Sex, drugs, etc.

На обочине автотрассы, в такой глуши, Нам Гю чувствовал себя охуительно жалко.

      Ну кто мог бы ему помешать? Ни возгорающийся капот, ни плавящиеся колёса, ни убогое, износившееся покрытие, слезающее с помятых дверей – всё это уже не волновало юношу. Эффект от эйфоретиков давал ему ощущение, словно чьи-то детские руки били его по щекам, надеясь, что он проснётся от этого идиотского сна, где в свои двадцать два года он — полный неудачник с кучей долгов, где его чёртово авто превращается в печку, где его жизнь стала пепелищем надежд. Ну и кто мог бы ему помешать, когда он здесь, в горящей тачке, топит своё горе в опиоидах? Ему было бы уже всё равно, как его назовут: эгоистом, нытиком, слабым.       Гю никогда не представлял своего будущего, но и свою смерть тоже почему-то не мог вообразить. Не мог придумать обстоятельства, при которых он действительно мёрз бы в земле, а на его могилу приходила бы мама в фасоне классического маленького чёрного платья, скупо осматривала сорняки, выросшие вокруг надгробья, высокомерно задирая подбородок, и оставляла бы маленький букет оранжевых гиацинтов на эпитафии. И всё же, даже это представление казалось таким далёким, настолько чуждым и не имеющим к нему отношения, что всякий раз, когда он представлял это, его покидал сардонический смешок. Ну кто мог бы ему помеша…       — Эй, чувак!

Да блять.

      Оконное стекло, чью поверхность омывали мутные разводы, медленно опустилось вниз с характерным механическим звуком.       — Да?       — Мужик, ты застрял?! С тобой всё в порядке?!       Интересный вопрос. В порядке Нам Гю был в последний раз очень давно. Ну, в последний раз, наверное, он был счастлив, когда на станции метро в Сеуле сковырнул закладку.

Он медленно кивнул.

      — Ты можешь выйти?! Открой дверь!       Окно угрожало вот-вот треснуть под напором незнакомца и испещрить лицо водителя колотыми и режущими ранами. Тогда его план осуществлялся бы весьма проблематично.       Су Бон был ошарашен полной апатичностью водителя. В один момент он стал думать о том, что его оппонент просто строит из себя дурачка. Слова его чеканились с агрессией и неопределённым беспокойством. Никогда не называвший себя эмпатичным юноша впервые так рвался помочь кому-то, кто явно не хотел помощи.       — Да, я могу выйти.       Черты чужого лица, так и норовившего всунуться в щель между дефлектором и опущенным стеклом, смягчились от его утвердительного ответа. Наконец он отпрянул, вздыхая с облегчением.       — …Но я не собираюсь.

И вновь эта морда.

      — Почему?! Бро, ты горишь в машине!       Незнакомец, чьи волосы напоминали фиолетовое соколиное гнездо, с особым усердием стал дёргать ручку двери.       — Я ведь сказал, я в порядке.       Парень лет двадцати четырёх, чьи ногти были нелепо окрашены в разные цвета, напоминая Таноса с его дурацкой рукой бесконечности, изобразил на своём вытянутом лице неверие. Этот имбецил вообще понимает, что происходит? Может, он слабоумный?       Резина колёс пустила чёрный дым и едкий запах.       — Твоя машина горит!       Да неужели? Вот бы этот чудик удивился, узнав, что этот костёр развёл сам владелец машины, щедро полив бензином капот.       — Я не против. Сегодня довольно холодно.       Незнакомец, мягко говоря, охуевал с таких спокойных и чётких ответов. Он не видел никакого смятения в глазах оппонента: абсолютное спокойствие и уверенность в столь курьёзной ситуации.       — Ты совсем сдурел?! Тебе жить надоело?!

Боги.

      — В чём проблема?       — В чём проблема?! Ты горишь! Чувак, вылезай из тачки, я отвезу тебя в город!       — Я хотел согреться.       Занимательный диалог. И продолжался бы он дальше, если бы до нарушителя аудиенции Нам Гю с самим собой не начало доходить, что он причастен к инциденту с горящей машиной.

— Ты… сделал это?

      Наконец его острый взгляд упал на канистру поблизости, с горла которой от незакрытой крышки на соседнее пассажирское сиденье выливалась радужная патока. Водитель же безразлично пожал плечами.       — Зачем ты поджёг машину?! Чувак, в чём твоя проблема, на кой хер совершать поджог, который ты не можешь потушить?!       — У меня есть огнетушитель.       — Так используй его!       — …Нет?

Какой идиотизм.

      — Какого хуя, мужик?! У тебя две жизни, что ли? Выбирайся отсюда, пока я не выбил стекло.       Незнакомец предупредительно вхерачил локтём в стекло, заставив Гю поморщиться.       — Послушай, послушай! В этом нет смысла. Колёса сожжены. Аккумулятор сгорел. Этой тачке конец, парень.       Энтузиазм к спасению медленно угасал из-за отсутствия реакции. Незнакомец сбавил тон, который так бил по ушам вначале.

— Ты можешь спастись, если выйдешь.

Ещё бы.

      — А потом что?       — Что потом? Я отвезу тебя в город, чувак! У тебя машина застрахована?!       — Послушай... Как тебя зовут?       Лицо незнакомца отразило замешательство, он помедлил, прежде чем назвать своё имя.       — Су Бон.       — Послушай меня, Су Бон. Я не могу оставить эту машину здесь, это может навредить кому-нибудь. Это моя проблема. Уходи.       — Чувак, что?! Нет, я не оставлю тебя здесь гореть!       В очередной раз Су Бон дёрнул ручку двери, но тут же отдёрнул руку от обжигающего ABS-пластика.

— Послушай меня, парень. В этом нет смысла. Я не хочу, чтобы ты пытался мне помочь. Просто иди домой.

      Су Бон отпрянул от окна, заметно потускнев. Как можно спасать человека, который не хочет, чтобы его спасали? Ему, может, и стоило вызвать полицию, пожарных или скорую, но почему-то его смартфон так и лежал нетронутым в кармане.

Какая нелепица.

      Эта ситуация была окрашена в серый цвет. Не тот, которым затягивает сентябрьское небо в моросящий день, или который свойственен сеульским дорогим квартирам или отелям, сдаваемым посуточно. Он бы нёс в себе дурацкий эстетизм и минимализм. Это был тёмно-серый цвет, напоминающий водостоки. Напоминающий соотношение пять к семи и номер девять-один-один. Абсолютную пресыщенность просторной квартирой, в которой некому создать шум и гам.       А в чём, собственно, заключалась необходимость быть нужным кому-то? Нам Гю и не хотел, чтобы его спасали. Впрочем, и винить Су Бона он не мог, глядя ему в спину. Какими обвинениями он мог бы запятнать совесть добродушного самаритянина, щедро раздающего шансы на жизнь, чтобы не признавать свою собственную причастность к смерти от асфиксии в горящей машине? Быть может, он мог бы всё исправить, будь он менее труслив и более жалостлив к себе. Истинно жалостлив, ведь жалостью к себе нельзя назвать невысказанные терзания. Жалостью к себе была бы попытка спастись, поддержать этот нелепый диалог и подлить масла в огонь, дав повод фиолетовой качерыжке спасать горе-водителя. Но он был слишком слаб и горд, чтобы позвать на помощь. Слишком жесток к себе.       Раздался щелчок. Су Бон обернулся.

Из машины вывалился тяжело дышащий Нам Гю.