в шутке вся правда

      Сынмин любит тишину, любит просыпаться на рассвете, когда петухи кукаречат во всю глотку где-то на самой окраине, но слышно их — по всей деревне. Абсолютно каждый деревянный домик отражает громкий утренний звук, просыпаясь взлетающими бабочками-лимонницами.       Красота была в том, что здесь — свобода. И Сынмин её любил. Свобода от банального в одежде — когда ты вытопываешь по своим маленьким владениям в заношенных галошах, растрепанной дедовской толстовке и кепке с копотью на козырьке — до немного более сложного — действиях.       Свободные прогулки по ухабистым дорогам, с крупными камнями, с дырами и размытыми ливнями краями. Свободно звучащие песни, которые можно было горланить громче тех самых утренних петухов, и никто ничего не скажет.       Потому что во-первых Сынмин поёт как бог. Это нескромное собственное мнение, а так же собирательное со всех бабушек и дедушек, что живут по близости и вместе с ним выходят на поля. Во-вторых тут любят шум и веселье. Любят движение, которое так размерено обычно здесь, так тихо.       Сынмин восхищён тем, сколько радости приносит обычный день в деревне. Ни разу не жалеет о том, что перебрался сюда из душного и забитого под отказ города.       Тем более тут, благодаря современному миру, отличный интернет, поэтому он может спокойно зарабатывать свои честные денежки, не выезжая поближе к вышкам.       В двадцать семь быть отшельником и деревенским запевалой — замечательно. Быть свободным — просто прекрасно. Потому что свободный человек может с пол пинка позволить себе флиртовать с ахуеть каким сексульным трактористом.       Сынмин откровенно пялится, абсолютно бессовестно. Его подвозят в тесном одноместном тракторе до дома, поэтому да, он свободно признаёт то, что повёлся на загоревшую красным накаченную грудь, на раскудрявившиеся высокой влажностью волосы и на смех. Смущенный его шутками. Смех, спрятанный от него разворотом головы, потому что тракторист до жути неловкий и неуклюжий в том, чтобы принимать комплименты.       Чан — так его зовут — забирает Сынмина с полей. Забирает его зажаренного июньским солнцем.       Чан забирает его потного и пахнущего горячей сухой землёй, предлагая салфетки, чтобы протереть мокрый, под панамкой, лоб. Самый милый тракторист имеет самое не милое тело, потому что то, сколько слюны выделяется у Сынмина — преступно.       Сосать.       Да, именно такое желание возникает каждый раз у Сынмина. И хоть он абсолютно свободен в действиях, шутках и жизни — так сразу накидываться на человека, неприлично.       Поэтому он выжидал срок. Отхаживал установленное время вокруг да около, чтобы к нему привыкли. Чтобы привык он сам. Сынмин добивался каждой крупицы внимания, рассматривая улыбки, украденные им в конце тяжёлого дня.       И Чан позволял ему это. Он прекрасно знал, почему на него так смотрят. Не глупый, далеко не.       — Ты и сегодня горяч.       — Ты и сегодня испачкался в земле.       Сынмин пачкался специально, потому что тогда он получал касания. Свободно скользящие по нему влажной салфеткой и нежными пальцами.       От Чана пахло сеном и солнцем. Пахло заведенной машиной и металлом, раскалённым жарой. И Сынмин не медленно сходил с ума. Он откровенно скатывался в свои возбуждённые мысли, не в силах справиться с тем, о чём позволял себе думать.       Вырвался из города, чтобы быть свободным. И таким он стал, залипая на тракториста.       Залипая на грудь, пресс и улыбку. На внимательный взгляд, на заинтересованный.       Сынмин выходил по утрам в своих запачканных галошах, чтобы пройтись до лугов, изъзженных знакомыми колесами. Сынмин нескромно зевал и пел.       После петухов. Перед тем, как заспанные жители начнут жить свою деревенскую жизнь. И вместе с ним, разбуженным спокойным счастьем, выходили в поля коровы.       Мычали ему в уши, топтали свежую траву и жевали её под сладкий голос. Сынмин чувствовал себя по-настоящему. По-живому. Сынмин пел любимые песни, вглядываясь в рассвет, трогая холодную кожу пятнистых животных.       И мечтал.       Мечтал смело о том, что увидит сегодня Чана. Его горячо любимого тракториста, ждущего его каждый вечер на краю поля.       Такой верный, такой предсказуемо надёжный.       Сынмин протягивает аккуратно сорванные с утра ромашки, выращенные им — целой большущей клумбой — и смятыми карманом комбинезона. Целый день протаскать их там, конечно было не самой хорошей идеей, но Сынмин хотел подарить их так. Нагретыми солнцем и сердцем, потому что карман на самой груди.       