальной, наконец, жизни. Уэйд был диаметрально противоположен этим явлениям. Он хотел, хотел все это. Но то, что он из себя представлял… – В конце концов, все всегда выбирают не меня, – Уэйд пожал плечами, улыбаясь Хорьку через стойку, встал, накинув капюшон, и двинул на выход. Он тогда уже думал, что Хорек продажная паскуда. Показалось ему или нет – он пока не знал. Напостой умирающий и регенерирующий мозг вкидывал ему такие охуенные мультики, что Уэйд порой не различал реальность и шизу. А базарили они со своей шизой как старые подружки. а ты точно уверен в нем? точно ты хоть фамилию его знаешь? конечно знаю, иди нахер! Че за допросы! и какая? джек джек – это его имя ой, ладно! как машина у него фамилия! форд? мустанг? бьюик? Не помнит Уэйд его фамилию. Зато помнит то, как Хорек спас ему жизнь. А еще помнит, что сам делал то же самое, и не один раз. Поэтому Хорек обязан ему больше, чем остальные. Поэтому так хуево подозревать в нем крысу. Уэйд искренне надеется, что ошибся. Он, кстати, не помнил, когда впервые заговорил с никем, и никто ему ответило. сегодня замечательный день, мистер олень, но очень хочется пить, отхлебну-ка я из этой радуги конечно, приятель, это звучит вполне разумно и совсем, ни разу не странно сегодня мой день рождения, а мне никто даже не позвонил никто не знает, когда у тебя день рождения. даже ты сам ах, точно. тогда сегодня без слезок! – Прикинь? – он посмотрел на тело у своих ног, тыкая в него катаной, будто слепая старушка. Этому он научился у Алтеи. – Я не знаю день, в который родился. Получается, могу праздновать когда захочу. – Умоляю… – тело на полу скулило, как оно было еще живо – непонятно: два метра кишок растянуты по мокрому от крови паркету. – Я только что совершил рывок в прошлое, и пережил там столько жизней, что тебе никогда не приснится… – Прошу… – …знаешь, почему? – Пожалуйста… – Прости, что? – Уэйд с размаху ударил человека в лицо ногой. Чужой нос с хрустом сломался. – Не расслышал. Мразь такая. Держать бордель с несовершеннолетними тинейджерами ему было нормально, а тут, на тебе, умолять вздумал. Уэйд избивал его долго, методично. Профессионально. Пока от головы не остался фарш с перемолотыми костями. Ни одно опознание тут не поможет. – Пхех, – он вытер ботинки о рубашку трупа. – Кажись, я сегодня на ужин буду салатик. Ну и изговнял же ты тут все! Собрав оружие, он принялся шариться по шкафам, распихивая найденную дурь в подсумки: "с днем рождения меня!" никто не знает, когда у меня день рождения. даже я сам. нужно ли ныть по этому поводу? или лучше устроить сиесту? – Второе, – ответил Уэйд.