Капля чистого золота

      Тишина удивительно звонкая. Наполненная слезами детей и страхом матерей, она блаженно незыблема. А их тандем скрепляет беспомощная ненависть отцов и мужей. И, кажется, никто не смеет нарушать это чуткое ощущение умершего прямо на глазах будущего.       Резные деревянные створки ворот церкви распахиваются со скрежетом. Гулким, таким громким в этом совершенном, почти сокровенном безмолвии. Таком, что, кажется, накрыло весь мир и заставит этих людей молчать намного дольше, чем они то представляют сами.       Сорвавшаяся капля крови гулко разбивается о мраморный камень, которым изложен пол. Оттуда она уже не смоется никогда. Как и с меча. Как с рук. А Лололошка выходит на паперть, оставляя за собой разрушенные в дребезги молельни.       Вдох не получается полной грудью. Ребра, кажется, сломаны. Впрочем, все уже закончилось. И можно сделать не просто вдох, а даже пару. Почти роскошь. И даже взгляды его не пугают. Уж точно не эти. В прочем, глазами он их все равно окидывает. Безразлично, даже без сочувствия.       Обувь тихо отбивает каблуками по ступеням. Одна, вторая, третья… Лололошка благодарит несуществующих богов за то, что он не оступился. Меч фамильярно заменяет трость. Никто и не обратит его внимания на то, что за ним тянется сверкающий опороченной божественностью след. Людям будет сложно такое забыть.       — В вашей церкви нет больше бога, — голос выходит хриплый, но его достаточно, чтобы быть услышанным. — Ни в церкви, ни в иконах, ни в сердцах. Знать бы людям, что их боже ни в жизнь, будь то свою или чужую, не стал бы прикладывать руку к помощи нуждающим. Но ведь они верят. Верят… До чего смешное чувство.       Может, он тоже хотел, чтоб в него верили.       Снова начать шаг дается с трудом. Перед ним расступаются, почти убегая. Прячут детей за спиной и смотрят так, как будто бы он дикое безумное животное, скалящие зубы. Но Лололошка даже не поднимает меч. Тот оставляет за собой тонкую полосочку крови на брусчатке позади.       Какой-то ребенок всхлипывает, что-то, кажется, про безжалостного демона. Но замолкает он еще быстрее. Матери слишком чутко сторожат, чтобы этот демон не обернулся на их семью. Никто не сможет скрыться от его карающего лезвия. Бог не смог, а они лишь смертные. Лололошка не будет их переубеждать. Он собирается лишь уйти. Далеко. Слишком далеко, чтобы появиться тут вновь.       Но сначала еще шаг.       Он слышит первый шепот, осмелившийся проклянуть его. Тихо так, но от сердца, с почести безумной души. От тяжелого мужского сердца, у которого он забрал веру. Защиту, как они думают, блаженство после страданий и честный суд.       После и в другой стороне поддерживает. Но стоит покосить взгляд, как все вновь замолкает до звенящих, как детские слезы, тишины.       Лололошка благодарен за то, что ему не мешают уйти. Но все, что он мог сделать, он уже совершил — спас. Больше людям от него ничего не надо. Ни слов, ни извинений. В прочем, он знает, что скорее всего они не снесут храмы. Так ведь легче. Легче верить. В липкие, будто свежая грязь, слова, в терпкие сладкие обещания и сны. В слова чужих людей, что подводят за руку к иконам, написанным на холсте как сладострастное письмо во имя людской придури.       Зато этот мир не умрет.       Лололошка все равно знает, что он сделал правильно. Отходит дальше, чтобы никого не задеть. А уже потом махнуть мечом. Тот тихо скрежетнул, разрубая не просто воздух — пространство. Брежь в Пустоту трепещет будто на ветру. И именно туда уходит богоубийца. Скрывается, как скажут позже, позорно сбегая. Но Лололошка лишь возвращается домой. И трещина вскоре пропадает, будто ничего там и не было. Только люди так все равно не скажут.