Он романтик, да. Поэтому первое, что он сказал — привет, малышка, я нагадал на ромашке, что ты мне нравишься.       Чана прячет тень от соломенной шляпы. Но красную грудь — не спрячет ни что. Потому что Чан по обыкновению — без одежды. Только шорты из джинсы; шляпа, сплетённая из крупной соломы и шлепки.       Жаркий парень.       Ух как Сынмин бы его. Господь был к нему безжалостен, посылая такое испытание, но он его обязательно выдержит. Пройдёт с высоко поднятой головой и стоящим членом.       Но Сынмин искренне и не давяще ждёт намёка на то, что можно зайти дальше. Потому что свобода собственных действий заканчивается на свободе другого.       И он Чана хоть и хочет до ломоты и жара, как от теплового удара, но не настолько, чтобы валить и трахать прямо здесь. В тракторе, на котором его подвозят до дома.       Однако спустя время, Чан говорит тихое — Подвезу тебя, соловей, но до речки. Искупаемся?       Чан ожидаемо — покраснел.       Покраснел и Сынмин, отвечая уверенное — у меня нет с собой плавок.       И получая не менее уверенное — у меня тоже.       Чан абсолютно ужасен, отвратителен и бесподобен, когда дело дошло до действий. И Сынмин теперь страдал. Потому что стоило только озвучиться этой фразе, стоило только назвать его соловьём, как всё. Башню снесло. Крыша потекла.       Он сам потёк.       Они реально доехали на тракторе до нагретой августом речки, разделись — Чан не оставил на себе ничего, кроме кожаной нити с металической табличкой — и окунулись.       Сынмину было хуево. Его мотало и, блять, Чан посадил его к себе на спину и поплыл. Его спина была крепкой, надежной, и Сынмин обязательно будет дрочить сегодня.       — Надеюсь, ты сделаешь вид, что не чувствуешь мой вставший член.       — Ты уверен, что хотел, чтобы я этого не знал?       — Я уже ни в чём не уверен. Меня катает голого, голым, мой деревенский краш-тракторист, — Сынмин цепко держится за шею и молится. Всем коровам и добрым бабушкам, чтобы пережить этот вечер и не трахнуть самого ахуенного парня на деревне.       — Честный соловушка, обожаю, — в темноте лета, плавают два обнажённых и свободных тела. Наслаждаются каждой секундой и временем. Чан восхительно мягок и смел.       Виновата ли ночь, или харизма Сынмина, которая наконец победила смущение Чана, но это было так хорошо.       — Ты же не будешь завтра прятаться и делать вид, что ничего не произошло?       — Я буду краснеть и глупо смеяться.       — То есть, как обычно?       — Ага, — Чан вынес его на руках, Сынмин обтёр полотенцем.       Сегодня стало переломным моментом, и уж теперь Сынмин возьмёт в свои руки намного больше. Позволит больше. И скажет, и сделает. Осталось только пережить эту ночь в возбуждённом бреду, потому что Чан был с ним слишком честным и открытым.       А Сынмина такое косит похлеще разжаренной красной груди.       Следующее утро прошло тяжело.       Потому что Чана не было с ним в постели, но Сынмин на шаг ближе к тому, чтобы это исправить. Сегодня он снова сорвёт ромашки, снова положит их у сердца и дождётся вечера, чтобы встретить своего любимого тракториста, который обещал, что всё будет как обычно.       За исключением того, что у них есть теперь воспоминания ночи, где они ходили купаться голыми на речку. За исключением того, что Сынмин вчера дрочил на образ и ощущение, на мысль о том, что ему разрешили быть так близко.       — Малышка, ромашки сказали, что я тебе тоже нравлюсь.       — Какие всезнающие цветы. Залезай, соловушка, — Чан не надвигает шляпу на глаза, поэтому Сынмин видит в них восторг.       — Да, потому что их хозяин самый замечательный и трудолюбиво их выращивающий. Заводи кроху и поехали.       Чан делает как велено, кладя руку Сынмина себе на колено, говорит, для равновесия. И какого такого?       — А если я буду звать тебя ромашкой?       — Для тебя, малышка, я буду кем угодно.       — Тогда Ким Сынмин.       — Ты ужасен.       Чан смеётся в голос, в самый заливистый яркий и вкусный голос. И Сынмин отвратительно влюблен в этот скачущий кадык, в сжимающуюся на его колене руку, в Чана. Да, он влюблен в него, сидя так тесно к нему, близко. Находясь до безумия, его личного и интимного безумия, вплотную.       Потому что места всегда было мало, но у них был жалкий сантиметр. Он всегда спасал. Но теперь его не было, и Сынмин чувствовал.       — Хорошо, тогда продолжай звать меня, как звал. Мне нравится, просто решил пошутить.       — Шутки это хорошо, — держит руль одной рукой, и это пиздец как заводит.       — Хорошо, да? Ага.       Сынмин задумал пакость. Глупость. Безрассудство.       Сынмина откровенно провоцировало голое тело. Он не животное, чтобы набрасываться на кого-то, кто нравится, поэтому сначала прощупывает почву тупой шуткой. Ведь ему сказали, что шутки — это хорошо.       — Я скажу триста, — начал говорить, переводя взгляд с красивого заката на красивого Чана, — и отсосу у тракториста. Норм?       Чан заметно краснеет с уже краснющей груди, потому что та беспощадно облапана солнцем.       — Да, соловушка. Хочешь сделать это здесь?       — И сейчас.       Чан послушался просьбы, останавливая трактор в пустоши поля. Тут никого, ведь все разошлись по домам и семьям, и только двое сумасшедших влюблённых творят определенное бесстыдство.       Кожа горит. И Сынмин — тоже. Чан. Они горят от солнца, от чувств и возбуждения.       — Мне действительно можно?       — Робеешь?       — А если напугаю? Чан-а, я не хочу показаться уж слишком двинутым, понимаешь? Я хочу продолжения, — Сынмин хочет молиться. Хочет создать веру, чтобы исповедываться в тесной каморке о жадности. О грубости и огне, который разгорается каждый раз, стоит только подумать о Чане.       Его погибель.       Его мечта и свобода.       — Мы продолжим, я обещаю. Соловушка, а пока — садись, — грудь горит красным. Горит смущением, загаром и спаленной кожей. Чан не знает, что такое спф, поэтому тихо шипит сквозь полные губы, потому что руки Сынмина добрались до него.       До его тела.       О котором говорил так много. По которому пускал слюни.       В тракторе неудобно, тут коробка передач упирается в спину, руль грозит стукнуть макушку, но плевать. Сынмин сделает то, о чем якобы шутил. То, что представлял каждую ночь в перемешку с глупыми свиданиями на закате. В перемешку с разговорами на ромашковых полях.       Благоговение. Желание.       Сынмин стянул джинсовые шорты и не нашел под ними больше ничего. Только колом стоящий член.       — Удивлён?       — Ты ждал.       — Надеялся.       Чан гладит его волосы и блестит улыбкой, что абсолютно ужасно дробит Сынминово сердце.       — Соловушка, не томи, кого же ты испытываешь.       С придыханием и жаждой. Чан ломается вместе с ним в тесном тракторе, пропитанным запахом сена и сухой земли. Нагретого металла и резины шин. Глиной и сорванными неосторожно стеблями сорняков, что разрослись на ухабистой дороге.       Внутри всё пылает.       Пылает грудь Чана. Щёки Сынмина. И уши.       Сынмин наконец касается его языком. Наконец трогает влюблённо руками, расползаясь по коленям взволнованной лужей.       — Ты лучше любой фантазии, знаешь?       — Знаю. Но я бы с удовольствием послушал с какими такими фантазиями ты меня сравниваешь.       Чан смеётся хрипло и низко. Потому что его голос сейчас во власти Сынмина. Он надвигает на свои глаза соломенную шляпу и видно только его закушенные в улыбке губы.       — Не покажешься мне, малышка?       Господь не милостлив. Вера — беспощадна.       Его малышка, его Чан, его деревенский краш — бог. Который берёт его сердце и заводит как ебучий мотор адовой машины.       Нельзя так смотреть и гладить его за волосы. Нельзя подносить к себе ближе и прятать в собственной соломенной шляпе.       — И как я тебе сейчас? — Чан красный, он сгорает. Всем телом, от груди до ушей.       — Я хочу никогда не вставать с колен.       — Ох, но тебе придётся, соловушка, — нежное касание к заполненной щеке. — Как же ты будешь меня трахать на всех поверхностях, находясь просто на коленях?       Сынмин не понимает, как в нём умещается одновременно неловкий флиртушник и дьявольский совратитель. Это косит. Это даёт ему ещё сто поводов никогда не отпускать его.       Никогда не переставать ждать его к закату на шумном тракторе, забирающим с полей. Никогда не прекращать говорить о любви и глупостях, которые приходят на ум, стоит только увидеть опять обгоревшую грудь.       — Мажься ты кремом, дубень. Я ж потом тебя трогать не могу, когда ты как сваренный рак.       — Не ворчи, я знаю, что тебя это заводит, — Чан неуклюже прикрывается ладонями, не касаясь, потому что ну реально больно.       — Не дави на мой член кинками.       Сынмин принципиально ведёт вечерами Чана к себе, чтобы с утра намазывать его спф. Потому что кожа у этого балбеса сексуального — лезет нещадно. Очень нежный. Сынмин хочет его беречь.       И трогать.       Стоя на полусогнутых, на коленях и лёжа.       Сынмин никогда не перестанет радоваться той свободе, что получил в этом месте. Рядом с этим человеком.